Когда взойдёт солнце

Фёдор пробирался по вечерним переулкам, стараясь вжиматься в стены домов и избегая освещённых мест. Он только что собственноручно опустил в щель почтового ящика послание к Мори с сообщением, что Дазай у него. Парень был у Фёдора уже почти сутки, и он знал, что Осаму точно уже хватились. Он бы мог, конечно, позвонить из уличного автомата, но боялся, что его засекут быстрее, чем он закончит разговор, и даже не дадут времени выдвинуть свои условия. Осаму никогда не оставался у Фёдора на ночь после того, как его перевели жить к Ёсано, и Достоевский знал, что его ищут. Но поскольку попыток связаться с парнем Фёдор уже давно не делал, то и обращаться к нему не стали. Тем более, что он постоянно менял свои базы, и узнать где именно он сейчас, было практически невозможно, если учесть, что Фёдор почти не выходил из помещений. Фёдор зябко запахнул тёмную накидку, которую надел поверх своего кимоно, и надвинул шляпу на глаза. Он оделся сегодня как можно неприметнее, не так как одевался обычно. Наличие татаро-ордынских предков по материнской линии придавало ему схожесть с людьми этой страны, насколько было возможно, а шляпа, полускрывшая лицо, маскировала его вечером как нельзя лучше. Всё равно ведь некого было послать с этим письмом, не Ивана же, и тем более, не протестантского пастора Натаниэля, который совершенно недавно прибился к нему, уйдя из Гильдии после того, как бравые вояки Мори Огая уложили в кому его супругу. Вот и пришлось самому светиться на улице, одевшись как такой себе средний японец. В кимоно и европейской шляпе многие ходят, и он считал, что точно сейчас был неузнаваем. Только не для человека со шрамом, незаметно, как он умел, перемещавшимся за ним по вечерним улочкам осенней Йокогамы. Глупый ты человек, капитан. Уж кто-кто, но тот, кому ты застишь весь мир, способен тебя узнать в любой одежде. Николай обрадовался такой прекрасной возможности, сразу даже не поверив глазам. Сам! И один! Ну что ж, на ловца и зверь бежит... На дворе вовсю властвовал сентябрь, и вечер был холодным и сырым, да ещё туман стал наползать, видимо прийдя с залива. Подполковник поморщился. Абсолютно некстати был этот туман, всё больше густеющий с каждым шагом. В нём скоро руки не станет видно, а не то, что Фёдора. Что ж, надо на что-то решаться, иначе ускользнёт рыбка, и пиши пропало. А эти хитрожопые американцы только ручками разведут, и скажут «сорри друг, так вышло, и никто в этом не виноват». Николай скрипнул зубами. Они обещали не мешать, но чёрт знает, чего ждать от этих хитросделанных. Они, как и япошки, будут клясться тебе с самым честным видом, обещая всяческое содействие, а сами за спиной будут такую парашу готовить, что и не снилось. И чего только друг с другом воевали, если так похожи? Он весь подобрался. Туман скрадывал звуки и подполковник тенью скользил за Достоевским, так что оказался уже совсем рядом, и мог бы дотронуться до Фёдора. Вдруг Достоевский споткнулся и Гоголь вздрогнул, надо же какая удача! Он стал быстро разворачивать свой серый плащ, куда была временно перемещена из шинели его способность, чтобы накрыть им Достоевского и завернуться самому, после чего эта одежонка перенесёт их обоих туда, куда Гоголь захочет, но тут вдруг чья-то сильная рука, ухватив его за шиворот так, что воротничок рубашки затрещал и впился в кадык, потащила Николая в туман. Он ещё успел заметить, как Фёдор замахивается на какого-то человека в белом с длинными очень светлыми волосами. А потом увидел ещё одного Фёдора, одетого не в кимоно, а в форму советского офицера. Этот офицер стоял неподвижно, скрестив руки на груди и с презрительной ухмылкой глядя на подполковника, схватившегося за свой воротничок одной рукой, а второй стараясь не выпустить свой плащ, пока неизвестный волочил его прочь от Фёдора в военном, и глаза этого Достоевского горели красным огнём. Гоголь старался тормозить каблуками, но нападавший был равен ему по силе и к тому же так ловок и опытен, что подполковник как ни старался, никак не мог одержать перевеса. А потом тащивший развернул уже начинавшего хрипеть подполковника к себе лицом, и когда Николай увидел кто это был, от неожиданности выронил свой плащ. В белом тумане, как в дыму было чётко видно, что нападавший был копией его самого, только странный, на себя и похожий, и не похожий одновременно. Он был полупрозрачен, словно фантом, но фантом этот был материален, и обладал немалой физической силой и ловкостью, словно живой человек. Вот только глаза его не имели ни зрачков, ни белков, ни радужек. Из глазных отверстий, из-под век фантома, било неестественно-яркое потустороннее белое сияние. Однако ж, вёл себя фантом, как зрячий, и сражался с Николаем тоже как зрячий. И с самого начала этой битвы подполковнику стало совершенно понятно, что этот его фантастический близнец находится здесь именно для того, чтобы уничтожить Николая...

