Когда взойдёт солнце

Юноша и человек в белой одежде, похожей на военный мундир, подошли к незаметной из-за кустов узкой двери в стене какой-то будки и человек в белом протянул руку, чтобы открыть её, но тут же отдёрнул. К ручке был привязан кусок серого солдатского сукна. Фёдор побледнел как мел, и постаравшись чтобы Дазай не увидел, быстро сорвал кусок тряпки с ручки, и нажал на пару рычажков, открывая хитрый механизм двери. Он приказал парню быстро прошмыгнуть внутрь, и проскользнул туда же сам. Дверь закрылась, человек с серым летним плащом, переброшенным через руку, ухмыльнулся стоя за кустами и потёр левое веко с тонким шрамом поперёк него.

***

Озаки Коё была очень довольна. Её задумки все удавались как нельзя лучше. Чуя на тренировках был великолепен. Она подсказала Мори использовать в качестве полигона для тренировок разрушенные доки, чтобы снести их полностью, для того, чтобы потом осуществить в дальнейшем их полную реконструкцию. И для города это было бы очень выгодно, никаких затрат на снос, а уборкой мусора и его вывозом занималась компания «Mori corporation», а значит босс Портовой мафии опять-таки был не в проигрыше, поскольку городские власти ему за это должны были отвалить кругленькую сумму. Дазай помогал Чуе в зачистках территории порта от строительного мусора, и Коё видела с каким особым удовольствием они уничтожали места своего временного обитания. Их юные лица прямо пылали воодушевлением. Вот и вчера они как раз были на очередной зачистке, где Чуя работал и вместо машины, разрушающей сносимые развалины, и вместо бульдозера, сгребающего мусор в кучи и перегружающего его в грузовики. Дазай присутствовал для контроля и сдерживания. Коё прекрасно видела как старательно и неумело пытаются отводить друг от друга свои взгляды эти два юных и явно влюблённых существа, и её раненое сердце воспаряло от внутреннего удовольствия, что не только ей так плохо. Они ходили вокруг да около, как больные зверята, не понимающие, что только рядом друг с другом им будет хорошо и легко, и провожали друг друга взглядами полными затаённой тоски, думая что никто этого не видит, а она подумала о том, что это ещё не всё, далеко не всё, что она может сделать с этими двумя молодыми дурачками, когда примется за этот вопрос всерьёз. И вот сегодня, когда начало темнеть, она решила не откладывать всё это в долгий ящик, и навестить свою старую и заклятую подругу Ёсано Акико. Она чувствовала настоятельную необходимость открыть ей глаза на то, почему же у Мори за последнее время образовалось так много дел, что они уже целый месяц не давали ему посетить Ёсано с целью заняться с нею постельными удовольствиями. Сказать, что доктор Ёсано была поражена, означало не сказать ничего. Она взбесилась настолько, что Озаки еле-еле удалось её успокоить. Она сначала хотела наброситься на Коё, потом наконец поняла, что в том, что редактор крупнейшей Йокогамской газеты Фукудзава Юкичи и босс Портовой мафии Мори Огай опять сошлись и теперь живут вместе, Озаки не виновата. Она такая же жертва Мори Прекрасного, как и Ёсано. Тем более, что никто не мешал Коё слёзно заверить лучшую подругу, что о том что их любовник общий, она якобы узнала только накануне, а не давно об этом знала. Очевидно, сцена потеряла в лице Коё видную актрису, потому что Акико очень скоро угомонилась, и стала рьяно утешать бурно рыдающую подругу. После того, как Озаки позволила побегать вокруг себя то с водой, то с успокоительным, она разрешила себя обнять и выдать план мести. Шикарный план, гениальный по своей простоте. Именно поэтому, несмотря на поздний час, был в срочном порядке сделан звонок Акутагаве Гин, чтобы пригласить к Ёсано её брата-подростка. А когда тот пришёл вместе со своей сестрой, то был с кнутом и пряником допрошен как следует, куда это он так старательно ходит за вареньем из сосновых шишек и разными прибаутками, которые он был большой любитель слушать. Мальчик не хотел рассказывать, но что такое был один подросток против троих решительно настроенных женщин, одна из которых была его старшей сестрой, а вторая вообще была известна как самая дотошная пытошница мафии. Против такого дуэта он не мог устоять, и признался, что часто ходит в гости к бывшему любовнику Мори, к которому и Дазай тоже ходит. Нет, нет, нет! Не надо так волноваться! Дядя Фёдор ничего им не делает! Ну, по крайней мере, Рю не делает. Он только его кормит печеньем и конфетами и другими сладостями, ну и разные истории рассказывает, и чаем поит. Вкусным, ни одна из присутствующих здесь женщин такого не заварит! Извините, но это правда. Нет, нельзя говорить, как с ним связаться. Нет, и не просите. Нет, он не скажет. Почему не знает? Он знает. Ну, не смешил бы он Коё своим по-детски нелепым поведением! Гин, которая вообще не знала о визитах брата к этому отступнику, зашипела как разъярённая кошка, когда узнала куда он захаживает. В конце концов, доведя мальчишку до слёз, они вытянули из него требуемое, а вытянув, отправились туда, где по рассказам Рю можно было найти вход в одно из бомбоубежищ, где обосновался король подземелий со своей шайкой. Постучав условным стуком, мальчишка злобно уставился на своих мучительниц зарёванными красными глазами и смотрел так, пока не защёлкали замки внутри и не показалась рыжая горбоносая рожа с хитро сощуренными глазами и квадратной челюстью, освещённая фонарём «летучая мышь», который держал в руке обладатель этой рожи. Пушкин (а это был он) сначала посмотрел на Рюноскэ, а потом на стайку сбившихся за ним женщин. Потом повертел в другой руке нож и прохрипел: — Вам что быть надо? За семь лет жизни среди японцев он так и не освоил толком японского языка и изъяснялся весьма коряво, но в общем-то понятно. Коё едва сдержала порыв хохота, Акико отвернулась, Гин закрыла лицо рукой. Коё ответила за всех: — Нам нужно видеть твоего командира, Фёдора. Тот ухмыльнулся, обнажив грязные зубы. — Его много кто хотеть. Вы зачем? Мори присылать? — Мори? — Коё усмехнулась в свою очередь. — Нет, Мори не знает, что мы здесь. Нам нужен твой командир. Мори нас обидел, — сочла она нужным пояснить для достоверности. Тот опять ощерился: — Если мой командир не любить Мори, это не значить он быть как защита. — Кто там, Пушка? — спросил голос изнутри. Спросил по-русски и ему по-русски же и ответили: — Да бабы тут припёрлись, твоего Мори прошмандовки. Хрен знает чего хотят, и пацана приволокли, того что к тебе варенье жрать ходит. Он наверно и выдал, сучонок! Фёдор выплыл из мрака убежища весь в белом, оглядел посетителей, усмехнувшись краем губ, и процедил уже на чистейшем японском: — Чем обязан, достойные госпожи? И как только Гин с перекошеным от злости лицом рванулась что-то говорить, он остановил её жестом, а затем, быстро нагнувшись к её уху, прошептал: — Ты хочешь, чтобы я разболтал о Мацумуре? Она тут же стушевалась и опустив глаза, схватила брата за руку и мигом растворилась в темноте улиц, даже толком не попрощавшись с подругами. — Ну, — повернулся Достоевский к оставшимся женщинам, — что ж, я надеюсь, вы не напрасно отнимаете у меня моё время. Пройдёмте, я могу уделить вам несколько минут и если вы меня не заинтересуете... — Я думаю вам, Фёдор-сан, это будет очень интересно, — поджала губы Коё. Фёдор хмыкнул: — Надеюсь, — и повёл их обеих по освещённым коридорам туда, где мог выслушать любой бред, с которым они сюда пришли. Он думал, что от этих куриц ничего интересного не услышит, он и так уже всё знает и про Рыжика, и про Дазая. Жаль, что они поругались, и это нарушает все его планы, но... Сам виноват, переборщил с внушением Дазаю кредо независимости. Но то, что он услышал от Коё через минуту, заставило его сердце трепыхаться от радости. Оказывается, они-то поругались, но чувства остаются. А значит, его план должен сработать, он просто не может дать осечки. Ах, Дазай, Дазай! Глупый ты ребёнок! Ты даже не представляешь, как же тебе повезло. Ты нечаянно встретил вот то самое, чего все в жизни ищут, да не все находят, а ты Рыжего послал на хрен только из дурацкого желания не зависеть от своего чувства! И что поделаешь, если твой возлюбленный, мелкий рыжий лабораторный гомункулюс — даже не человек, но разве тебя это остановило? И можешь рассказывать сколько хочешь, что ты к нему в постель прыгнул только испугавшись ночного похитителя. Ежу понятно, что это не так. А раз так, значит у Фёдора есть все шансы не просто смыться в Штаты одному, а прихватить с собой эту боевую парочку. Ну, берегись, Америка! С такими двумя боевыми единицами, как эти пацаны, Фёдор камня на камне от тебя не оставит! Хотя, если будешь хорошо себя вести, он ещё подумает. Он не пообещал Озаки ничего. Не хотел, чтобы она явно проявляла торжество, но не заметил, что сам не смог до конца остаться бесстрастным, уж слишком были новости хороши. Коё заметила, что Достоевского эти новости обрадовали. Похоже, он тоже задумывался о том, что она предложила. Что ж, у умных людей мысли сходятся, Коё знает об этом, и поэтому ей хорошо. Наконец она отплатит Мори так, как он заслуживает. Она ударит его по самому больному, и посмотрим как он из этого выкрутится!

