Когда взойдёт солнце

С той ночи прошло уже две недели. На дворе прочно установилась солнечная ясная погода, и солнце играло в морских волнах, пробивалось сквозь пыль и грязь окошек бедных кварталов и таких же пыльных окон городских учреждений, весело заглядывало в светлые и чистые окна богатых домов. Солнечный свет дробился и сверкал на гранях хрустального графина с вином, и пробки, которой он был закрыт, на хрустальных рюмках и фужерах, на золотых узорчатых ободках изящных фарфоровых розеток, тарелочек и блюдец с разнообразными закусками, и блюда с фруктами; на золотых ручках ножей и вилок, на серебряных чеканных кольцах салфеток, и отражался бликами в глазах Мори Огая, смотревшего на своего дорогого гостя. Он подумал, что приход к нему именно этого человека является добрым знаком, и решил принять его по высшему разряду, со всем пафосом, на который был способен, так, что можно было подумать, он принимает у себя члена императорской фамилии. Он возлагал на встречу с племянником Фукудзавы очень большие надежды, сильно обрадовавшись, что с ним захотел встретиться Куникида, с дядей которого он почти утратил надежду на примирение. И даже подумал, что Куникида посетил его для того, чтобы прозондировать почву по этому поводу. А Куникида и сам удивлялся, почему ему самому не пришло в голову просить Мори о встрече, без подсказок Сасаки. Он ведь и правда раньше работал где-то в месте, связанном с правительством, с опытами, ещё там с чем-то... Нет, вот напишет этот материал, сдаст, и наконец ей сделает предложение, пусть она говорит что хочет. — Куникида-кун, ты так давно уже у меня не был, — Мори отпил из хрустального фужера вино. — Я не хотел вот так сразу заваливать тебя вопросами... — Да, Мори-сенсэй, спрашивайте, — Куникида обрадовался, что светскую часть разговора, состоявшую из малозначащих фраз по поводу качества блюд и напитков на столе, можно будет окончить, и наконец возможно будет обменяться с Мори информацией. — Ну что ты, Куникида-кун, какой я тебе сенсэй, мы же с тобой можно сказать, ровесники! Зови меня по имени, не нужно этих церемонных обращений, тем более... — Мори сделал паузу, — мы с твоим дядей... — Встречались, — перебил Куникида, — или думаете, если меня интересуют женщины, то я не понимал что у вас происходит? Вы же сами сказали, мы почти ровесники, и я прекрасно понимал, что между вами было, и это ваше с ним личное дело. Только я не понял, из-за чего вы его бросили, он до сих пор жалеет, что так вышло. Красивое лицо Мори исказилось, рука дрогнула, и вино из его фужера нечаянно выплеснулось ему на светло-серую брючину. Лицо его пошло пятнами, он огорчённо охнул и попытался поставить фужер на стол, но промахнулся и не глядя случайно разжал пальцы, не донеся его до стола. Тонкий звон осколков заставил Мори побледнеть, и зажать свой рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Куникида вскочил со стула, он был в страшном смятении, что из-за его слов хозяин дома попал в такую неловкую ситуацию. — Простите меня, Огай-доно, — произнёс он взволнованно, — я не хотел сказать ничего такого, чтобы... Мори, пытаясь прикрыть пятно салфеткой, остановил его жестом руки, и смущённо заикаясь, попросил подождать его здесь, пока он исправит последствия «маленькой неприятности», и умолял Куникиду никуда не уходить. Куникида смущённо отвёл глаза и опять присел на стул. Ох уж эта современная привычка носить европейскую одежду, по поводу которой всё время ворчит его дядя. Сам-то он ходит в юкате, а вот Мори с его светлыми брюками, как и у самого Куникиды... Едва журналист упомянул о своём дяде, у Мори, вольно раскинувшемся на стуле, заметно выпятилось в брюках то, что не принято показывать гостям. Конечно, при таких обстоятельствах и рука дрогнет, и посуда разобьётся... Интересно, сколько он стоил, этот фужер? Красивый, гранёного богемского хрусталя, дорогой наверное. Да и остальная посуда здесь явно кричит о своей немалой стоимости. Он встал, обошёл стол, стараясь не наступать на осколки фужера. Почему никто не спешит убирать, в этом доме нет слуг? Он внимательно оглядел ещё раз весь этот пафосный натюрморт, прицениваясь ко всему, что видит. Да, был бы здесь дядя, уже весь бы зашёлся от злости, что его невоспитанный племянник ведёт себя как торгаш на базаре. Но дяди здесь не было, и он мог позволить себе столь неприлично пялиться на многочисленные свидетельства чужого достатка, которого не было у них самих, так откровенно, будто он с диких гор спустился. Да, неплохо однако живёт президент Иокогамской пароходной компании «Мори корпорейшн», босс портовой мафии Мори Огай! Куникида понял, к чему был весь этот блеск и демонстрация знания парадной сервировки, прямо как у английской королевы, а этот инцидент с фужером выдал Мори с головой. Он хотел задобрить Куникиду, в надежде, что тот поможет им с дядей помириться. Журналист фыркнул. Как будто они сами не могут! Сами были когда-то вместе, и сами порвали отношения, но ни один ни другой, похоже, не забыли друг дружку. И Куникида не виноват, что это правда, и его дядя тайком вздыхает, глядя на фотокарточки Мори, и даже слезу один раз обронил, когда думал, что его никто не видит. Куникида прищурился — ну, с такими козырями, он точно вытянет всё что надо из Огая, пускай тот только вернётся! Он потихоньку вытащил из внутреннего, застёгнутого на пуговицу кармана пиджака маленький кисетик, и достал из него кольцо, которое намеревался вручить Нобуко, когда сделает ей предложение. Он ещё раз оценивающе посмотрел на него. Дорогой фамильный перстень. Она должна понять, что такие вещи просто так не дарят. Из глубины дома послышались шаги, а затем довольно приятный молодой мужской голос громко позвал: — Мори-сан, вы здесь? От неожиданности Куникида выронил кольцо, и оно проскользив по блестящему навощёному узорному паркету, докатилось до дивана, и Куникида кинулся за ним, пока оно не скрылось из виду. Оно закатилось под диван, и Куникида обошёл его и присел, нашаривая кольцо. Тем временем, в гостиную, где и был накрыт этот достойный приёма у наирафинированнейших европейских аристократов стол, быстрым шагом вошёл, словно на крыльях влетел, худенький мальчик с шапкой рыжих волос на голове, державший в руке чёрную европейскую шляпу. Он быстро огляделся, и не заметив присевшего за диваном Куникиду, подошёл к осколкам и лужице вина на наборном паркете пола и протянул свободную руку в сторону разбитого фужера, внимательно глядя на