***

В тумане Фёдор не заметил камня на пути и споткнулся, а когда опять поднял глаза, перед ним смутно замаячила в тумане фигура со светлыми волосами почти до пояса. В густом тумане было не разобрать кто это такой. Иван? Не может быть, ему тут неоткуда взяться. Значит это он, тварь белобрысая, этот проклятый особист, он нашёл Фёдора. Ещё и патлы для маскировки нацепил! Или свои отрастил? А на базе лежит больной Осаму, и если Фёдора сейчас схватят... Дазай будет лежать и ждать Достоевского, а он не придёт. Ну нет, хватит! Ну, берегись, предатель! Он ринулся на фигуру, маячившую перед ним, схватил её голой рукой за обнажённое запястье, и... ничего не произошло. Человек всё так же смотрел на Фёдора, его запястье было тёплым, а значит он был настоящий, но он не умирал! Фёдор молниеносно своей второй рукой, вытащил нож, и тут же попытался нанести удар противнику в живот, но даже не успел заметить, когда его руку перехватили, притянув Достоевского поближе. И тут неподалёку вдруг раздался душераздирающий крик. Это был вопль смертельно раненого существа, который быстро прервался, и Фёдор инстинктивно обернулся туда, откуда он шёл, и содрогнулся от того, что там увидел. Туман отчего-то стал редеть, а в двадцати шагах валялись две части того, что только что было человеком, но теперь было просто телом, располовиненным поперёк живота. Оно, видимо, и было источником того вопля несколько секунд назад. Эти половины валялись на мостовой в луже крови, показавшейся Фёдору огромной, которая становилась всё больше, и кишки выпавшие из них, тоже разрезанные неведомой силой, валялись тут же, перемешанные с кровью. Кровь вытекала и изо рта человека, убитого таким страшным способом и Фёдору показалось при свете тусклого уличного фонаря, что черты лица покойника, искажённые предсмертной судорогой, ему как-то странно знакомы. Он дёрнулся подойти поближе к мертвецу, и даже не понял сразу, что ему позволяют это сделать, не держат его. А когда спустя несколько шагов понял это, решился посмотреть на того, кто его только что отпустил. Следом за ним те несколько шагов по направлению к уличному фонарю прошагал абсолютно незнакомый ему молодой человек примерно одного с Фёдором роста, с длинными, почти по пояс, волосами абсолютно белого цвета и тонкой косичкой, спадающей с левого виска, заплетённой видимо для того, чтоб волосы в глаза не лезли. Его глаза казалось, отражали все оттенки крови на мостовой, а черты бледного тонкого лица были так прекрасны, что оно казалось кукольно-фарфоровым. Фёдор остановился, рассматривая незнакомца. Туман внезапно исчез, так же как и появился, и его было в свете фонаря очень хорошо видно. Лицо неизвестного не выражало враждебности, наоборот, оно излучало доброжелательность, несмотря на присутствие тех страшных останков, которые валялись рядом и наличие которых человека с внешностью альбиноса, казалось, вообще не волновало. Фёдор молча повернул голову опять к останкам, и наклонился поближе, чтобы всё же рассмотреть лицо трупа. Вдруг из-за его спины вспыхнул луч карманного фонарика, подсвечивая перекошенное лицо, навеки застывшее в страшной гримасе. Фёдор покачал головой — никому он бы не пожелал такой страшной смерти. Никому, кроме разве что... Гоголя?! Несмотря на цвет волос и бровей, делавших это лицо неузнаваемым с первого взгляда, знаменитый тонкий шрам поперёк выпученного левого глаза не оставлял сомнений в том, что его давний враг и насильник, преследуя его здесь, нашёл себе такую страшную смерть. Достоевский ощутил, как к горлу подкатила тошнота. Он попытался с ней справиться, но безуспешно, и резко скрученный вдвое сильным рвотным спазмом, он облегчил желудок прямо на труп, едва не свалившись на него, и уронив с головы свою шляпу. Изящные руки с тонкими длинными пальцами не дали ему упасть, подхватив его, и вызвав при этом яркую вспышку цвета бирюзы. Полуобморочный Фёдор не был в состоянии полностью контролировать свою способность, но незнакомцу это оказалось нипочём. Опять откуда-то вырвался клуб то ли тумана, то ли дыма, у Фёдора перед глазами всё поплыло и какая-то странная слабость накатила на него. Длинноволосый незнакомец довёл его до ближайшей лавочки и усадил на неё. Склонившись над ним, он спросил: — Ну, как вы себя чувствуете, господин? Вам полегче? Фёдор расфокусированным взглядом провёл по нему и откинулся на спинку лавочки. — Д-да, спасибо, — пробормотал он, — простите, что набросился на вас, я вас принял за другого в этом тумане... Лицо незнакомца осветилось лёгкой улыбкой. Достоевский мысленно отметил, как она ему шла, даже его глаза приобрели более густой, не такой пугающий алый оттенок. Он чем-то напоминал чертами Мори, только масть была другая. — Я знаю, — произнёс неизвестный, — разрешите? Он кивнул на лавку, и получив в ответ слабый полуутвердительный кивок, присел рядом с Фёдором и отдал ему подобранную шляпу: — Вот, удачно упала, даже не испачкалась. — Спасибо, господин...? — Шибусава Тацухико, код доступа 499, — ответил тот на невысказанный вопрос. — Вы не беспокойтесь так, господин Достоевский, я не причиню вам вреда. Меня попросили помочь вам, и я помог. Достоевский застыл в ступоре от того, что услышал. Мысли в голове запрыгали, словно перепуганные зайцы. Нашли! Нашли и теперь арестуют! А как же Осаму?! Он же не выберется один, и к тому же он болен! Ну всё, гуд бай Америка, теперь тебя Фёдору никогда не видать... Фёдор попытался крикнуть, но горло перехватило, он попытался встать, но тело не слушалось. — Что со