***

— Фёдор, что случилось? — миндалевидные глаза Осаму в обрамлении длинных ресниц, словно два цветка с чёрными лепестками испуганно таращились на Фёдора, быстро закрывающего все замки на той двери, в которую они только что проскользнули. Руки сами лихорадочно крутили колёсики тяжёлой сейфовой двери, пальцы нашаривали рычажки, горло давил животный страх, а мозг, мозг понимал, что всё это всё равно бесполезно, если этот кусок шинельного сукна был действительно от той самой шинели. Да и вряд ли кто-то здесь, в Японии, станет разбрасываться кусками такой ткани, ведь никто кроме Сашки не знает про Николая. Но Сашка до такого просто не додумается. Он может и не относится к нему с надлежащим уважением, поскольку Фёдор у бывшего зека, живущего по тюремным понятиям, рассчитывать на абсолютное уважение не мог, но всё же и явного неуважения он выказывать Фёдору тоже не мог, боялся. Да и тупо это было для прожжённого зека, слишком просто. Он бы не стал так пугать, Фёдор понял это и ему стало ещё страшнее. Ведь если это не Сашка, то... Тогда это точно дело рук того, от кого он сбежал из Советского Союза. Для этого человека, если это и правда сделал он, тоже не существовало ни стен, ни запоров, и все эти механические действия, совершаемые Фёдором в припадке ужаса, не имели никакого смысла. Если Гоголь захочет, он будет здесь когда угодно, может быть он уже здесь, вон за тем вот углом? Или за этим? Мозг Фёдора был готов взорваться от страха. Он, прислонившись к стене, бессознательно завращал глазами, вглядываясь в полумрак подземелья. Он пытался найти там белесую, как привидение, фигуру своего бывшего командира, но кроме них с Дазаем в убежище никого не было. Юноша смотрел на Фёдора перепуганными глазами, и он закрыл свои глаза и мысленно скомандовал себе собраться. Ни к чему пугать мальчишку, он ничего не знает и не должен узнать. Только бы Гоголь его не тронул, только бы! И только бы Осаму не узнал, что с ним сделала эта тварь. Выходит, он здесь... Но как? Почему? Когда ему ждать нападения? Теперь придётся всё делать по ускоренной программе, и времени на раздумья нет! Спокойно, без паники, вдох-выдох. А теперь медленно открываем глаза, та-ак! Улыба-аемся... — Мальчик мой, я просто по всей видимости должен побольше гулять на свежем воздухе, а то у меня уже развиваются спазмы дыхания от недостатка кислорода. Достоевский постарался улыбнуться как можно непринуждённее, и у него кажется вышло, так как Дазай смягчил свой встревоженный взгляд, и сказал: — Ладно, Дос-кун, пойдём чай пить, — слегка пожал ему руку, и подождав, пока Фёдор пройдёт вперёд, проследовал за ним.