осколки и разлитое вино. Пальцы его протянутой руки засветились кровавым светом. Всё так же не замечая здесь присутствия другого человека, он стоял, и пальцы его полыхали уже нестерпимо ярко, так что было больно глазам. Куникида затаил дыхание в ожидании, что сейчас произойдёт. И больше всего ему хотелось слиться с диваном, чтобы не спугнуть этого уборщика с волосами цвета полыхающего пламени, под стать его ладони. И вдруг, в одно мгновение, и пролитое вино, и осколки взлетели в воздух, и повисли, будто заключённые в невидимую капсулу возле руки рыжеволосого, и хрупкий паренёк развернулся и «понёс» этот мусор по воздуху, даже не дотрагиваясь до него, прочь из комнаты. И что интересно, из этого «пузыря» ни единой капельки вина или осколочка стекла не вывалилось. Шаги уборщика замерли в отдалении, а Куникида продолжал сидеть, пригвождённый к месту увиденной картиной. Странные, однако, уборщики у Мори в доме! Наконец Куникида вскочил и подбежал к месту, где было перед этим разлито вино и лежали осколки. Паркет был издевательски сухим и чистым, словно ничего и не валялось на нём ещё недавно. Журналист остолбенело смотрел на то место, где пару минут назад валялся разбитый хрустальный фужер, уже начиная сомневаться, что он вообще разбивался. Он нагнулся, чтобы потрогать разноокрашенные досточки узорного паркета, и тут увидел ещё одну вещь, окончательно его запутавшую. На белоснежной, свисавшей до пола скатерти были бордовые винные брызги. Значит, ему не показалось. Тогда кто был этот паренёк? Именно паренёк, а не мальчик, Куникида это довольно хорошо успел рассмотреть, сперва приняв невысокого тощенького паренька за мальчишку, но его лицо не давало обмануться. Он опять услышал шаги, на этот раз это и правда был хозяин дома. Он вошёл, и слова извинений замерли у него на губах, когда он увидел гостя, согнувшись изучающего пол возле стола. — Что-то потерял, Куникида-кун? — вежливо заметил он, и осёкся. Расширенными глазами он посмотрел на то же самое место, что и Куникида. Он прочистил горло и, засмеявшись деланным смешком, произнёс: — О, молодцы у меня слуги, да? Не зря им деньги плачу. Видишь, Куникида-кун, как чисто убирают! И главное, не успеешь сказать, как уже убрали! Молодцы! Он неловко потоптался на месте, и тяжело сел, буквально упал на стул, где сидел до этого. Куникида сел туда, где сидел до того, как Мори нечаянно облился вином, а теперь, Огай сменил не только брюки, но и вообще весь костюм с элегантного светлого на не менее элегантный чёрный, с белоснежной рубашкой и тёмным галстуком. Они помолчали. Мори бросал испытующие взгляды на Куникиду и явно порывался что-то спросить. Наконец, он решился, и пробормотал: — Куникида-кун, а ты видел того, кто здесь всё убрал? — Видел, — усмехнулся тот, — интересный малый, такой яркий. А уж как чисто убирает! Одарённый? — Мда... — промямлил Мори. — Новенький, мой воспитанник. А он прямо при тебе убирал? — Ну, не совсем, — Куникида засмеялся, — он меня не видел, у меня кое-что упало, и закатилось за вон тот диван, — журналист указал подбородком. — А вы ему при гостях запрещаете, Огай-доно? — Да, — Мори мялся, не зная как выйти из положения, — но раз он тебя не видел... — А как его зовут, Огай-доно? — опять влез Куникида, нутром чуя, что то, зачем он пришёл, было уже где-то рядом. Плевать, что нельзя публиковать. Узнать хотя бы что это такое, а там он сам разберётся, как подать жареные факты. Мори, казалось, очень обрадовался такому ответу, даже вздохнул облегчённо, закрыв глаза и откинулся на спинку стула. Он проглотил вязкий комок в горле, и вымученно улыбнулся, вытирая со лба испарину. — Вам плохо, Огай-доно? — обеспокоенно спросил его Куникида. Мори опустил глаза. Он так задержался с переодеванием, потому что его самого задержала Коё. Она незаметно подошла сзади и стала ласково перебирать пряди волос Огая, пока он переодевался. — Коё-сан, помоги мне пожалуйста, — попросил Мори, — я не хочу заставлять ждать своего гостя. Он повернулся к ней. Она, высокая, почти с него ростом, встала перед ним, положив ему руки на плечи и в карих глазах её плясали хищные огоньки. — Зачем сюда пришёл этот писака? — злобно зашептала она. — Чего тебе надо от него? — Коё-сан, дорогая, — он взял её руки в свои, ловко снимая их с плеч, — ну зачем бы мне был нужен представитель прессы? Она презрительно блеснула глазами: — Любой тебе и не нужен, а вот конкретно этот... Ты думаешь, я не знаю чей он племянник? Или нет, лучше так — ты думал, я не видела, на чьи стишки ты дро... Мори закрыл ей ладонью рот. Глаза его стали жёсткими, он прошипел: — Ни слова больше! — А то что? — с вызовом вздёрнула голову она. — Слушай меня внимательно, если тебе твоё хозяйство лишнее, то мне как бы плевать. Но Озаки Коё никогда не была и не будет подстилкой! Одну дурочку Ёсано я ещё могла потерпеть, надеялась ты её бросишь. Но делить тебя с этим писакой... Отрежу! Она злобно сжала губы, резко развернулась, при этом больно стукнув Мори по ноге ножнами своей катаны, и быстро ушла, шумя своими одеждами. По коридору она шла, от злости дороги не видя, и поэтому просто не заметила, когда натолкнулась на что-то, присевшее на корточки под стенкой, споткнулась, и едва не упала, обрушив всю свою ярость на человека, сидевшего в помещении в шляпе. — Ты чего здесь расселся, болван неотёсанный?! Шляпу в доме надо снимать, да ещё перед женщиной, где тебя учили?! Человек поднялся. Стоя он был Коё чуть выше уха. Он снял шляпу и теперь мял её в руках, глядя из-под ярчайшего оттенка пламенных кудрей каким-то потухшим взглядом голубых глаз. Коё остановилась, вглядываясь в это создание, и внезапно узнавая. Так вот это кто! — И давно ты живёшь здесь? — задала она вопрос уже более спокойно. — Чуя, кажется? Тот кивнул, и разжал челюсти: — Уже почти две недели, Озаки-сан. Интересно, подумала Коё, а вслух спросила: — А почему ты сидишь на дороге, тебе больше негде? У тебя есть своя комната? — Да, — кивнул Накахара, — только там я не могу проводить тренировки, там не на чем. Он опустил глаза, потом поднял их и сказал: — А ведь Мори-сан обещал мне. А сам ни на чём тренироваться не даёт. Вот только сегодня я... — он опять замялся и опустил глаза. — Попробовал сам убрать мусор из гостиной. И у меня получилось. Он покраснел, и так мило потупился, что Коё даже умилилась про себя. Силы небесные! Да на что же нужен Мори этот мальчик, если он с его громадным потенциалом живёт в доме у Огая в качестве