мной? — немеющими губами прошептал он Шибусаве. — Что вы со мной сделали? Тот встревоженно посмотрел на него и мягко положил свою ладонь ему на лоб. — Ничего страшного, — произнёс он, пощупав лоб Достоевского, — скоро вам станет лучше. — Но нам надо уходить, пока не приехала полиция, — слабо пробормотал Фёдор. Шибусава усмехнулся, как-то странно глядя на него, будто оглаживая взглядом, и сказал: — Не волнуйтесь, она приедет, когда ей позволят. А мы сейчас с вами пойдём домой. Вам нужно восстановиться, ведь это с вами в первый раз. — Что со мной в первый раз? — в мозгу Фёдора мысли съёжились в комочек, словно на них дохнуло холодом от этого человека. Он смотрел в глаза Шибусавы и чувствовал, что не может отвести своего взгляда так, словно его глаза к этому человеку примёрзли. — Впервые от вас отделилась ваша способность, — усмехнулся Шибусава, — ничего, вы привыкнете, и тогда это уже не будет для вас так болезненно. Ваша способность хотя бы не пыталась вас убить, и это уже хорошо. Вашему преследователю не повезло, его способность телепортации телепортировала его сразу в два направления одновременно, и вот вам результат. Фёдор нервно всхлипнул. — Кто вас подослал? Анго? — Да, — кивнул Шибусава, — вообще-то я перевожу с французского и пробую писать, я этим зарабатываю на жизнь. Но иногда, очень редко, в особых случаях, таких как ваш, меня просят сделать то, что вы видели. Он поднялся, подавая руку Фёдору. — Пойдёмте, господин Достоевский, я помогу вам дойти туда, где вы живёте, я вижу, вам ещё не совсем хорошо. Фёдор надел шляпу и попытался встать сам, но закружилась голова и он вынужден был принять помощь того, кто только что его спас от насильника так быстро и просто, что Фёдор даже растерялся. Но в то же время ему почему-то было странно приятно присутствие рядом с собой этого человека. Он тоже был светловолосым, как и Гоголь, но этот цвет ему шёл, не делая его бесцветным, а скорее подчёркивая необычность его бледного облика, словно он был сделан из снега, или мрамора. Но на ощупь Шибусава был вполне живым человеком, тёплым и сильным. Фёдор обнаружил, что на его руку почему-то удивительно приятно опираться, и втайне поражался этому ощущению. Тем более, зная кто он такой и кто его послал к Фёдору! Они молча медленно шагали по тёмным пустынным осенним улицам, весьма скудно освещённым в том районе, где они шли. Достоевский машинально переставлял ноги, поймав себя на том, что не хочет, чтобы дорога кончалась так быстро, но глаза подсказывали, что они уже скоро придут. Разум в панике кричал: «Беги, спасайся от него как можно скорее!» А что-то внутри не давало ни бежать, ни даже ударить. Он вспомнил клуб тумана, или дыма, позволивший Шибусаве до него безбоязненно дотронуться. — Это ваша способность, Шибусава-сан, вот этот дым? — нарушил молчание Фёдор. — Не дым, — последовал ответ,— туман, отделяющий способности эсперов от них самих. Чаще всего они ополчаются против своих хозяев, и могут их убить, если не сумеешь вернуть свою способность обратно. — А это можно сделать? — оживился Фёдор. Шибусава усмехнулся бледными губами. — Можно. Только не спрашивайте как. Вам это не нужно. — Но почему? Вы заберёте меня опять в тот самый центр? — У меня не было таких указаний, — покачал головой Шибусава, — вам просто это не надо. Ваша способность настолько контролируема вами, что может сама возвращаться, и она для вас не агрессивна. Фёдор внезапно остановился и посмотрев на Шибусаву сказал: — Простите, что перепутал вас с Гоголем, я напал на вас, мне... — он помолчал, подбирая слова, — мне очень неловко, что я хотел вас убить, — продолжил он, невольно отводя в сторону взгляд, и понимая, что сморозил глупость, — и я... — он опять замялся, с ужасом понимая, что ему нечего сказать этому молодому человеку, потому что в голову как назло ничего кроме глупостей не лезло. Ему было досадно и стыдно, что он так внезапно поглупел, и он подумал, что это всё нервы, и виной этому недавние происшествия, и нужно перестать об этом думать. — Ой, ну что вы, господин, не берите в голову, — засмеялся Шибусава. — Я готов простить вас за чашку вашего чая. Сакагучи-сан очень хорошо отзывался о нём. Щёки Достоевского вспыхнули от этих слов. Он вспомнил, как поил чаем связанного узлами шибари Анго. Поил из своих губ, и они у обоих тогда были сладкими, и Фёдор называл его своей медово-чайной розой, потому что перед этим сделал Анго массаж с розовым маслом. М-да! Он тогда на многое был готов, лишь бы запудрить мозги этому застенчивому милому очкарику, и похоже, тот не забыл этого дежурного для ситуации комплимента, поэтому и прислал Шибусаву, чтобы обезопасить Фёдора. — Он ничего не просил передать мне? — буркнул Фёдор скорее для приличия, быстро справившись с внезапно нахлынувшими воспоминаниями. — Просил, — кивнул Шибусава, — он просил передать, что осенние розы ничем не хуже летних, и вы должны понимать, о чём это он. Он получил большой разнос от Танеды за свой давний проступок... по поводу вас, господин Достоевский. Они уже подошли к двери за кустами, и Фёдор как раз возился с запорами, когда услышал эти слова, но продолжил открывать дверь, и бросил не оборачиваясь: — Передайте ему, что хризантемы в саду уже отцвели, и розы тоже, пусть не беспокоится. Пройдёмте за мной, Шибусава-сан. Он вошёл не оборачиваясь, и не видел, что глаза Шибусавы, следующего за его спиной, так засияли, словно ему вручили самый дорогой подарок, а ещё он подумал, что Сакагучи-сан когда услышит эти слова, очень расстроится.