***

Озаки Коё, возвращаясь от Достоевского, вместе с Ёсано, всю дорогу злобно прохихикала, оживлённо обсуждая что сделает Фёдор с этими двумя дурачками. Затем они ещё немного выпили дома у Ёсано, представляя что будет чувствовать Мори при этом, а после Озаки ушла в дом к боссу, где у неё была своя комната, на правах наставницы Накахары. Она прошла в комнату своего подопечного, желая проверить, спит ли он. Чуя лежал, накрывшись одеялом с головой. При свете ночника было видно, как сотрясаются беззвучно его плечи под одеялом. Коё подошла к кровати и присела на краешек. Чуя мгновенно почувствовал это и плечи перестали содрогаться. Озаки положила руку примерно туда, где находилось плечо Накахары. Тот дёрнулся, будто его пронзило током. Из-под одеяла показалась голова с растрёпанными рыжими волосами. Он посмотрел на Коё, лицо его было красным и зарёваным. Обычное лицо рыдавшего мальчишки. Ну какой же он нечеловек? Коё вдруг ощутила укол в сердце, и прилив внезапной вины перед этим хрупким существом, которое тоже может испытывать боль, потому что способно из-за этого плакать. Она хотела ему сказать, что отомстила за его унижение, и что больше он не увидит Дазая, так жестоко отвергнувшего его, но Чуя всхлипнув, посмотрел на неё и сказал: — С ним что-то случилось, онэ-сан. Что-то плохое, очень плохое. — С кем случилось, Чуя? Коё не подала вида, что всё поняла, но изумилась про себя такому дару чувствовать на расстоянии, когда с тем, кто тебе дорог, что-то происходит, а ты знаешь об этом. Мало кто из людей умел такое, но чтобы этот человечек из пробирки? — С Дазаем. С ним что-то происходит, нехорошее такое, а я ничем не могу помочь. Он опять всхлипнул и снова разрыдался, уткнувшись в одеяло, но в этот раз уже громко, не стесняясь, что кто-то услышит. А Коё, справившись с первым приступом удивления, погладила успокаивающе его по худенькому плечику, и вкрадчиво пробормотала: — Но какая тебе разница, Чуя-чан, плохо ему или хорошо? Он же над тобой только измывается постоянно, глумится без конца. Ты радоваться должен, если его наказывает судьба, зачем же ты плачешь, он не стоит того! Чую словно подбросило на кровати. Он злобно посмотрел на Коё и воздух вокруг его тела засветился красным туманом. Коё похолодела. Что же она натворила? Если Чуя сейчас активирует свою «порчу», то горе ей, и горе всему городу. Его некому будет остановить. А губы Чуи уже произносили заветные слова активации: — О, дарители тёмной немилости... У Коё, владеющей Золотым Демоном, затряслись поджилки. Зря, ох зря выдал Мори Накахаре эту тайную формулу, экспериментатор фигов! И она в ужасе залепетала: — Чуя, Чуя, успокойся, я же ведь правду сказала! Он же не любит тебя, да и с чего это у тебя такие предчувствия, ничего с ним такого нет, тебе надо успокоительное принимать, ты совсем нервы себе разбил с этими тренировками, это для тебя тяжело, ты так устал... Уста, не успевшие договорить активационную формулу, замерли на полуслове, алое сияние начало угасать. Чуя сел на кровати, сгорбившись и поникнув головой, смотрел впереди себя невидящими глазами. Озаки присела к нему поближе, обняла за худенькие голые плечики. «Совсем как у девушки», подумалось ей. Если бы своими глазами не видела, как ломаются железобетонные конструкции и крошатся в прах камни и кирпичи, как сами собой собираются в огромные шары и словно перелетают с места на место горы строительного мусора, освобождая огромные площади, ни за что бы не поверила, что этот хрупкий мальчишка с полудетским лицом на самом деле — грозный повелитель гравитации и бог огня, способный двигать горы. И этот отвергнутый божок сидел сейчас с таким лицом, словно его побили. Он поднял глаза на Коё, взгляд его стал осмысленным. — Только не говорите мне, что я зря себя накручиваю. И не говорите, что его не стоит любить. Вы ведь тоже любите Мори-сана, а он вас нет, вот и всё. — С чего ты взял, что с Дазаем приключилась беда? — ушла от темы Коё. — Как ты вообще можешь определять, что творится с другим человеком? Чуя пожал плечами: — А разве вы не умеете? Я думал, у вас с Мори-саном так же. Вы разве не чувствуете что с ним, когда ему плохо? Коё удивилась, почему её подопечный говорит с ней в таком тоне. Хотя, какой собственно тон? Спокойно, спокойно, скомандовала она себе. Никакой это не тон, всего лишь простой вопрос, держи себя в руках, Коё Озаки, это твоя больная совесть заставляет тебя выискивать какой-то тон там, где его нет. Но почему же успокоить себя не очень-то и получается, почему? Ты хотела ударить Мори через Дазая, а Дазая через Достоевского, но получилось, что твои действия больно ударили в первую очередь по Накахаре и по тебе самой, великая интриганка Коё! Когда к ней ещё в прошлом месяце на рынке подошёл человек со шрамом и сказал с иностранным акцентом, что хочет переговорить насчёт Мори, она была заинтригована самой темой разговора, и поэтому согласилась. Но потом этот человек стал рассказывать факты уже выходящие за рамки разговоров о Мори Огае, но по-прежнему касающиеся его. И Коё спросив у человека с акцентом, откуда он столько знает про Мори, получила подтверждение своей догадки, что этот человек связан с тем самым русским, с которым у Мори когда-то был роман. Человек со шрамом и сам был русским, и знал столько, что Коё подивилась, как он при таких знаниях до сих пор ещё не призвал на территорию Империи Восходящего Солнца полчища всех этих коммунистов. Он и подсказал Озаки, незаметно для неё, то решение, которое она в конце концов и приняла, но подумала, что дошла до этого сама. Это и было целью человека со шрамом через весь левый глаз, который находился в Йокогаме уже полтора месяца, но до сей поры старавшийся никак себя особенно не обнаруживать. Конечно, у него были определённые цели пребывания здесь, но какими именно они были, знал лишь он один. Следует сказать, что кроме Озаки он встретился ещё и с красавцем-банкиром Кавасимой и его подельником и заместителем, контрабандистом Мацумурой и они обменялись деловыми предложениями, как всегда при встречах или переговорах. У Гильдии эсперов, имеющей штаб-квартиру в Сан-Франциско, с советской контрразведкой были свои тесные деловые отношения, так же как и с английским «Орденом часовой башни». Бедняга Достоевский даже не представляет, насколько плотно он обложен со всех сторон, наивно полагая себя хозяином положения, но бывший уполномоченный Особого отдела, а ныне штатный сотрудник Отдела контрразведки Министерства Госбезопасности Страны Советов подполковник Николай Гоголь, позаботился о том, чтобы в этот раз не давать ему ни единого шанса на побег. И хотя убегая Достоевский захватить никаких особо ценных бумаг с военными сведениями не мог, а быть ликвидатором на службе у японского правительства не захотел, у подполковника был насчёт него свой интерес. И был он сильнее, чем у прочих персон, имевших когда-либо в своей жизни чересчур тесные отношения с главарём «Крыс» Фёдором Достоевским. То, что он семь лет назад столь деликатно именовал «преступной страстью», у него не только не прошло, но превратилось в манию. Он должен был во что бы то ни стало найти Фёдора и больше его не выпустить из своих рук. Пусть тот попробует творить что хочет, но на то подполковник и агент Кремля, чтобы его пассия от него не вырвалась. Пусть даже он будет у него вечно сидеть