простого уборщика? Он не знает, чем парня занять, тогда как в своё время он ей все уши прожужжал про это рыжее создание, всё мечтая заполучить его в организацию. Что же случилось, если Мори, получив желаемое, абсолютно им не занимается? Неужто всё этот писака ему голову задурил? Коё покачала головой. — Ты в этом совершенно прав. Мори должен был давать тебе возможности и место для тренировок твоего дара. Но видишь ли, ему сейчас некогда. Но если хочешь, я могу попробовать помочь потренировать тебе твой дар. Тусклые как у больной собаки глаза вспыхнули такой радостью, что Озаки испугалась, как бы и её кимоно не загорелось от этой вспышки. — Вы правда можете, Озаки-сан? Она улыбнулась ему: — Можешь называть меня онэ-сан. Я же тоже рыжая, как и ты. Только ты повелеваешь огнём, а я всего лишь моим Золотым Демоном, но мне больше лет, чем тебе, Чуя, поэтому зови меня вот так, старшей сестрой. Я попробую научить тебя контролировать твой дар, как сумею. Она снова улыбнулась, улыбка была тёплой и искренней. Ей в какой-то момент и правда стало жаль этого мальчишку, обычного, из плоти и крови, что бы про него ни говорили. Он был совсем один в этом мире, и тоже, как и она, полюбил и был отвергнут. Но ничего, теперь у неё, кажется созрел план, как ей отплатить неверному Мори! И тот коварный удар ножнами по его ноге, это лишь самое малоощутимое из того как она его ударит, она даст ему в этом убедиться.

***

А Мори в это время пытался усидеть на стуле, хотя это у него получалось плохо. Слишком сильно болела нога, которую Озаки в сердцах задела ножнами своей катаны. Боже, как же болит! Он побледнел, и лоб его покрылся потом. Надо бы как-то спровадить этого Куникиду и посмотреть, нет ли там перелома, он же врач, если что, и без рентгена поймёт. — Огай-доно, — донёсся до него голос молодого журналиста, — вам плохо? Я могу вам помочь? — М-м, Куникида-кун, ты что-то спрашивал? — процедил сквозь зубы Мори, и не сдержавшись поморщился. — Огай-доно, вам точно не нужна помощь? Да какой же он надоедливый, этот журналюга. Если бы не его последние слова насчёт Юкичи... — Нужна конечно, Куникида-кун, ещё как нужна. — Мори скорчил весёлую улыбку. — Я бы очень хотел, чтобы ты кое-что мне объяснил. — Вам, Огай-доно? — прищурился Куникида. — Да, Куникида-кун, — фух! Вроде отпустило. Болеть стало меньше, и Мори снова обрёл самоконтроль. — Подскажи мне, будь любезен, ты можешь сделать так, чтобы... — Никто не узнал про вашего слугу? — нет, ну какая же отвратная у Куникиды манера, перебивать собеседника. Да и для журналиста это последнее качество. Хороший газетчик должен уметь слушать, а этот только со своими замечаниями лезет. Совсем никакой воспитатель из Фукудзавы. Хотя, надо признать, соображает парень просто на лету. —Хорошо, Мори-сан, но скажите мне, о чём конкретно я должен молчать, и тогда даже дядя не узнает о том, что вы держите у себя дома парня, играющего с силой тяготения, как с детским йо-йо. Куникида придвинулся ближе, и проговорил вполголоса: — Огай-доно, мой дядя однажды плакал, глядя на ваши фотографии. Я не знаю, чем вы обидели его, это ваше с ним дело. Но... Он посмотрел в глаза Мори. — Я бы ни за что на свете не хотел видеть эти слёзы снова. Он заменил мне родителей, и я не хочу, чтобы он плакал из-за чего-либо или кого-либо, именно поэтому я здесь. Мори сидел, потупив взгляд, он был потрясён. Юкичи плакал из-за него!И его племянник не тот человек, которого можно убедить в том, что ему эти слёзы лишь показались. Значит Юки тоже любит его, несмотря на то, что он видел. Эта русская тварь, прекрасная, как весенние сумерки и опасная и лживая, как зыбучие пески, сумела подставить его играючи, когда Мори заявил, что хочет порвать отношения с нею. Как же просто и глупо он тогда купился. Прощальный вечер завершился пробуждением в постели с Фёдором. И первое, что увидел Мори когда проснулся, был ненавидящий взгляд Фукудзавы, неведомо как столь своевременно появившегося там. Он помнил, как трескуче возмущался Достоевский, а Мори не мог и слова произнести в своё оправдание. Они с Фукудзавой только молча смотрели друг на друга, и в глазах у журналиста было такое бесконечное презрение, что Мори был этим буквально парализован. И он был уверен, что ничего у них с Фёдором не было той ночью, только объяснить он ничего никому не смог. Никто бы его не стал слушать. Юкичи просто ушёл, унося с собой свою боль, так и не сказав ни единого слова. А потом, придя на условленное место, Мори нашёл под камнем листок со стихом. * Осень пришла скорее срока, Опали листья на плакучей иве, Печальный ветер с ветками играет. Не проси меня больше петь никогда, Когда наступают сумерки мая. * Он тогда разбил свои кулаки в кровь о прибрежные камни, потом напился, как никогда, и ушёл к Ёсано. Он всю ночь проплакал у неё на коленях, и она гладила его по голове, как маленького. Потом он стал ходить к ней не только чтобы его пожалели, и даже стал испытывать какую-то привычную привязанность к ней, тем более, что их связывала общая работа. А потом всё изменилось с того момента, как к нему попал Дазай. Акико заняла его место в качестве доктора, переселившись в его бывший особнячок, тогдашний босс абсолютно сошёл с ума, и вскоре слёг, а потом и вовсе приказал долго жить, не без помощи Мори. Осаму ещё какое-то время пожил у Акико, а потом Мори забрал его к себе. Лживая русская тварь приползла с извинениями, и Мори, скрепя сердце сохранил с ней деловые отношения, но близко к себе больше никогда не подпустил. Слишком уж многое в прошлом их разделяло, и Мори и по сей день относился к Фёдору с осторожностью, понимая, что ссориться с ним опасно, но и приближать к себе снова человека, который кроме своей выгоды ничего вокруг не видит, и никого кроме себя не любит, тоже больше никогда нельзя. А вот Осаму абсолютно не хотел слушать никаких предупреждений по поводу русского. Мори знал, что он продолжает видеться с «дядей Фёдором», и что последний продолжает промывать мозги мальчишке, желая поссорить его с Мори, но никакие увещевания не помогали. Достоевский знал все слабые места Огая и Осаму, и бил в них без промаха, пока своего не добился. Теперь Дазай опять жил у Ёсано. Вроде и не на улице, но и не у Мори в доме. После своего вынужденного возвращения он заявил, что в дом к Мори он больше не вернётся, и что если тот хочет, чтобы Осаму не вернулся на улицу, то не должен настаивать на проживании Дазая в своём доме. Мори вспомнил