***

На сей раз в гостиной у Мори Огая не сиял золотом и хрустальными бликами парадно накрытый стол. Обстановка в ней была близка к грозовой. Утром доставили письмо от главы «Крыс». Неожиданное письмо. Сейчас уже был день, и до вечера надо было что-то решать, но что? Мори сидел за столом, придвинутым к стене, и его поза была воплощением отчаяния. Когда он прочитал письмо Достоевского и осмыслил всё там изложенное... Фёдор требовал, чтобы ему дали возможность уехать в Америку с помощью Чуи. А если Чуя будет против, то чтобы имел в виду, что Дазай у него, у Фёдора. В общем, Фёдор должен был благодарить Всевышнего за то, что его не было рядом, иначе за его физическое здоровье и за жизнь Мори никто бы не поручился. Куникида сидел на знаменитом диване, под которым летом он выискивал кольцо своей невесты, которое так и таскал до сих пор у себя в кармане, не решившись сделать ей предложение. Он принёс новости от Анго и Сантоки, и они были неутешительными для Мори. Касались они конечно же, Чуи, или другими словами, объекта А5158, который наконец-то нашёлся спустя восемь лет, и Сантока жаждал возвратить его обратно, под юрисдикцию правительственных структур. И Куникида не без оснований подозревал, что если бы Мори стало известно из чьих уст узнал Сантока о том, что Чуя жив, и что он у Мори, то Куникиде пришлось бы стать клиентом ритуального бюро. И это при условии, что было бы что хоронить. А также подозревал и то, что водворение блудного Чуи в цепкие лапы военщины добровольно является задачей из разряда нереальных. И поэтому молчал, не зная как об этом сказать. Когда он напросился к Сантоке на приём, для того, чтобы всё-таки как-то выяснить неофициально, какого характера и диаметра были дыры в развалинах бывшего военно-лабораторного центра, то сначала дядюшка Танеда на правах старого друга семьи невинно и добродушно поинтересовался, зачем ему нужен этот диаметр, и не собрался ли он его с чем-то сравнивать? С другими подобными отверстиями, например. Где-нибудь в окрестностях города? Или порта? Он сказал, что Куникиду часто видели в том районе, особенно в период сноса старых разбомблённых доков, которые, кстати, снесли с такой головокружительной быстротой, что прямо как волшебное снадобье использовали. Если бы взрывали, тогда только было бы так быстро, но взрывов никто не слышал, а доки, словно в кислоте растворились. Ни остатков, ни мусора... Как языком слизало — гладкая стройплощадка, хоть шары по ней катай. Да если б Танеда при этом не предложил ему продегустировать прекрасное сакэ, высшего сорта, которое льётся в горло как горный воздух, и бьётся в голову как кузнечный молот, то Куникида бы не стал сдуру хвастаться, а так... Пьяный человек голове не хозяин, и он бы никогда, если бы не был пьян, не выболтал, где Чуя теперь, и что он вообще жив. А так он и сам не понимал, как это он не удержал язык за зубами. Он и не хотел рассказывать, а как-то Танеда-сан сам всё выспросил. Доппо был с детства уверен, что дядя Танеда друг, от которого можно не ждать подвоха. Куникида только не учёл, что в своём кабинете Сантока прежде всего службист, а потом уже друг, товарищ и брат. Только поплатиться за это рисковал не один Куникида, а ещё и Дазай, и Мори, и Чуя, и его дядя Юкичи, и тот, у кого Дазай теперь жил, да ещё и Анго тоже, но об этом Доппо не подумал. Он теперь абсолютно полностью понимал не только слова Сасаки о том, что о Чуе не надо ничего публиковать, а и скрытый подтекст в них — вообще не болтать о нём. Правда, добрый дядюшка Танеда милостиво выцедил в ответ на признание, как поживает Чуя, каплю информации о том, что догадки и сопоставления Куникиды не были беспочвенны. И он даже назвал индекс Накахары в его бытность объектом исследования в лаборатории, изучающей эсперов и их способности. Куникида почувствовал, как в его сердце постепенно нарастает обида. Если бы его родной дядюшка или его влиятельный любовник не делали постоянно из него идиота, и просветили бы его сами, то ему не пришлось бы пытаться удовлетворить свою жажду познания таким способом, и про Чую бы никто не узнал. Во всё время, пока проходил снос полуразрушенных доков, территория той части порта, где они были, была заграждена живыми кордонами из сил Портовой мафии и посторонние туда не допускались. Только не Куникида. На правах почти родственника главы мафии он пролез туда, куда не допускали никого из прессы, увидел как работает дуэт Чуя-Дазай в порту, и сдуру потащился уточнять факты у Танеды. А тот и сам рад был узнать, каким таким способом развалины были убраны так быстро, и по всему выходило, что Доппо-сан ему всё сам на блюдечке поднёс и подарочный бант навязал... Мда-а... Мало Мори возни с Достоевским, так ещё и это прибавится. Но слово сказано, обратно не загнать. И, что главное, везде фигурирует один и тот же... объект. Накахара. Надо же, он оказывается, и не человек вовсе, а с виду и не скажешь. Да и с Дазаем у них всё вполне по-человечески, говорят... было... Или нет? Ладно, хватит ходить кругами, пора задать дорогому «родственничку» главный вопрос, раз он не захотел отвечать раньше на другие вопросы. Он собрался с духом, и... Дверь распахнулась, и в неё вошла Озаки. За ней посылал Мори, как за членом исполнительного комитета мафии, поскольку дела в организации сейчас шли хуже некуда, и Мори позвал её, потому что сам решить что делать, был не в состоянии. Да впридачу, дело касалось её воспитанника. Она остановилась в двух шагах от Мори и присела на свободный стул. Затем посмотрела на Мори встревоженно, а на Куникиду подозрительно покосилась. — Огай-доно, он тоже должен здесь находиться? Мы при нём это обсуждать будем? — сухо осведомилась она. Мори лишь наклонил голову, и она, недобро сощурив глаза, продолжила: — В таком случае, нам когда оповещение в газете прочитать? Завтра? Или может, уже сегодня? Она потянула ноздрями воздух, и усмехнулась. — Да и потом, из какого пальца будет высосано это всё, если оповеститель подвержен хмельным парам? То есть, любит пьянствовать? Куникида, до того