на наркотиках, и вымаливать у Николая очередную дозу, но он будет принадлежать ему, и он будет для него столь безопасен, словно простой человек. Самый прекрасный человек, которым он в жизни обладал, и ещё будет обладать во что бы то ни стало. Всё равно ведь для всех Достоевский официально мёртв, и его никто искать не будет, он только мешает всем. И Гоголь устранит эту досадную помеху, забрав Фёдора с собой туда, где их не смогут достать. И пусть он хоть десять, двадцать, сто раз присягал своей стране и советскому народу, плевать! Он тоже человек, и у него в конце концов есть сердце, и не его вина, что оно украдено другим человеком, он тоже имеет право на счастье, пусть даже его обожаемый будет рядом с ним несчастен. Привыкнет! В конце концов, не так уж Николай и плох, раз после всего лишь одной ночи Фёдор сменил предпочтения. Значит, он сумел показать Федечке всю прелесть доселе неведомых для него удовольствий, потому что после у него больше не было ни одной женщины. Своё прекрасное тело Фёдор использовал как инструмент обольщения мужчин и Николай готов был своими руками разорвать всех, с кем переспал его ненаглядный. Хотя, при условии что Федя будет наконец принадлежать ему, Гоголь готов был простить всех этих недостойных, посмевших коснуться <I>его</i>. Гоголь сумел убедить своё начальство направить его сюда с заданием найти и обезвредить потенциального врага и изменника Родины, но он и сам готов предать этот кошмарный режим ради того, ради кого он вообще готов забыть весь мир, и отнюдь не в США, нет. Там слишком шумно, слишком людно, слишком легко их будет найти. Есть гораздо более тихие и удалённые места в этом мире, пусть не такие цивилизованные и не столь легко доступные, как Нью-Йорк или Йокогама, но зато малообитаемые и не столь отслеживаемые, как эти мегаполисы. Ему известно великое множество таких мест, где человек может всю свою жизнь прожить по поддельным документам, умереть, и так и не быть раскрытым, несмотря на окружающих его соседей. Если, конечно, проявлять надлежащую осторожность. Николай был в курсе, как давила на Фёдора обстановка этой страны, и ему и самому здесь не нравилось. Ну вот и уедут вместе, вдвоём, без сопровождающих. Николай трезво оценивал свои шансы, прекрасно понимая, какие чувства мог испытывать к нему Фёдор много лет назад. Никогда он не был красавцем. Да, черты лица его были правильны, но сам он в целом был невыразительным, как белый лист бумаги, и яркому красавцу Фёдору в подмётки не годился, за что всегда ему и завидовал. Не то, чтобы то, что он сделал, было символом торжества над красотой его, воплощённой усреднённости, но кто сказал, что такие как он, Николай, не имеют права на обладание такими как это чудо? Да и потом, у Федечки же совсем не было времени для того, чтобы оценить и понять его, Колю, Коленьку, прекрасного человека, светлого и справедливого, который безусловно достоин почитания. Так что может ещё и можно будет дать Федечке шанс на познание его душевной красоты и внутреннего совершенства, доведённого до гениальности. И Федя совершенно зря считает, что Гоголь ему испортил жизнь. Он не испортил, а только добавил в неё ярких красок, вихрем завертев молодого офицера в водовороте событий. Да и разве не открыл он в жизни капитана Достоевского новые грани, которых тому никогда бы не видать, если бы не эта страсть, пронзившая как пуля, сразив наповал, и на всю жизнь. Он больше не способен жить без этого человека. Когда тот пропал из приграничного гарнизона вместе с этим зеком, Николай пробовал застрелиться, но инстинктивно сработала способность, и пуля прошла по касательной. Он долго залечивал эту рану. Душевная рана так и не зажила. А потом его американские друзья из Гильдии дали знать, что в Йокогаме поселился какой-то его бывший соотечественник, и творит весьма некрасивые вещи. Гоголь не думал, что это может быть именно он, просто поехал на задание, но когда увидел, о ком идёт речь, подумал, что так и не сможет снова сделать выдох. Это была удача. Причём, самая большая в жизни. Наконец-то! Сбылось! Человек, образ которого все эти годы не выходил из головы, одна ночь с которым значила для Гоголя больше, чем тысячи других ночей, он не мёртв, он нашёлся, и он будет стонать под Николаем, как тогда, когда ему в первый раз было хорошо с мужчиной. Ведь и так же понятно, что было хорошо, с Николаем по-другому и быть не может. Тем более, что он был аккуратен, и сильных физических увечий старался не причинять, только засосы и лёгкие укусы, там он всё оставил в целости, хотя удовольствие получил неповторимое. Девственник... Как это было прекрасно, какой тугой и горячей была внутри эта прекрасная плоть, такая податливая под действием того наркотика! Николай прикрыл глаза, вспоминая другие глаза, прикрытые в любовной истоме. Он ловко совместил ингредиенты того яда, которым отравил Достоевского, убирая действие его способности, и заставляя испытывать адское телесное вожделение пусть даже и против воли. Любовь... Слащавая сказочка для глупцов. Её нет и никогда не было. И вообще, миром правят только секс и деньги, и больше ничего. Денег у него и так хватает, вот с сексом потруднее. Тяжело найти достойного себя. А Федя... О, да! Федя безусловно достоин того, чтобы заниматься с ним самым горячим и безудержным сексом, как с распоследней шлюхой. Шлюха для подполковника... Шикарно, словно название французского детективного романа. Подполковник Гоголь мысленно посмаковал эту фразу. Да, Достоевский шикарен, как никто другой, тут уж не поспоришь. После него все другие кажутся пресными, словно простая вода по сравнению с дорогим выдержанным вином, таким терпким, ароматным, бьющим в голову не хуже взрывной волны. Федя... Как же ты прекрасен даже в своей строптивости, даже в презрении к нему, Николаю Гоголю, агенту по кличке «Сфагнум», вполне соответствующей его способности скрытно перемещаться с места на место, подбираясь словно ползучий мох, захватывая собой пространство, оказываясь везде, так что даже невозможно понять сразу, где же он на самом деле. Гоголь сидел в кресле-качалке на балконе снимаемой им квартиры, и покачиваясь с закрытыми глазами, вспоминал ту самую ночь, единственную но такую жаркую, что наверное тогда само небо горело над ними. Ну да и плевать на всё, кроме Феди. Он уже дал ему понять, что он здесь, и что надо готовиться принять его достойно. Ведь не зря же Гоголь сюда явился, в эту страну, где его настоящий цвет волос был бы как сигнал принадлежности к его расе. Поэтому ему приходилось подкрашивать брови, ресКиева, и волосы, временно став брюнетом, и в таком виде он даже находил себя интереснее, чем прежде. Как знать, может и Феде тоже понравится. Конечно, акцент выдавал его, стоило лишь открыть рот, но ему и не нужен был образ безупречного японца. Он здесь был метисом с матерью-японкой. Вот же, япона мать, а не жизнь! Ну, да ведь он и не планировал здесь задерживаться надолго. Взять то, что и так уже однажды принадлежало ему, извиваясь от похоти и выстанывая рыдающим от желания шёпотом, чтобы Николай снова и снова брал его. И при этом даже не соображая что делает, и что с ним делают. И какая разница, позволительна эта страсть, или относится к разряду запретных, тут уж всё равно. Он тогда сделал то, что хотел, и сделает опять, и никто ему не помешает. Некому.