тот разговор в смотровой дома Ёсано, который состоялся наутро после ночи, когда Дазая едва не похитили. Осаму спустился туда абсолютно настроенный против Мори. Он заявил, что больше не нуждается в няньках, и поэтому категорически не желает больше жить в одном помещении с Накахарой. Ну и что, что у них кое-что произошло этой ночью? У Мори, в конце концов, тоже много чего происходило, и не только по ночам. И вообще, если он не желает, чтобы доктор Ёсано очень расстроилась, да так, что от огорчения могла бы лишить Мори его мужского хозяйства, то Мори лучше не спорить, а сделать так, как удобно Дазаю. Иначе Ёсано придётся узнать, что она у него не одна, а реакция оскорблённой женщины всегда непредсказуема. И, да, вниманию Мори предлагается следующее — он должен запомнить, что у Дазая ни с каким рыжим ублюдком ничего никогда не было и быть не могло, и это не обсуждается. Мори тогда только рассмеялся на эти неучтивые речи, и скомандовал приготовить ягодицу для укола, успокоив, что это последний. Мори не обижался. Он не мог обижаться. Осаму был сыном его двоюродной сестры, о родстве с которой он старался не распространяться. Осаму он знал с детства, и после гибели его родителей почувствовал себя в ответе за мальчика, оказавшегося ещё и эспером, и воспитывал его как родного сына. Хотя этот сын абсолютно не хотел считать Мори отцом. Он даже дядей его не называл, и виноват в этом был только один этот чёртов русский. Это было большой болью и горем Огая. Семейным горем, грозившим перерасти в проблему всего города. Неуправляемый неподконтрольный племянник-эспер, обладающий всего лишь способностью нейтрализации любой другой способности своим прикосновением, он был беззащитен даже от укуса комара, как простой человек. Нечего сказать, хорошо отплатил ему Фёдор за своё освобождение из лабораторных застенков. Развратная тварь, готовая на всё ради собственной выгоды, которой он когда-то вот так бездумно доверился, а потом, когда услышал его предложение, то даже окаменел от ужаса, когда понял, кому он так опрометчиво отдал своё тело, и едва не отдал и душу. Этот человек, обладающий поистине страшной способностью, которую он не захотел использовать во благо страны, давшей ему приют от преследований советской власти, хотел теперь подарить её врагам Японской империи, этим американцам. Они наслали на их страну это радиоактивное проклятие, из-за которого мрут, и ещё будут умирать невинные люди. Мало того, он и его подбивал на то, чтобы Мори, обожающий свою страну, позорно бросил её в тяжёлый для неё момент, и сбежал, как крыса с корабля. Достоевский хотел провернуть это, пока оккупанты были ещё здесь, и Мори постарался сделать всё, чтобы это предприятие сорвалось. Мори до сих пор больно было думать, что тот, по ком он одно время с ума сходил, соблюдал только свои личные шкурные интересы, совсем не заботясь о том, как должен жить в Америке он, Мори, что бы он стал делать там, да и хочет ли он вообще покидать эту страну. Он тогда заявил, что Мори должен готовиться к эмиграции, самоуверенно полагая, что ему безоговорочно подчинятся. Он никогда до того не говорил, что хочет покинуть империю, наоборот, говорил о том, как ему здесь всё нравится, да насколько велика разница со страной, где он родился. Лишь потом, словно шило из мешка, вылезло, что на самом деле ему в этой стране не нравилось практически ничего. Ничего, кроме доктора Мори Огая, который вынужден был похоронить мечты о карьере профессора медицины после того «нечаянного» побега двоих подопытных из правительственного лабораторного центра. Преступная халатность, вот что было вменено в вину ему и его другу детства, Анго Сакагучи, который тогда еле выкрутился, да ещё и Огая вытащил, и сделал всё, чтобы сбежавших сочли мёртвыми. Много позднее Мори узнал от случайно проговорившегося Анго, что не он один был серьёзно ушиблен мошонкой этого прекрасного русского распутника, эта лживая тварь обещала не одному лишь Мори небо в алмазах с собой в постели, Анго тоже под его чары угодил. Бедный, бедный дурачок Анго! Он с самого детства был таким робким и стеснительным, что в итоге его можно было купить любой лестью, даже самой безыскусной. Да что говорить, если даже Мори купился на сладкие обещания, да и не только обещания. Кто знает, где и с кем обучался этот русский засранец такое вытворять в постели, но те кто с ним там побывал, со стыдом и восторгом вспоминали те счастливые минуты, проведённые с ним. Да и без постели, в беседе он всегда ловко умел подвести разговор к той теме, которая интересует только тебя, и притвориться согласным и сопереживающим, да так, что ты и заметить не успеешь, как будешь уже сам ему поддакивать, и в рот смотреть, ожидая новых великих откровений. Вот и с Дазаем так же вышло. Уж как Мори ни старался ограничить их общение, чтобы спасти мальчишку от яда, искусно вливаемого Достоевским в податливые юные уши, но непослушный племянник всё равно находил способ увидеться с этим чёртовым манипулятором. И ведь знал Огай, что если только Осаму попадёт в руки к этому оборотню, то племянника он потеряет, но некуда больше было его тогда спрятать от вконец взбесившегося старого босса. Да и думал, что ничего страшного не случится, если спрятать Осаму у Фёдора ненадолго. Получилось надольше, чем думалось, и Осаму привязался к обаятельной русской твари намертво. Какие цели преследовал русский, привязывая к себе мальчишку, Мори не знал, мог лишь только догадываться. Пожалуй, сотворить из парня свою молодую копию, обучив его манипулировать людьми, как сам умел, и похоже, у него это получалось. Стоит только вспомнить то, что Осаму сотворил с этим несчастным Чуей. Парень ходит теперь как в воду опущенный, хочет тренировать контроль над своим даром, но Мори пока не смог договориться о безопасном полигоне соответствующего размера для него. Мори понимал, что Чуя не знает куда себя деть, да ещё грустит оттого, что с ним вот так по-скотски поступили. И это в благодарность за спасение! Ему самому было больно слышать те слова от Дазая поздним утром в смотровой. Больно и за себя, и за Чую, и за то, что похоже, парня он потерял. Он узнал в этих действиях школу Достоевского. Использовать и выплюнуть! А когда опять понадобится, снова очаровать, обаять, окрутить, втереться в доверие и использовать тебя как угодно, и сколько угодно. Он поднял на Куникиду взгляд, и обнаружил, что не может чётко видеть своего гостя. В недоумении он провёл ладонью по