сидевший настолько погружённый в свои мысли, что уже почти уснул, поднял голову, разбуженный голосом Коё и даже сразу не разобравшись, о чём она, ударил себя кулаком в грудь: — Да я клянусь, если б не сакэ, я б ничего не ляпнул, и про Чую никто б не узнал, что он объект. Мори медленно повернул к нему голову с недоумённым лицом, тонко выщипаные брови Коё поползли под рыжую чёлку, которую она носила вопреки канонам, поскольку прикрывала ею шрам на лбу, полученный ею однажды в схватке с одним слишком наглым эспером, прекрасно владеющим катаной. Мори поднялся со своего места, изменившись в лице, и медленно подошёл к Куникиде, который, смотрел на него взглядом, в котором недоумение постепенно вытеснялось испугом. До него начало доходить, что он только что наделал, не расслышав вопроса. Пока он был в полудрёме, ему начало сниться, что он всё-таки задал Мори вопрос о том, почему ни он ни Фукудзава не сказали ему, кто такой Чуя Накахара, и что Доппо поведал, откуда узнал об этом. Он спросонок дал ответ на то, о чём его не спрашивали, и вместо обвинителя, таким образом, превратил себя в обвиняемого. Задрав голову, он испуганно посмотрел на Мори, который не спеша подошёл к нему крадущейся походкой крупного хищника, почуявшего дичь, чуть пригнувшись, словно готовясь к прыжку, и опустив голову с ярко сверкавшими, налитыми злобой глазами на абсолютно бескровном лице. Куникида хотел было встать, и таким образом оказаться хотя бы на равных с Огаем, но тот надавив ему ладонями на плечи, пригвоздил его к стулу, не давая подняться. — Так кто это сказал тебе про то, что Чуя какой-то там объект? Уж не тот ли, кто сакэ тебе налил? Пылавшие гневом фиалковые глаза были прямо возле глаз Куникиды, совсем близко. Куникида даже протрезвел, таким злобным было лицо сожителя его дяди, и ему показалось, что Мори его сейчас укусит. Он попытался отодвинуться, а когда ему это не удалось, он зажмурился, как нашкодивший мальчишка, смутно надеясь, что когда откроются глаза, от угрозы уже ничего не останется. Мори сильно встряхнул его за плечи, и он понял, что глаза открывать всё же придётся. — Отвечай, откуда знаешь то, о чём я не говорил?! И тут у Куникиды от такого обращения опять подняла голову обида. Да что же это такое? Они как с мальчишкой с ним обращаются, а Мори между прочим всего на два года старше него! — Послушай, Мори-сан, а что ж ты мне сам не рассказал, что такое Чуя? Ведь знал же, что мне это нужно, и я у тебя спра-ашивал, — с обидой протянул он, пьяно подняв палец и тряся им перед носом у Мори. Желваки у Мори вздулись. Он сжав зубы стоял, вцепившись в плечи Куникиды и изо всех сил стараясь его не ударить. — Быстро говори, что ты знаешь о Чуе, — прошипел он, больно сдавив ему плечи пальцами. Куникида заорал от боли, мгновенно трезвея и попытался сбросить с себя пальцы, сдавившие его плечи, словно тисками, но у него не получилось. — Мори-сан, вам помочь, или вы сами справитесь? — осведомилась неслышно подошедшая Коё. Словно змея подползла, подумал Куникида. Мори усмехнулся, глядя в глаза Куникиде, и ответил Озаки: — Вы не отходите никуда, Озаки-сан, вдруг, может быть, какая-то помощь и понадобится. А вообще, вам полезно послушать будет. Это же о вашем воспитаннике речь, в конце концов. Тем более, что я вас за этим сюда и позвал. Ну так что, дорогой мой родственник, — опять обратился он к Куникиде, — говори давай, где тебя напоили, и кто рассказал тебе о том, что такое Чуя. Но Куникида уже с перепугу протрезвел, и поняв что влип по пьяни и собственной глупости, теперь не знал что сказать, и как признаться в том, что натворил. Натворил нечаянно, забыв, кем является на службе Танеда Сантока, а сохраняя в памяти его образ лишь как образ папиного друга, и человека, знакомого с детства. Но слово было сказано, и переменить ничего было нельзя. — А что такое с Чуей, Огай-доно? — прозвучал обеспокоенный голос Озаки. — С ним что-то случилось? Почему, позвольте спросить, вы вызываете меня по поводу него, и я даже не знаю, для чего именно. Он в чём-то провинился? — Провинившийся здесь только один, это Куникида-кун, — хмыкнул Мори, — и похоже, я догадываюсь у кого он узнал, что Накахара Чуя объект. Ну, давай, колись уже. Я устал ждать. Кто тебе сказал, про Чую, и что он про него сказал? Куникида снял свои очки, просунув руку между руками Мори. От этого журналист не стал его лучше видеть, зато наоборот, теперь не видел, насколько Мори зол, и ему так было легче с ним общаться. Он достал из кармана платок и стал протирать стёкла своих очков, одновременно заговорив: — Я ведь и правда просил и тебя и дядю сказать мне, что собой представляет Чуя, но ни он, ни ты не захотели этого сделать. А теперь ты недоволен, что я вообще хоть что-то узнал. Вы же мне выхода не оставили, я пошёл туда, где мне действительно могли рассказать всё, я ведь журналист и это моя работа. Но вместе с этим я как-то так незаметно рассказал, где Чуя теперь, так что... Куникида надел очки и пожал плечами. — Я понимаю, что поступил глупо, но это всё сакэ виновато! Он теперь требует Чую к себе, а я думаю, Чуя от тебя никуда не пойдёт. Ну разве может быть, Дазая выручать. Похмельные глаза за очками были красными и усталыми. Взгляд был виноватым, хотя Куникида напрямую вины и не признал. — Кто? — уточнил на всякий случай Мори, уже предугадывая ответ. — Сам знаешь, — посопев обронил Куникида, — я вообще-то с Анго хотел поговорить, но он пришёл. А я и подумал, что дядя Танеда знает больше, и не сделает мне никакой подлости... Мори криво ухмыльнулся: — Ну да, усадил за стол, сакэ начал угощать, да ещё небось своим особым, которое развязывает язык кому хочешь. Знаю я это сакэ, сам когда-то купился, теперь отказываюсь, потому и тебя дурака до сих пор не прихлопнул. Чего он хочет от Чуи, мне как раз понятно, а вот как нам выручить Осаму, вот это вопрос. — Что случилось с Осаму? Что с ним?! — вдруг раздалось от двери и все невольно повернулись туда. В дверях стоял, вцепившись в дверной косяк, на шатающихся слабых ногах мертвенно-бледный Чуя.