***

После чая с контрабандным печеньем Дазая как-то даже разморило. Он сидел, развалившись в удобном кресле, и думал насколько ему не хочется уходить отсюда в дом Ёсано. В нём каждый уголок напоминал о Чуе, о том позоре, до которого Дазай так неосмотрительно опустился. Если бы было какое-нибудь третье место, не дом Ёсано и не дом, где жил теперь его дядя, Дазай совсем был бы не против начать всё сначала, если только... Если Чуя его простит. Но весь фокус в том, что даже прощения попросить Осаму стеснялся. Хироцу ещё полмесяца назад рассказал, что в городе был снесён подчистую некий притон с подпольным домом терпимости в нём, и что ни осколков, ни других следов, указывающих на то что его подорвали, найдено не было, и взрыва никто не слышал. Этот бордель просто развалился сам собой, причём никто не пострадал, кроме хозяина, Тюленя Мишигаси, его тело нашли погребённым под обломками. Дазай тогда спросил, как выглядел этот хозяин, ведь Хироцу знал их наперечёт, он занимался сбором дани с таких заведений. Так Хироцу ухмыльнувшись ответил, что прозвище Тюлень этому толстяку дали недаром, и оно говорит само за себя. И Дазай понял, что это Чуя отомстил этому человеку за то, что он посмел с Дазаем сделать. И ни один, ни другой не признались в этом Мори. Конечно, трудно даже представить, что сделал бы босс Портовой мафии с содержателем притона, посмевшим так обидеть его двоюродного племянника. Ему никто ничего не рассказал, но и он не спрашивал. Ну был бордель, и нет борделя. Наверное уж слишком своим газетчиком был занят, да ещё своим оружием — Чуей. А5158... Боже! У него даже имени не было, просто опытный образец! Но вот вопрос, если Чуя нужен был только для опытов, то зачем было наделять его такой внешностью? Нарочно, чтобы Дазай мучился? Хотя, что это он, Накахару не создавали для того, чтобы в него кто-то влюблялся, изначально это была машина для разрушений ну и, может быть, уборки мусора если разрушать будет нечего, и скорее всего внешность подобрали случайно. Тем более, что разрушить любой дурак сумеет, вон Дазай, к примеру. Сам разрушил то, что они только-только начинали строить, лишь потому что строили настолько неумело и коряво, что все вокруг оказались в курсе этой постройки. И из-за зтого ложного стыда перед окружением, Осаму отверг то, что грело бы ему душу, да и не только душу. Но ведь и правда, стыдно же! Все знают, переглядываются, перешёптываются, пересмеиваются, косятся на них, и в глаза ничего не говорят, потому что боятся Мори, всемогущего Мори который и сам не святой. Но он так высоко стоит, что никто не смеет называть его теми непотребными словами, на которые обречены живущие в этом мире такие как Мори, как Дазай, любящие людей своего пола, а не бегающие по девкам. Вот это-то как раз не осуждается! Наоборот, если ты бабник, то это возводится в степень достоинства, хоть орден на ширинку цепляй, даже если ты ни одну из них потом не вспомнишь. — Фёдор-кун, — Дазай сонно заглянул в глаза Достоевскому, — а можно у тебя остаться? Не хочу к Ёсано, да и поздно уже. Фёдор вздрогнул. Лицо Осаму сейчас до такой степени напоминало лицо его дяди, что его даже дрожь пробрала. И слова были те же, только чувства были другими. Мори ему нравился, хотя любовью эта симпатия так и не стала, видимо Фёдору на роду написана неспособность любить. Хотя нагадала ему когда-то, ещё во время войны цыганка, когда войска проходили через Румынию, какую-то нежданную любовь к человеку своего пола младше себя, да ещё и при какой-то битве. Но он этим цыганским россказням всегда не очень-то верил, а тогда и вообще посмеялся. Он был большой любитель женской красоты, и о том, что она говорила по поводу благородного бубнового валета с другого края света не укладывалось у него в голове. У него до сих пор стоял перед глазами взгляд старой цыганки, скорбно покачавшей головой, и заявившей «домнуле капитану», что её карты никогда не врали, даже если показывали странные вещи, которые нельзя понять. Но ведь, и правда, не было в его жизни ничего похожего. Все, с кем ему довелось разделить ложе, были старше него, а Дазай не был блондином, как об этом говорили затрёпанные цыганские карты. Да и не было у Фёдора с парнем ничего. Он не спал с ним, избегал любых разговоров об интиме, относясь к нему как к младшему брату. Родной брат, который у него был, погиб в первые дни войны, под развалинами разбомблённого Киева, а глядя на Осаму, он представлял себе, что его Мишка мог бы вырасти таким же. — А разве о тебе не будут волноваться? — задавая вопрос, Фёдор еле сдерживал радость в голосе. Дазай фыркнул. — Ну и пусть! Да и не нужен я там никому, только всем мешаю. Я хочу жить у тебя, и мне кажется, они даже не заметят, если меня не станет, им всем вечно некогда. Фёдор подивился про себя удачному стечению обстоятельств, но знал, что во-первых, беспокоиться об Осаму всё-таки будут, а во-вторых, с недавнего момента ему дохнула в спину ещё одна угроза, о которой он уже почти и думать забыл. И если Осаму будет жить у него, то и сам Фёдор станет более уязвимым, так что лучше будет, если о нём станут побыстрее беспокоиться, а то ещё не дай Господи, к нему та белобрысая сволочь подберётся, и даже страшно представить, что может сделать. Хотя стоп! Нет, здесь есть один крупный плюс — Гоголь не сможет применить свою способность при Осаму, а тогда... Достоевский чуть не задохнулся от вспыхнувшей в нём надежды. Он сможет наконец-то навсегда отделаться от ненавистного особиста. Он открыл рот, чтобы ответить согласием, но тут засунулась бритая башка с рыжим клоком волос вместо чёлки. Оглядев обоих сидящих за столом прищуренными глазами, Пушкин процедил: — Командир, там этот пришёл, американец. Фёдор замер с приоткрытым ртом: — Так поздно? — изумлённо выдохнул он. — Как получилось, — раздалось из-за спины Пушкина, и он, слегка покосившись назад, отодвинулся пропуская в комнату Мацумуру. Дазай зыркнул на него, узнавая. Он не был знаком с ним лично, но недавно ему показали фото старьёвщика, который старьёвщиком и не был, и о котором ему следовало знать, как о потенциальном противнике. Тот тоже замер на пороге, увидев какого гостя принимает у себя глава Крыс. Глаза Мацумуры расширились. Вот это да! Нейтрализатор... Даже он не ожидал, что встреча будет такой скорой и неожиданной. И как же он здесь кстати! Фёдор повернулся к Пушкину. — Александр Сергеевич, я попросил бы вас проводить мальчика в другую комнату и выдайте ему бельё, пусть постелит себе и ложится спать, поздно уже.