глазам, ладонь стала мокрой. Мори невесело усмехнулся. — Ну что ж, теперь ты скажешь дяде, что я об этом тоже плакал. Он абсолютно несолидно шмыгнул носом, затем достал из кармана платок и высморкался. — Огай-доно, — Куникида положил руку на плечо Мори, — я тоже сожалею о том, что вы не вместе. Я не поклонник таких отношений у мужчин, но после вашего разрыва дядя ходит мрачный и всё время бесится. Я не знаю, как давно у вас это всё, но у него никогда не было женщин. У вас же, насколько я знаю, и сейчас есть любовница. Зачем вам играть чувствами моего дяди, или чувствами этой дамы? И эти слёзы, к чему они, если... Мори ухватил его за лацканы пиджака, и привстал, приблизив лицо к нему: — Куникида-кун, я прошу тебя, всеми богами прошу, сделай так, чтобы он меня простил! Куникида распрямился, взяв руки Мори в свои, и положив их ему на колени. Вот он, звёздный час! Проси, Куникида, Мори на всё готов, лишь бы ты помирил его с тем, кто ему нужнее всех. — Мори-сан, скажите, что вы знаете о взрыве в Секретной зоне восемь лет назад? Из-за чего она была разрушена? Мне сказали, что вы точно можете знать, что там случилось. Вы работали над подобным проектом, и вроде имели отношение и к тому тоже. Скажите мне это, и я скажу вам, как помириться с моим дядей. Мори опять высморкался. — Так ты говоришь, сказать тебе? Ты знаешь, я бы и рад был, но ты не по адресу обращаешься. К тому взрыву в лаборатории, где теперь Секретная зона, я был непричастен, я не работал над этим проектом, я был на фронте. Куникида покрутил головой. Ври, да не завирайся, Мори-сан. На фронте ты тогда уже не был, Куникида это точно знает. Сакагучи-сан, друг детства дяди и Огая-доно просветил его на этот счёт. — Огай-доно, вы уверены, что были тогда на фронте? — осторожно спросил Куникида. — Просто я помню, что вы тогда приходили к нам в гости, а я ещё... — Послушай! — взорвался Мори. — Ты напросился ко мне в гости, я надеялся, что ты переживаешь за своего дядю, а ты тут ходишь, всё вынюхиваешь, тебе что жить надоело? Я как дурак унижаюсь перед тобой, по полу стелюсь, а ты меня же в моём доме во лжи обвиняешь?! Вон из моего дома! Вон, сию минуту, или ты отсюда вообще не выйдешь! Куникида молча надел шляпу и произнёс: — Как угодно, Огай-доно! Он церемонно поклонился и вышел из гостиной. Мори налил себе вина в чистый фужер, залпом выпил до дна, налил снова и снова выпил, даже не чувствуя, насколько это вино было крепкое. Затем поднял руку, словно хотел швырнуть этот фужер об пол, но потом опустил её и налил и в третий раз. В этот раз он пил уже медленнее, и отпив половину, прошёл с фужером в руке к маленькому столику со стоящим на нём телефонным аппаратом. Подняв трубку, послушал гудок телефонной связи, а затем ухом прижав её к плечу, стал набирать знакомый номер, моля все высшие силы, чтобы он не изменился. Когда коммутатор щёлкнул, соединяя его с абонентом, и после нескольких гудков он услышал: — Алло, Фукудзава у аппарата. Выпитое вино добавило ему смелости и злости, и он заявил: — Фукудзава-доно, вы распустили своего племянника! Он пришёл в мой дом вынюхивать все тайны Портовой мафии, и если не хотите получить его по частям, то лучше сделайте ему внушение, иначе я своих ребят не удержу! В трубке молчали. Там было до такой степени тихо, что Мори недоумённо воззрился на неё пьяным взглядом и крикнул в трубку: — Э, Фукудзава-доно! Ты там оглох, или умер? Я кому здесь звоню? — Что ты орёшь, Мори Огай? — недовольно проворчали в ответ. — Это не телефонный разговор. Сегодня на нашем месте и поговорим об этом. Мори не верил своим ушам. Он хочет встречи! Неужели всё было так просто?! Его сердце затрепетало, как кроличий хвостик. — Во сколько? — Сам знаешь, во сколько, если память не отшибло, — сердито донеслось из трубки, и из неё понеслись частые гудки. Мори капризно повертел её в руке, оттопырив нижнюю губу. — Бросил трубку, — пьяно резюмировал он. Рука из-за его спины взяла у него трубку и положила на рычаги телефона, сказав голосом Куникиды: — Но всё же договорился о встрече. Мори повернулся к нему: — Ты не ушёл? — Я выполнил свою часть договора, — улыбнулся нахальный журналист, — что насчёт вашей, Огай-доно? Мори пьяно ткнул его пальцем в грудь. — Прийдётся, видно, тебе в подвале посидеть, Куникида-кун! На лице журналиста отразилось крайнее изумление: — Как в подвале? За что? Эй, Мори Огай, ты же добился чего хотел, и я тебе помог! — Это да, — Мори пьяно кивнул головой, — но надо. Он поднял палец. — Для првдопдобия! — пьяно пролепетал он. — А то не поверит! Куникида пожал плечами: — Нет, ну если ненадолго... — Этто звисит от твего дяди, — Мори пошатнулся и икнул, Куникида поддержал его. — Мори-сан, — заметил он, — вы в таком состоянии, что пожалуй нуждаетесь в сопровождении, и лучше лишним людям не знать о вашем месте на берегу. Вы когда встречаетесь? Мори повертел в воздухе рукой, потом опять икнул и упал на стул. Куникида только головой покачал, пробормотав сквозь зубы: — Как же быстро ты напиваешься, Мори-сан. Ладно, я и так знаю, во сколько, сколько раз я за вами подсматривал! Он слегка похлопал Мори по щекам, чтобы тот немного протрезвел, и тот возмутился: — Ты, писака, кого это ты тут бьёшь? Тот поднял его под мышки. — Давай, давай, Огай-доно, подымайся, и поедем к моему дяде, а то он прийдёт на бережок, а тебя там нет. Пьяненький Мори обрадовался: — Точно! Юки бует жжать, а мня ни бует! Нада еххать! Куникида взял его руку и забросил себе на шею. — Пошли! — скомандовал он, потащив Мори к выходу. Тот пьяно кивнул, не сопротивляясь, и таким образом они дошли до выхода из дома, где прошли под недоумённые взгляды охранников. Мори заявил, что они все сволочи, и что он никого не хочет видеть, и тем ничего не оставалось, как переглянуться и открыть перед боссом дверцу его машины, и не следовать за ней в сопровождении. Куникида усадил Мори на заднее сидение, сам занял водительское кресло. И когда они отъехали, в шею Куникиде упёрлось остриё и абсолютно трезвый Огай скомандовал: — Не оборачивайся! Куникида испуганно взглянул в зеркало заднего вида и встретился там с покрасневшими, но ясно и трезво смотревшими глазами босса мафии. — Ты что надумал? — Мори в упор смотрел на него немного расфокусированно, но жёстко. Куникида, когда-то бывший в своё время военным корреспондентом, быстро оправился от первого испуга, вгляделся в лицо босса мафии, и с ухмылкой осведомился: — Очухался? Быстро ты! Быстро пьянеешь, быстро