***

Шибусава вошёл следом за Фёдором в его убежище, удивившись про себя, что его сюда впустили, но в следующее мгновение Достоевский пошатнулся, ухватившись за стену и Шибусава подхватил его подмышки, помогая устоять. Фёдор оглянулся на него взглядом, исполненным благодарности, и словно споткнулся, глядя в сияющие пурпурно-фиолетовые глаза агента 499. Тот поспешил опустить глаза и смущённо кашлянув, пробормотал: — Я прошу у вас прощения, Фёдор-сан, за то что вы слишком долго испытываете слабость. Я наверное переборщил с туманом, и поэтому вам так плохо. Достоевский прислонился к стене и закрыл глаза. Шибусава поддерживал его под локти, чувствуя себя по-дурацки. Уж больно странной была поза, в которой они находились. Через мгновение Тацухико понял, что собственно было не так. Лицо Шибусавы, обычно бледное, невольно залилось румянцем. Черти преисподней! Когда Фёдору и правда плохо, возникает бирюзовая вспышка, он это уже понял. А сейчас её не было! Он контролирует себя! Его способность к нему вернулась, да так ненавязчиво, что никто из них и не заметил этого. Но тогда... почему он хочет выглядеть в глазах Шибусавы слабым? Почему ведёт себя как кисейная барышня? Хотя, нет, он похоже, и правда устал и полностью измотан. Что же тогда происходит? Шибусава больше не выпускал свой туман. Притворяется? Зачем? Околдовывает... Ну и пусть. Какая разница, что с ним делает этот человек. Пускай хоть в камень превратит, зато можно будет лежать камнем рядом с ним. А вот то, что он рискнул привести агента правительственной организации в своё тайное пристанище, это как раз важно и удивительно. Хочет завлечь на свою сторону? Как знать... Как вообще можно узнать, что представляет собой этот... это... прекрасное Нечто, чему нет названия? Да и себя не узнавал Шибусава. Что это с ним такое творится? С тех самых пор, как он увидел лично этого человека, его охватило желание быть рядом с ним во что бы то ни стало. И почему-то хотелось защищать его, беречь и... Эти прекрасные глаза фиалкового оттенка, столь похожие на его собственные, эти угольно-чёрные волосы, блестящие как шёлк, к которым постоянно, до зуда в ладони, тянулась рука, чтобы потрогать это чудо... Боже, что он творит?! И что творится у него в брюках в этот момент! Его же предупреждали, что этот человек способен завлечь в свои любовные сети практически любого, и чтобы он был осторожен. И он обещал, и даже дал подписку, но... фото не отображало и десятой доли его прелести. И к тому же Достоевский сейчас как бы обязан Тацухико своей жизнью, а с должников Шибусава привык получать. Рука переводчика потянулась к лицу Достоевского и погладила по щеке прежде, чем он успел понять, что он делает и отдёрнуть руку, а когда осознал, отдёргивать было поздно. Фёдор открыл глаза и посмотрел на него. Затем взял его ладонь в свою и слегка сжал, не отрывая взгляда. Он почувствовал, что в присутствии этого человека больше не может быть демоном-обольстителем, наоборот, он был сам покорён и повержен в прах глазами прекрасного агента 499, чего с ним не случалось никогда. Его присутствие пробудило в главе «Крыс» целый сонм давно забытых смутных воспоминаний. Голова пошла кругом, и он так и не понял, что заставило его в следующий миг задать Шибусаве этот дурацкий вопрос: — Сколько вам лет, Шибусава-сан? И тот ответил немедленно и без колебаний: — Двадцать четыре, Фёдор-сан, а вам, я знаю... Тонкие бледные внезапно задрожавшие пальцы накрыли губы японца, воспрещая ему говорить. Фиолетовые глаза засверкали невыносимо влажным блеском, да так, что Шибусава, заглядевшись на них, даже не понял сразу, где находится вторая рука Достоевского. Да Фёдор и сам не сразу понял, где и зачем его чуткие пальцы блуждают, как будто так и надо. Он совершенно безотчётно, видимо повинуясь какому-то внутреннему порыву, водил своей рукой по промежности агента 499, нечаянно выявив там то, что тот желал бы скрыть, да вот не получалось. Шибусава опять улыбнулся, на этот раз смущённо и жалко, мучительно покраснев от такого разоблачения. А Фёдор, из глаз которого почему-то потекли слёзы, схватил голову опешившего агента Отдела по делам одарённых Шибусавы Тацухико, притянув её к себе, и стал покрывать быстрыми нервными поцелуями всё его лицо, словно боясь, что тот испарится подобно клубу тумана, и он не успеет попробовать на вкус эту тонкую мраморно-прекрасную кожу с просвечивающими сквозь неё сосудами. Накидка сползла с его плеч, но Фёдор не замечал, он гладил белоснежные волосы, заглядывая в глаза цвета спелой сливы, и всё время повторял, всхлипывая: — Так вот ты какой, вот ты какой, мой бубновый валет... Он говорил это по-русски и Шибусава не понимал ни слова, но ему и не требовалось понимать. Он даже не попытался вырваться от Фёдора, а лишь сомкнул руки на его талии, прижимая русского к себе. Ему не надо было выпускать свой туман, туман был у него в голове. Таких тяжёлых и одновременно приятных заданий у него не было ещё никогда. Что он говорит? Валет какой-то... Но ведь валет на французском означает «благородный кавалер и защитник», выходит он его считает таковым? Или по-русски это слово совсем другое значит? Ах, если б он только знал, до чего Шибусаве