***

У Пушки хитро сощурились глаза. О, он забожиться может, знал чем закончится! Принимать у себя племянника босса Портовой мафии это одно, а оставлять его здесь ночевать — совсем другое. Дело ясное, их командир хочет с Мори воевать. Иначе бы не лез на рожон, не приманивал пацана. Федька, конечно, трындец какой деловой, но это уже чёткий знак! А мальчонка-то — смотреть не на что, тощий какой. И сирота, к тому же. Не зря же он от родного дядьки сбегал. Только на хрена было Федьке, пока он в бегах был, даже на глаза пацану не показываться? Его так направил за пацаном следить, и направлять куда надо, только Сашка и сам не дурак, он надумал пацанёнка в тот блядюшник заманить, и задаток уже взял от Тюленя, хрен ли ему. Чем больше у Мори обида будет, тем же и лучше! Так вырвался, гадёныш, в самый неподходящий момент, и так и смылся без штанов, его даже оттрахать толком не успели. Командир, если бы узнал, и пикнуть Сашке не дал бы. Он с этим пацанёнком носится, как дурак с писаной торбой, хотя до беспризорной жизни допустил, вишь, хоть и ненадолго. Только на кой оно ему? Хочет чтобы Мори от Федьки и пылинки не оставил? Так добьётся! А уж он-то, Сашка, свой кусочек тоже ухватить постарается, пока есть такой случай, сладкий кусочек...