трезвеешь, молодец, хоть перед дядей будет не стыдно. Он уже небось ждёт не дождётся, а ты весь пьяный. Зачем притворялся? Мори убрал скальпель, придвинулся к водительскому месту. — Ты не шутишь, Куникида, ты правда знаешь, где мы с ним виделись? Куникида усмехнулся. — Знал, и всё это время не выдал. А ты боишься сказать, кто этот таинственный Рыжий, которого ты используешь дома как уборочную машину из романа какого-нибудь американского фантаста. Мори повертел в воздухе рукой со скальпелем. — Видишь ли, Куникида-кун, ты и так слишком много видел. Ты не должен был видеть этого человека. — Но я его видел, и видел в деле, — резюмировал Куникида, поворачиваясь к Мори. — И что теперь, ты убьёшь меня? Мори опустил глаза, затем задумчиво почесал остриём скальпеля нос, и сказал: — Ну нет, я не хотел бы... Ради Юки я хотел бы попросить тебя сделать вид, что ты не видел ничего, но если ты... — Ладно, — Куникида хлопнул ладонью по рулю, — если ваш разговор с дядей закончится хорошо, а я уверен, что так и будет, то я не буду нигде ничего говорить о том, что видел, просто, — он посмотрел на Мори, — я и сам не знаю, что я видел, а непроверенную информацию никто печатать не станет. Особенно мой редактор. Они остановились, и Мори выглянув в окошко, обрадовался: — О, уже приехали! Куникида хмыкнул: — И дядюшка мой на месте, стоит как штык, — он покосился на Мори, и заметив как вытянулось его лицо, снисходительно усмехнулся. — Ладно, так и быть, иди Мори-сан, разбирайся. Я вас здесь подожду. Мори бросил на него взгляд исподлобья, но ничего не сказал, и стиснув зубы вышел. Фукудзава, нахмурившись, стоял под большой старой ивой на разбитых плитах приморского бульвара, и молча ждал, пока Мори выйдет из машины и подойдёт к нему. — Это там Куникида за рулём? — осведомился он. — Ещё на ремни его не порезал, алкаш чёртов? Ты какого здесь комедию ломаешь? Тебе делать нечего, к чему этот цирк? И ножик свой убери, ты кого пугать здесь собрался? Мори тяжело привалился к шершавому стволу. Поднял глаза, поймал ветку ивы, оторвал прутик с листьями и показал редактору. — Ещё не опали. Фукудзава в бешенстве сжал челюсти. — Чего ты хочешь, клоун? Ты говорил, что Куникида у твоих головорезов, а он, я вижу, жив-здоров и тебя сюда привёз. Зачем ты указал ему место? Мори посмотрел на него, взгляд его был спокойным и доброжелательным. — Юки, А5158 у меня, — произнёс он безо всякого выражения, поглаживая пальцами листочки, и замер, просто наслаждаясь произведённым эффектом. Фукудзава поднял брови домиком, лицо его вытянулось, и он изумлённо выдохнул: — Когда?!.. Мори довольно усмехнулся. — Уже около месяца. Дазая привёл, и сам явился. Фукудзава взволнованно прошёлся по разбитым плитам, засунув руки в рукава своей зелёной юкаты. Затем остановился и посмотрел на Мори. — Дазая? Он нашёлся? Тот кивнул. Фукудзава прислонился рядом к толстому стволу дерева и закрыв глаза, облегчённо выдохнул и проглотил комок в горле. Внезапно он почувствовал, как тонкие пальцы гладят его по щеке, и открыл глаза. — Ты что это? Тот усмехнулся: — Ты вспоминал меня, Юки? Подожди, не отвечай! — он быстро положил пальцы на губы редактора, предупреждая рвущиеся из них возражения. — Я хочу, чтобы ты знал, я не изменял тебе, это всё было подстроено. И в том, что Осаму сбегал, тоже виноват Фёдор, это он его подначил. Фукудзава посмотрел на него, и вдруг улыбнулся: — Я знаю, что ты был не виноват, ты думал, я такой дурак? Нет, я догадался, вы же не вместе с тех самых пор. Лицо Мори стало растерянным, он буквально задохнулся от догадки и схватил редактора за грудки. — Ты что, следил за мной?! Фукудзава отвёл его руки. — Куникида смотрит. Мори вскинулся. — Кстати, про то, что он видел. Он случайно подсмотрел образец в деле, и теперь требует, чтобы я рассказал всё. Но ты же понимаешь, что я не могу этого сделать, я подписку давал, так что... Фукудзава мотнул головой. — Поехали. — Куда? — не сразу понял Мори. — К тебе. Здесь невозможно разговаривать. Лишние глаза мне не нужны, да ещё такие. Отправлю его домой, и потом поговорим спокойно. Фукудзава зашагал к машине. — У меня и глаза и уши, много чего лишнего, — Мори едва поспевал за ним. Рука Фукудзавы рубанула воздух. — Я хочу его видеть, и это я не о Дазае говорю. Мори заскулил: — Ну Юкичи, пожалуйста, не иди так быстро, мне не угнаться за тобой. Фукудзава едва обернулся: — На руках не понесу, ты трезвый. Он открыл дверцу машины Мори, молча уселся на заднее сидение. Куникида изучающе посмотрел на него в зеркало заднего вида, хмыкнул и произнёс: — И тебе добрый день, дядя Юки. Фукудзава хмуро посмотрел на своего племянника. — Ты мог бы и сказать, что едешь к нему. Куникида хмыкнул: — Зачем, дядя? Сюрприза бы не вышло. — Можешь радоваться, твой сюрприз получился, не то слово, — буркнул редактор, подвигаясь, и впуская Мори сесть рядом с собой. — Куда прикажете? — осведомился Куникида, включая зажигание. — Ко мне, — сказал Мори, переглянувшись с Фукудзавой, и автомобиль тронулся в обратный путь. *** Дазай бесцельно слонялся по улице, небо опять затянуло тучами, собирался дождь. Дазаю было плевать на сырость и на тучи, хотя он только недавно оправился от портовой лихорадки. Ему было всё равно, дождь или солнце, день или ночь, и хоть снег пойди, ему тоже было бы наплевать. Не одинаково ли, как подыхать посреди улицы, когда никому нет дела до тебя, когда все окружающие только говорят, что ты им важен и нужен, но на самом деле... Дядя Мори... Этот вообще занят только собой и ещё этим своим ненаглядным Чуей. Этим мелким худым ушлёпком, который наверное от гордости лопается, что все его хотят, желают, дохнуть без него не могут, а всё потому что подыхают от страха, вот и тренируют без конца, чтобы он не терял своего контроля, и не прихлопнул их всех, как мух. Всё равно в особо сложных случаях они зовут его, Осаму, потому что ни любезный дядюшка Мори, ни красотка Коё не способны остановить Гравитатора, когда он взбесится. Дазай знает, почему. Приступы бешенства стали посещать Накахару после той ночи, когда Дазай уже думал, что его похитят, либо убьют. Эти люди, а он узнал, что похититель был человеком из Гильдии, не стали бы с ним особо церемониться. Ведь его способность действует, даже если Накахара без сознания, и нейтрализовать любого эспера можно всего лишь имея тело живого Дазая рядом. Живого... Он чувствует себя мёртвым с той самой ночи. Вернее с утра, когда ему сдуру взбрело в голову вспомнить