не хочется сейчас разбираться в тонкостях значений, не хочется разбираться ни в чём, а лишь только не выпускать из объятий этого мужчину, равных которому он не видел. У него никогда не было возлюбленных, ни мужчин, ни женщин. Он переводил французские любовные романы и про себя удивлялся, что за озабоченные их писали? Сам он не мог понять, что означают все эти понятия, о которых он перелагал на японский язык повествования европейских развратников. Поэтому его переводы многие считали сухими и даже лишёнными смысла. Он жил отшельником, и давая ту подписку в кабинете начальника Отдела, и в мыслях не держал, что может её нарушить. Да и зачем? Его и послали на это дело потому, что за ним давно закрепилась репутация человека, которого вообще не интересуют любовные интрижки как таковые, поскольку не интересуют и сами постельные отношения, и вообще романтические отношения в целом. Он считался неспособным чувствовать любовное влечение, и поэтому никто не любил его самого, и его это вполне устраивало, и всех окружающих тоже. Ему так и сказали об этом, взяв с него подписку о не вступлении в личные отношения с тем, кого будет спасать, чисто для порядка. Вместо него могли бы отправить кое-кого другого, который не обладая такой способностью, как Шибусава, мог бы победить Гоголя, не подвергая опасности самого Фёдора. Хотя, возможно Анго знал, что способность Достоевского отделившись не проявляет агрессии к нему, поэтому и послал именно Шибусаву, поскольку русский ничем не рисковал, а результат будет мгновенным и наверняка. Тацухико был в курсе, что идёт спасать от наглого красного подполковника не просто какого-то эспера с убойной способностью, но человека, к которому Анго, весь взявшись пятнами от смущения, тайком попросил проявить особое внимание. И слова попросил Шибусаву передать, словно какой-то пароль. И когда Тацухико шёл на задание, то абсолютно не предполагал никаких трудностей в этом. Просто пошёл, просто исполнил, и всё. Как всегда бывало. Он получил от Анго сведения, где обитает объект, нуждающийся в защите, тот как раз пошёл с письмом. Заметил за ним слежку объекта, предназначенного для устранения, и стал выбирать момент для выполнения своей миссии. Напустил туману, и стал ждать, чем всё закончится, дабы потом предоставить отчёт. Анго категорически воспретил ему показываться на глаза Фёдору, но Шибусава неожиданно зацепился рукавом за какую-то железяку, торчавшую из стены, и пока отцеплял рукав, замешкался и услышал как рядом с ним раздался какой-то стук. Повернувшись, он увидел прямо около себя человека, которого должен был охранять. Он видимо споткнулся, так как застыл в неловкой позе, подняв лицо на Шибусаву, нечаянно оказавшегося прямо перед ним. Шляпа, слетевшая с головы, открыла ему лицо Достоевского и он невольно задержал свой взгляд на глазах того, кто через пару секунд напал на него, как выяснилось, в попытке убить. Фёдор тогда даже не подозревал, что ему это фактически удалось. Одним своим взглядом он уничтожил всё желание Шибусавы оставаться в гордом одиночестве, и нежелание любить кого бы то ни было. Он убил прежнего Шибусаву, и тот теперь осознавал только одно — перед ним мужчина молодой и прекрасный, как никто в мире. И ему плевать было, что это был объект, связь с которым ему могла дорого обойтись. Он хотел быть с этим человеком, и ни с каким другим. Анго хочет быть с ним вместе? Анго может провалиться к чертям, но Шибусава получит возврат своего долга, и останется навеки должен сам, но это будет, и будет сейчас. Или он не Шибусава Тацухико. Тем более, что Фёдор и сам этого хочет, и у него уже похоже прошла его первая нервная реакция на то, через что довелось пройти в этот осенний вечер. Он больше не всхлипывал в истерике, и не произносил по-русски непонятные слова. Под забранной решёткой лампочкой в подземном коридоре убежища Фёдор так исступлённо стал целовать его в губы, словно от этого зависела его жизнь. И Шибусава с удивлением понял, что отвечает Фёдору с неменьшей горячностью, и что ему всё мало, как будто пьёт и не может напиться. Руки Фёдора расстегнули пуговицы на его белом плаще, делавшем японца похожим на призрака, и стали стаскивать его с плеч Шибусавы. Шибусава начал расшнуровывать пояс его кимоно, а куда подевалась знаменитая шляпа, никто уже и подавно не заметил. Когда тёплое кимоно упало на бетонный пол рядом с Фёдором, оставшимся в брюках, сапогах и тонкой рубашке, на Шибусаве оставались белые брюки и белая же рубашка, под которой был тонкий чёрный свитер с высоким воротом. Такие одевают водолазы под скафандры. Никогда Фёдор не видел, чтобы носили подобное сочетание одежды. Похоже, этот японец опережал своё время, создавая собственный стиль, либо просто носил, что нравилось, а если кто-то захочет воспоследовать ему, то тогда миру явится новая мода, и не из Парижа. Хотя, кто же обгонит этих парижан! Перекопируют, и скажут, что они это только что придумали. Фёдор был очарован буквально всем, начиная от цвета и формы черт лица этого японца, и заканчивая его голосом и манерой одеваться. Его волосы, руки и плечи, его сильные тренированные бёдра вызывали в нём такое желание, какого он давно уже не испытывал, тем