***

Достоевский взглядом проводил Дазая в сопровождении Пушкина, и повернулся к своему гостю: — Ну, Джон, — сказал он по-русски, — чем обязан в столь поздний час? Стейнбек открыл рот, чтобы сообщить о цели своего визита, но тут раздался грохот и придушенный вопль оттуда, где только что скрылись Пушкин с Дазаем, и Фёдор пулей рванулся туда, а Стейнбеку ничего не оставалось, как только побежать за ним. То, что он увидел, он потом не мог ни осмыслить, ни описать толком, так стремительно всё вышло. Фёдор залетел за угол и увидел там как Сашка жадно и грубо прижал Дазая к стене, и затыкает ему рот поцелуем, чтоб не орал, держа своей лапищей руки парня за спиной, а тот пытается ногами отбрыкиваться от него, но грузный здоровый мужик был всё же не по силам худощавому подростку, тогда как другая жадная лапа уже залезала юноше в штаны. Рядом валялся пустой деревянный ящик из стоявшего рядом штабеля ящиков, видимо, он и стал источником грохота, услышанного обоими, скорее всего Осаму попытался ящиком защититься от насильника. В один миг Фёдор сорвал с руки перчатку и ухватил Пушкина за загривок. Полыхнуло адским пурпуром. Пушкин, выпучив глаза, резко дёрнулся всем телом, а затем его сильно вырвало кровью, обливая ею Дазая, и он начал падать вместе с юношей, увлекая его на бетонный пол под тяжестью своего тела. Он привалил Осаму собой, и тот закричал, приваленный упавшим на него тяжёлым телом. Фёдор кинулся, пытаясь поддержать парня, попытавшись одновременно вытащить его из-под трупа своего подчинённого, но тот был слишком тяжёл для него одного, и Фёдор крикнул Джону, чтобы он ему помог. Тот активировал свою способность, и из тела Стейнбека полезли толстые ползучие виноградные ветви, которые добрались до Пушкина, и обкрутившись вокруг, отстранили от Дазая мертвеца, подвесив его этими ветками в воздухе, в то время как Достоевский выхватывал из-под него насмерть перепуганного Осаму. Джон спросил у Фёдора по-японски: — Куда его теперь? — Брось, — помотал головой тот, отпыхиваясь и прижимая к себе Осаму, который вцепился в Достоевского так, что не отодрать, и прижимался к Фёдору всем телом, дрожа и пачкая чужой кровью белоснежные одежды главы «Крыс». Толстые ползучие ветви разомкнулись, выпуская из своих объятий обмякшее мёртвое тело и втянулись обратно в тело Джона, словно их и не было, а мёртвый Пушкин плюхнулся на пол, в лужу собственной крови, забрызгав ею стену. Рука Достоевского без перчатки гладила трясущегося Осаму по голове и по спине, а того колотило крупной дрожью, и изо рта вырывались тяжёлое шумное дыхание и стук зубов. Стейнбек подступил на один шаг поближе к Фёдору, на котором Дазай буквально висел, и дотронулся до руки Достоевского, не касаясь Дазая. — Кто будет дольжен убират это тело? — спросил он Фёдора по-русски, довольно понятно, хотя акцент был сильным. Индеец по матери, он имел отца, эмигранта из Бердичева, и поэтому с детства знал русскую речь. Дазай покосился на Джона, услышав звуки чужой речи, а Фёдор крикнул куда-то вглубь коридоров: — Иван! Поди сюда, Иван! Послышались неуверенные шаркающие шаги, и в темноте неосвещённого коридора показался слабый свет. Постепенно приближаясь, он превратился в фонарь «летучая мышь», который держал в руке странный субъект с забинтованной макушкой, и льющимся из-под бинтов водопадом льняных волос длиной по пояс бредущему к ним человеку с явно европейскими чертами застывшего, как маска, лица. Он шёл, как заведённый манекен, смотря перед собой в одну точку, с замершей полуулыбкой на лице, где казались живыми только глаза. И когда Стейнбек проследил за его взглядом, то увидел что направлен он на Фёдора, и этот взгляд горел таким слепым обожанием, что Стейнбек даже поёжился от того, насколько абсолютным это обожание было. Этот человек вряд ли был психически нормален. — Иван, — произнёс Достоевский, — возьми вот эту падаль, и утилизируй. Ты знаешь как. Дазай даже не обернулся на него, и Иван оглядел юношу тревожным взглядом, и голосом, полным беспокойства спросил: — А что с господином Осаму? Фёдор ослепительно улыбнулся в ответ: — С ним уже всё в порядке, забери вот это и вымой потом здесь, — показал он подбородком на место гибели Пушкина. Стейнбек с изумлением наблюдал, как на лице бинтоголового расцветает самая сияющая улыбка, а потом он радостно машет головой и бросается оттаскивать за ноги тяжеленное тело. — Да не так! — воскликнул Фёдор, — Ну не тащи же ты, всё в кровище же будет! Брезент хоть возьми, что ли. И этого... попа позови! Пускай тебе поможет, а то он, сука, тяжёлый. Надорвёшься же, Иван! Эти слова, похоже, дошли до сознания бинтоголового блондина, потому что он поднял лицо на Фёдора, затем озарился светлейшей детской улыбкой, кивнул и отпустив ноги трупа, взял свой фонарь и скрылся с ним в темноту переходов. Фёдор прикрыл глаза, облегчённо вздыхая. Наконец-то. Он открыл глаза, погладил Дазая по щеке. — Осаму, ты можешь идти? Тот поднял на него несчастный взгляд и судорожно всхлипнул: — Больно! Джон деликатно кашлянул, и поинтересовался по-русски: — Можьно мьне таки дать помощь мольодой человек? Он намеренно пользовался тяжёлым для себя языком, так как знал, как ненавидит Достоевский всё японское, разве что, кроме Дазая. А английский Фёдор пока изучил не очень хорошо, и мог изъясняться на нём ещё хуже, чем Джон на русском. — Да, пожалуйста, — кивнул Достоевский, — возьми с той стороны, а я с этой, а там посмотрим что с ним. — Я сам, — попытался дёрнуться Осаму, но тут же со стоном стал оседать на пол, и Стейнбеку пришлось подхватить его, закидывая его правую руку себе на плечо, а Фёдор то же самое сделал с другой стороны. Они привели его в комнатку, где был лежак с матрасом, и положили Дазая туда. Достоевский осмотрел его, обнаружив большие синяки на лопатках и вывих левой ноги в колене, который им со Стейнбеком пришлось вправлять. Вот уж нет худа без добра, сказались уроки Огая по врачебному искусству, и через короткое время Дазай, уложенный на здоровый бок на чистую постель, со вправленным вывихом и уколотый обезболивающим, мирно засопел, пробормотав уже засыпая: — Сходил, называется, чаю попить... Оставив включённой лишь синюю лампочку ночного освещения, Фёдор и Стейнбек вышли в комнату, где на столе стояли неубранные остатки их с Дазаем чаепития, и Достоевский устало опустился на стул. Джон тоже присел на другой, не дожидаясь приглашения. Фёдор только чуть усмехнулся углом рта на такую бесцеремонность — американец, что с него взять, хотя оно и лучше, не время церемонии разводить. Фёдор поднялся и включил электроплитку, ставя нагреваться чайник. Повернулся к гостю: — Пить захотелось. Ты будешь? Тот усмехнулся. — Ты же помьнишь, я же чай не пью. — Помню, — кивнул Фёдор, и потёр лоб, — сейчас я для тебя кофе сварю, я его специально для ваших держу. И он открыл шкафчик, доставая турку и баночку с кофейным порошком. Через какое-то время они оба в молчании пили каждый свой напиток, задумчиво глядя в сторону и думая каждый о своём. — Спасибо за помощь, — произнёс Фёдор, делая глоток из своей чашки, и добавил, — вот зря ты чая не пьешь. — Кажьдый хочет любить своё, — пожал плечами Стейнбек, — ты рашен, любишь свой чай, мы живём ин Стэйтс, и любим кофе, — он отпил из чашки и заметил, — хорошо варишь! Если твой чай такой же вкусный, я хочью попробоват! Достоевский блеснул глазами, отставил опустевшую чашку, и стал кипятить воду для чая обоим. — На шьто он ращитывал, таки непоньятно, — подал голос Стейнбек, и Фёдор, увлечённо мывший чашки в раковине, вздрогнул и повернулся к нему. — Что, прости? — переспросил он Джона. — Я говорью, — Стейнбек . ему свою чашку, — на шьто ращитывал тот, которого ты убил? Этот поц отвёл парня совсем недальёко и всё же было бы слышьно. — Видимо, на физическую силу, — задумчиво сказал Фёдор, — думал зажмёт за углом и трахнет, а парень даже пикнуть не успеет. Джон махнул головой, соглашаясь с Фёдором. — Да, наверное, так таки и есть. Твой враг приявилься сюда. — Ты про Гоголя? — сощурился Фёдор. — Да, я знаю, вот! Он подал Джону вынутый из кармана кусок серого сукна. Тот взял в руки, осматривая полосу жёсткой, почти негнущейся ткани. Поднял взгляд на Фёдора: — Когда? — Перед твоим приходом, — Достоевский разлил чай по чашкам, — к ручке двери привязал. Он пододвинул к Джону сахар и печенье, американское контрабандное, самим же Джоном и доставляемое сюда в качестве кусочков его родины. Тот взял с видимым удовольствием. Надкусил, явно ностальгируя, и Фёдор подавил тихий вздох. Ему бы очень хотелось к чаю русских пряников с яблочным повидлом, да только такого здесь точно достать было нельзя, даже контрабандой. — Не знаю теперь, что делать, — Фёдор скользнул взглядом по лицу ночного гостя из Гильдии. — Я сильно рассчитывал на помощь Осаму против него, а теперь... — Он развёл руками. — Мальчик болен, а значит, уязвим. Мне его защищать надо, а я себя защитить не могу. — Пф! Ты всё преувельичиваешь! — заявил Джон, — я же видел тьебя в деле, ты быстрый, как мольния, чего боишься? Фёдор передёрнул плечами: — Отравленной иглы, например, знаешь, такой, которой плюются через трубку? Ты его видел? Говорил с ним? Тот кивнул. — Он хочет только тьебя. — Знаю! — раздражённо отмахнулся Фёдор. — И он может нам всё испортить. Чего он хотел от тебя? — От нас, он говорьил и с Френком тоже. Хотел тьебя, и всё. Хотел тьебя увозить. Не сказал куда. Фёдор на секунду задумался, потом спросил: — Френк знает, что ты пошёл ко мне? Джон кивнул. — Он мьне сказал, и я таки пришёл. Фёдор задумался ещё больше. То, что Фицджеральд прислал сюда Джона, означало только то, что Гильдия не в состоянии обеспечить ему безопасность. Значит, выход из положения прийдётся искать самому. Вопрос только в том, как? Он действительно зажат в угол, и его абсолютно некому защитить, а на нём теперь ещё и больной ребёнок, так напоминающий погибшего брата. У них и возраст был бы одинаковый. В сорок первом ему было пять лет, как и Осаму, и если бы не свидетельства уцелевших после войны соседей, Фёдор бы подумал, что его Мишку каким-то чудом занесло в Японию, а не убило при бомбёжке вместе с бабушкой, к которой мальчика вывезли на лето в солнечный Киев из вечно дождливого Питера. Как похожи оказались их судьбы, и их пристрастия. Только у Фёдора это вышло насильно, а у Осаму нет. И его ещё неокрепшее сердечко уже несвободно, тогда как Фёдор себя никак не хочет закабалять. Врали цыганские карты, как пить дать, врали. Наплела ему ерунды старая ведьма, и он правильно сделал, что не поверил. Никто ему не нужен, ни мужики, ни бабы, пускай себе лесом идут. Только этот мальчишка, до боли похожий на его Мишаню, Михал Михалыча, только он один имеет значение в этой жизни, и он его больше никому не отдаст.