слова своего духовного наставника, которые так поразительно совпадали с его внутренним убеждением, с его настроем и жизненным кредо. * Я сам себе идол, и сам свой кумир, И сам на себя лишь похожий, Веду себя — будто мне должен весь мир, И он мне действительно должен. * Никогда никому не подчиняться, ни под кого не стелиться, никого не любить, потому что в этом мире нет любви, нет верности, нету счастья в доверии кому-то. Доверять можно только себе, и никому больше. Так говорил ему Фёдор, и приводил такие убедительные примеры, что он не мог не верить. То, что говорил этот русский, переживший столь многое в жизни, только лишний раз было свидетельством того, что люди не способны в принципе ни на что доброе, и что само слово «добро» вообще абстрактное понятие. Раньше Осаму и не находил особого противоречия в этом, а если вздумывал противиться этим истинам, то только лишний раз получал тычок мордой в грязь за такую наивность. Но теперь эта схема давала сбой. Да такой большой, что Осаму никак не мог собрать себя и свои мысли в кучку, они разбегались как испуганные тараканы во все стороны от воспоминаний о той единственной прекрасной ночи, когда Дазай понял, что больше не свободен. Всеми силами разума он пробовал сопротивляться этому влечению, с ужасом замечая, как оно переходит границы простого влечения, перерождаясь в чувство. Этот мелкий ушлёпок, которого и от земли-то не видно, этот рыжий колдун, эта магнитная подушка, намагнитившая и его самого, такой грозный на тренировках, и такой милый и беззащитный в постели, он сводил Осаму с ума настолько, что ему после той памятной ночи, их единственной ночи, страшно хотелось повторения, и это его и пугало. И не с кем было поделиться, спросить как поступить, не у кого спрашивать. С Коё они никогда не были близки, да и она сама как-то больше благоволила к Чуе, как будто назло ему, а дядюшка Мори... Дядюшка Мори это была отдельная песня, вернее, любовный романс. После того как он помирился со своим старым писакой, ему вообще стало не до племянника. Да, они раньше не были особо близки, но сейчас Дазай был готов даже на то, чтобы у него спросить совета, если бы Мори не ходил как одурманенный этой своей грёбаной любовью. И ни за что в мире не признался бы парень в том, что страшно, бешено, до умопомрачения, до зубовного скрежета завидует им обоим. Завидует, потому что они снова вместе, а он не может быть вместе с тем, с кем хочет. Нет, они постоянно поддерживают контакт. На тренировках Рыжика. В тех случаях, когда сильно разгуляется способность Накахары, при активации «порчи», только Дазай мог бесстрашно брать его за руку, останавливая Гравитатора. Но это было всё. А Осаму, так опрометчиво давший понять, что ночь в постели с Чуей была ошибкой, теперь чувствовал, что страстно желает её повторения, и слова Учителя Фёдора, постоянно повторяемые им как заклинание, отчего-то не помогали. А Рыжему, казалось, было безразлично, Дазай с ним рядом, или просто механический захват, контролирующий его «порчу». Он всегда благодарил Осаму, глядя мимо него, абсолютно спокойным ровным тоном, как будто они чужие люди. И вот это и бесило. Впрочем, что было жаловаться, сам виноват. Так жаждал быть независимым, что профукал своё счастье, и от понимания того, что вернуть его хочется, но вернуть ничего нельзя, было совсем тошно. Когда они были с Чуей, он буквально умер и воскрес, и никогда он не пожалел бы об этом, если бы чёртов дядюшка не припёрся к ним туда наутро. Осаму просто на дух не переносил своего двоюродного дядю после того, что услышал от Фёдора. Тот ещё давно сообщил юноше, как бы между прочим, что дяде могла быть выгодна смерть его родителей из-за семейного наследства, и он сам был нужен Мори как прямой наследник семейного имущества, чтобы вступить во владение, не споря с законом, а когда вступит, то кто знает, сколько останется жить самому Осаму. Дазай чуть не сгорел от стыда и гнева, увидев глаза дяди, когда он выходил из их комнаты. Он так смотрел на них с Чуей, как будто они должны быть ему бесконечно обязаны за то, что он их здесь терпит. А сам, сам-то что?! Помирился со своим старикашкой, и небось визжит от похоти каждую ночь, да и не только ночь. Хорошо, что Осаму не живёт у него дома. Между прочим, дома его прадеда, который Мори столь прочно занял, как опекун Дазая, что его так просто и не выкуришь оттуда. Осаму вздохнул. Если б можно было вернуть всё обратно, и чтобы никто не знал, что они с Чуей вместе, а то всё это так по-дурацки вышло, что можно сказать они чуть ли не вывеску повесили о том, что у них произошло. Глупо, очень глупо и... стыдно. Да, Осаму мог изобразить, что его это не волнует, но это не значило, что его это и в самом деле не волновало. Волновало, и даже очень. И он теперь смотреть не мог на Рыжика, и больше всего желал бы как-нибудь уйти подальше от Мори и от Чуи, которого он при каждом удобном и неудобном случае подначивал и подкалывал. Порой так сильно, что Рыжий стискивал зубы, и видно было, что он на грани активации «порчи», но всё же он сдерживался. А Осаму потом сам плакал, когда никто не видел. Он не хотел обидеть своего Рыжика, но так уж получалось, что постоянно его обижал, хотя у него сердце заходилось от нежности к этой хрупкой огненноволосой фигурке. И чем сильнее было это чувство, тем больше хотелось сделать больно тому, кто его вызывал. — И скучно, и грустно, и некому руку подать, какое убожество! — отозвались на его настроение его же собственные мысли. Ах, мысли-мысли, как же вы правы! Видимо, совсем уже умом трогаться стал, если его мысли с ним говорят, а он их слышит. Хорошо, что Чуя не знает, а то посчитал бы, что Дазай спятил. На плечо легла тонкая рука в чёрной перчатке, и тот же голос, который Осаму принял за голос своих мыслей, произнёс: — И никому-то не интересно, что ты чувствуешь, и зачем тебе знать, как они себя чувствуют, если все заняты только собой, и никто даже чаю не предложит? Дазая развернуло как на пружине. На него из-под антрацитово-чёрных волос смотрели насмешливые фиолетовые глаза. А под этими глазами сверкал чистотой цвета белый пиджак, сильно смахивающий на военный мундир, но с навесными петлями, белые брюки, заправленные в мягкие высокие сапоги с отворотами и блестели чёрной кожей перчатки, скрывающие кисти рук, скрещённых на груди. — Фёдор! — Дазай бросился обнимать Достоевского. — Как я соскучился! Сколько мы не виделись? Где ты был? Я ждал, что ты появишься и