***

За окном кабинета начальника Особого отдела по делам одарённых, Танеды Сантоки изредка проносились первые робкие жёлтые листочки. Вентилятор, вертевшийся под потолком в то достопамятное июльское утро, когда там мучился похмельем Куникида, в этот раз не работал. Не было надобности, наоборот, Танеда ворчал, что скоро печку прийдётся топить, октябрь на носу. Но действующие лица были те же, с той только разницей, что вместо Фукудзавы, в кабинете Танеды сидел другой посетитель. Поигрывая тросточкой чёрного дерева с золотым набалдашником, которая абсолютно ему была не нужна, и ради того чтобы её пафосно носить, специально придумав себе лёгкую хромоту, сидел напротив сверкавшего очками Сантоки банкир Кавасима, и мялся, не решаясь изложить при Куникиде начальнику Особого отдела ту просьбу, с которой он пришёл. Если бы он знал, с какой просьбой здесь находится Куникида, он был бы очень ею заинтересован, потому что была она очень даже созвучна с его проблемой. Наконец, Кавасима так красноречиво глянул на Доппо, что Танеда, заметивший этот взгляд, попросил Куникиду выйти. При этом он показал головой на соседнюю комнату, одновременно нажимая кнопку под столом от сигнала в кабинете Анго Сакагучи, своего помощника и даже заместителя, если это бывало нужно. Дождавшись, когда журналист выйдет, Сантока сцепил пальцы на столе, и посмотрел сквозь очки на Кавасиму. — Ну, и чем я могу быть полезен, мистер Фицджеральд? — обратился он к посетителю. — Вы простите меня великодушно, что перехожу сразу к делу, но у меня сегодня довольно необычный и тяжёлый день, и я попросил бы вас... — О, да, да, да! — замахал руками Кавасима, расплываясь в ослепительнейшей улыбке, делавшей его и так прекрасное лицо и вовсе неотразимым. — У меня к вам, Сантока-сан, одно очень незначительное дельце, знаете, такое малю-ю-юсенькое премалюсенькое, и вполне вам по силам, тем более, что помочь в этом случае можете только вы, и никто другой. Он замолчал, выжидающе глядя на Танеду, и тот воззрившись на него поверх очков, какое-то время рассматривал его. Затем хозяин кабинета решил прервать затянувшееся молчание, и весьма невежливо буркнул: — Ну? Банкир попытался опять улыбнуться, но под твёрдым взглядом Сантоки у него это не получилось. Тогда он вздохнул, покачав головой, мысленно посетовав на изменившееся к представителям его страны отношение в Японии после вывода оккупационных войск, и только набрал в грудь воздуха, собравшись сказать о цели своего визита, как дверь бесшумно отворилась, впуская в кабинет Сакагучи. Он вошёл, блеснув очками на Кавасиму, и подойдя к столу начальника, посмотрел на него, и получив в ответ разрешающий кивок, поклонился: — Здравствуйте, Френсис. Вызывали, Танеда-сан? — очки повернулись в сторону начальства, которое молча кивнуло, указав глазами на стул. Глядя на то, как усаживается Анго, Фицджеральд, он же Кавасима, скривился, но понял, что с этим человеком ему в этом кабинете прийдётся мириться, как с неизбежностью. Что ж, ладно, всё-таки не бумагомарака, как тот, кого выдворили из кабинета, а хотя бы специалист. Банкир запустил руку во внутренний карман, вынимая оттуда бумажник крокодиловой кожи с золотой монограммой, украшенной бриллиантами, и расстегнув его, вынул оттуда фотографию и выложил на стол перед обоими сотрудниками японского Отдела по делам одарённых. Танеда даже не пошевелился. Анго молча взял со стола портрет худощавого, средних лет блондина, ничего примечательного во внешности не имеющего, кроме тонкого, но заметного шрама, пересекавшего поперёк его левый глаз, да формы советского офицера внутренних войск с подполковничьими погонами. Он показал фото начальнику, и Танеда хмыкнул. Этот человек был им хорошо известен, они были предупреждены о его визите сюда, его ждали. Но он пока ещё не появлялся. — Но его же нет в Йокогаме, — Сантока снял очки и глаза его без толстых линз сразу стали выглядеть маленькими и беззащитными. Фицджеральд фыркнул. — Есть. Он давно уже здесь, только выглядит теперь вот так. И он вынул из бумажника другую фотографию, где Гоголь был брюнетом с гладко зачёсанными назад волосами и носил очки в золотой оправе. Сантока и Анго переглянулись. Может они и встречали этого человека, но не обратили на него внимания. Да, с возможностью маскировки они явно промахнулись, не подумали о ней. — Что у вас против этого субъекта, Кавасима-сан? — глазки Танеды превратились в щёлочки. — То же, что и у вас, Сантока-сан, — ядовито улыбнулся Фицджеральд, — мешает вести наш общий бизнес, только и всего, а кроме того, хочет вывезти из страны бывшего подопытного под индексом D3802. Что-то вы бледный сегодня, Сакагучи-сан, — обратился Френсис к Анго, лицо которого залила меловая бледность, когда тот услышал индекс названный банкиром, — неужели плохо спали ночью? Простите, молчу, молчу! — поднял он руки.— Я не имел в виду, что вам кто-то не давал уснуть, этого нельзя и подумать, глядя на вас. Вы всецело преданы работе и государству, и никогда не были, и не можете быть способны на должностное преступление, не правда ли, Анго-сан? Анго стоял, опустив глаза, подбородок его затрясся, губы побелели. Он поднял глаза на Сантоку и увидев вопрос в его глазах, выдавил: — Танеда-сан, прошу вашего разрешения срочно активировать код 499... Брови Сантоки полезли на лоб. — 499?! Ты хорошо подумал? — Да, — Сакагучи кивнул с неожиданной решимостью в глазах, — не смотрите на меня так, Танеда-сан! — взмолился он. — Да, он действительно жив, этот Френсис не врёт, я потом вам всё объясню, только разрешите задействовать его! Нам нельзя медлить, и так уже многое упущено... — Под твою ответственность, Анго, под твою ответственность, — медленно проговорил Сантока, сверля его взглядом и пытаясь разглядеть, что же заставило его подчинённого более трёх лет назад пойти на служебный подлог, и объявить умершим одного из опаснейших людей в Японии, а может даже во всём мире, суперкиллера Фёдора Достоевского?