возьмёшь меня к себе! Почему ты не приходил? Голос юноши сорвался от обиды. Он взял русского за плечи и заглядывая в глаза, словно несправедливо ударенный щенок, ожидал, что тот скажет. Достоевский всё так же стоял в картинной позе, чуть отставив ногу и с полуулыбкой смотрел на Дазая, явно обрадованный встречей, но не спешил его обнимать, равно как и убирать его руки со своих плеч. Никто не знал, что Осаму был одним из немногих, чьи прикосновения не были ему неприятны, и Фёдор подспудно наслаждался тем, что парень его трогает, и это не вызывает у Достоевского отторжения. И кроме того, Дазай один мог трогать его без опаски, ведь дар не действовал на Нейтрализатора. — Меня не было в городе, и когда я узнал, что с тобой случилось, мне было очень больно от того, что не мог помочь тебе в трудный момент, но я несказанно рад видеть тебя живым и здоровым, — улыбка главы «Крыс» стала шире. Врёт? Дазай и мысли такой не допускал. Он прижался к груди русского, и тот разомкнул скрещённые руки и наконец-то обнял парня в ответ, что тоже не было ему противно. Странно, но он, считающий Дазая одним из орудий для достижения своих целей, не испытывал к нему такого отвращения и пустоты, как к остальным людям, а с некоторых пор он стал испытывать к ним именно это. Он стыдился этого чувства к Осаму, и никак его не проявлял. Во всяком случае, именно этим объяснялось то, что когда он уже смог бы связаться с юношей, всё равно не спешил этого делать. Он должен оставаться для Фёдора только инструментом, и ничего более, так пусть поскучает, помучается, пусть изведётся без него, пусть попереживает, тем теснее захочет общаться, и тем скорее ему поверит, что бы Фёдор ни сказал. Так что к чёрту всё, что он чувствует. Дазай конечно, милый парнишка, и очень неглупый, но в руках Достоевского он чистая глина, буквально смотрит в рот, и каждое слово для него как откровение Божье. И то, что Дазай отвадил от себя Чую, тоже он тому причиной. Но исходя из наблюдений, шансы всё же остаются. Именно поэтому Фёдор сейчас здесь, и рядом с тем, кто поможет ему добыть отмычку от выхода наружу. Он выбрал нужный момент, и теперь готов нанести удар. Мори идиот, ему не следовало злить женщину, а тем более, двух женщин. Даже в китайском языке иероглиф «война» представляет собой двух женщин под одной крышей, и горе тому, против кого они объединяются. Поэтому он с дамами дела и не имеет, разве что чисто номинально. Что ни говори, мужчина мужчину всегда поймёт, как бы то ни было, а вот с женщинами... Ранят больнее пули, ядовитее кислоты их языки, а уж об их интригах сложены целые легенды, и что самое обидное, ведь все же правда! Он многому научился у них. Ведь в простой интриге часто сила больше, чем в атомной бомбе, куда больше. Да и в постели с мужчинами ему было легче быть в роли женщины. Проклятый особист лишил его даже ощущения желаний мужского пола! Хорошо, хоть ничего ему не отрезал. Но с мечтой о жене и семье Фёдору пришлось распроститься, с дамами он больше быть не мог. Отвернуло. Этот мальчишка ему чем-то напоминал его самого. И даже не внешне, нет, хотя глупыш, постоянно пытаясь походить на своего кумира, даже причёску носил схожую с Фёдором. Нет, он имел такую же природную сметку, быструю реакцию и склад ума у него вырисовывался похожий. Но этот мальчишка, хоть и сирота, жил всё же в своей стране. Он мог здесь жить, Фёдор не мог. Он бы как-то выжил и там, где родился, если бы не та белобрысая мразь. И дело было даже не в том, что Николай с ним сделал это, а в том, что сделал-то он это подло и без спроса. Да и какой мог быть спрос, когда Фёдору и в голову не приходило спать с мужчинами, он даже осуждал таких, и как и все в Советском Союзе считал их преступниками. Он и к чёрту на рога служить угодил из-за романа с любовницей генерала. Хорошо хоть не под трибунал, могло быть и это. А теперь... Теперь ему было бы всё равно, что о нём подумают. Главное было в том, что эти два глупышонка жить не могут друг без друга и даже не понимают этого, а значит его план сработает. Всё идёт великолепно, даже лучше, чем он задумывал, а это значит, что всё удастся, и он сделает ручкой этой чёртовой стране, провались она вместе со всеми хризантемами. Вот только если б можно было как-то только одну юную и прекрасную хризантемку сохранить для себя, он был бы совсем не против. Он понимал, что при его образе жизни сколько верёвочке ни виться, а конец покажется. На счетах на подставное имя у него накопилось немало всего, и он хотел бы это всё оставить не неведомо кому. Не Сашке же, в конце концов. Он конечно сейчас с ним вместе в одной шайке-лейке, но это только оттого, что некуда деваться. А так он бы давно бывшему командиру уже глотку перегрыз. А то и кое-что другое сделал, похуже, как у зеков там принято. Только то его и держит, что как прикоснётся к Фёдору, так больше не встанет, подохнет. Николай, тот похитрее поступил. Он дал ему с водкой наркотик, нивелирующий способность на трое суток, и вытворял с ним что душе было угодно, а так бы никто ему и подступиться бы не дал, и Гоголь это знал. Тем более, если Мори действительно обманет свою родную кровь, что он усиленно Дазаю внушал, и сам допускал, что это может быть и правдой. Мало ли что. У Мори теперь Чуя есть, он с ним не наносится, а Осаму... ну, Осаму конечно родственник, но кто его знает, что насчёт него думает Мори, если даже дома у себя не поселил. — Ты чаю хочешь, с твоим любимым печеньем? — глаза у Фёдора светились ласково, не то что у вечно насмешливого дядюшки, дьявол его бы побрал. Вечно Мори так разговаривает, как будто одолжение делает, что вообще рот раскрыл. Не то что с этим старикашкой своим вредным, который ещё и воспитывать лезет, будто Дазай ещё маленький. А Федя, тот добрый, он и пожалеет, и расспросит, и выслушает, и вот, печеньем любимым угостит, потому что знает какое Осаму любит. И вот так было всегда. На лице Осаму распустилась улыбка, он взял Достоевского под руку. — Если бы ты знал, как я соскучился по твоему чаю с тем печеньем! У моего дядюшки такого нет. — Ну ещё бы, — тонко улыбнулся Фёдор, — такое печенье контрабандисты доставляют не ему, а мне. Так что вот такой я выгодный друг! Осаму засмеялся и прижался к его плечу. — Ну я же с тобой не из-за выгоды, дядя Фёдор, я просто... — он замялся, — ну... Тот засмеялся в ответ, и пошутил: — Ладно, ладно! У нас с тобой полнейшие дружба и согласие, и на том и порешим. Пойдём, покажу тебе свою новую базу.