более, что он увидел явное ответное желание у того, с кем сейчас целовался. Фёдор с трудом заставил себя оторваться от губ Шибусавы, и взял его за руку. — Пойдём, — пробормотал он плохо слушающимися губами, и повёл его к повороту в свою комнату, где стояла кровать. В самом деле, они разве сопливые подростки, чтобы целоваться в коридорах? Тем более, если есть вполне удобное место, где их не застанут врасплох, потому что дверь в эту комнату запиралась. Он включил свет и запер её, во избежание сюрпризов в виде ненароком заглянувшего в комнату Ивана, и они стали расстёгивать пуговички на рубашках друг друга, опять продолжив целоваться. Шибусава, расстегнув рубашку Фёдора, обнаружил, что под ней ничего нет, и забравшись под неё, стал гладить его спину, с поцелуями спустившись ниже, на шею возле мочки уха. Достоевский вздрагивал и прерывисто едва слышно ахал от каждого прикосновения к себе. Оголённая грудь Фёдора касалась шершавого свитера Шибусавы, и от этого, а также ещё и от холода, царившего в подвале, соски русского напряглись и затвердели, став очень чувствительными. Они тёрлись о тонкий чёрный трикотаж, и от этого Фёдор ещё больше возбуждался. Шибусава пока так и держал его своими сильными руками в объятиях, не давая упасть, но и не опуская на кровать. Он целовал и покусывал его шею и ключицы, в то время как холодные ладони русского уже давно забрались к нему в штаны, сжимая и разжимая ягодицы японца, словно льдом по ним проводя. От этого член Шибусавы так напрягся, что он его уже не чувствовал, словно тот был под анестезией. Его тестикулы заныли, требуя разрядки, и Шибусава, сомкнув свои губы на соске русского, от чего тот издал низкий и хриплый стон, протянул руку к своей ширинке, намереваясь расстегнуть, но ему не дали этого сделать. Фёдор сам расстегнул её, вытащив наружу член партнёра, и проведя по нему начавшей теплеть ладонью, слегка сжал в пальцах. Шибусава длинно простонал ему в грудь от этой ласки, а Фёдор легонько пощекотал ногтём уретру японца. Тацухико невольно прикусил сосок Фёдора зубами, а тот сильнее сжал кольцом пальцы, проведя по члену агента Особого отдела вверх-вниз несколько раз. По спине Шибусавы пробежали мурашки и он опять застонал, захватив в рот сосок Фёдора вместе с окружающим его коричневатым кружочком, и инстинктивно подаваясь навстречу ласкающей его член руке, и Фёдор, ноги которого подкосились от этого напора, почти повис на его руках. Фёдор чуть не задохнулся от того, как же приятно ему было. Он как открыл рот в беззвучном крике, так и не смог его закрыть. В голове не было ни единой мысли, как бывало обычно, когда он занимался этим с кем-нибудь. Ну не приходили, и всё тут, как порченый стал. Мозг, обычно работающий как арифмометр, что бы ни происходило, вообще отключился. Такое у него только с тем особистом было, земля ему покрышкой, но там наркотики были виноваты, а сейчас-то он трезвый! Но этот человек тоже агент, и тоже особого отдела... «Везёт же мне на особистов!», вдруг возникло в мозгу, попутно вытаскивая из закоулков памяти слова цыганки о «благородном казенном бубновом валете при какой-то битве на самом краю света». Чёрт же их знает, этих цыган, как они умеют видеть на много лет вперёд? Почти десяток лет прошёл, пока сбылось то пророчество. Не соврала старая, зря не поверил. Кто бы и знал, как же ему хочется дойти с этим человеком до конца, а после всего больше не расставаться! И чёрт с ним, что это вроде как, враг. Кто знает почему, но он был уверен, что они с Шибусавой друг друга не разочаруют, когда наступит момент соития, вон как он сейчас ласкает своей рукой его ствол, забравшись к нему в брюки. И когда только расстегнуть успел? Странное дело, но почему-то с ним выпадаешь из реальности, никакого контроля, даже себя не контролируешь! Интересно, а много ли мужчин у него было? А тот не мог сам понять, как так случилось, что едва увидев Достоевского, он настолько потерял голову, что уже стал готов забыть и честь, и долг, и всё остальное, лишь бы не выпускать из объятий этого человека, целуя и лаская каждый миллиметр его кожи, и самому подставляясь под его ласки и поцелуи. Здесь он мысленно помянул добрым словом сочинителей тех французских романов, которые ему довелось переводить. Там было настолько подробно описано, что нужно делать в постели хоть бы с кем ты там ни был, что он просто машинально воскрешал в памяти те строки, невольно всплывающие из её загадочных глубин как раз когда было необходимо. Но, Великий Создатель, как же оказалось прекрасно то, чем он сейчас занимался впервые в своей жизни! И он знал, что это всего лишь даже не начало, а только преддверие того, что должно у них произойти дальше. Но даже это, то, что он себе позволил с этим мужчиной, было настолько шикарно, что лишало и воли и разума, не оставляя сомнений, что он поступает правильно и вызывая в душе острое чувство сожаления, что не сделал этого раньше и столького себя лишил. Хотя, собственно, о чём он жалеет, если раньше ему было не с кем это сделать? Ведь Фёдора он не знал, а другой никто не смог бы оказаться на его месте, Тацухико бы до такого не опустился. А теперь Шибусава ощущал, что он не опускается, а поднимается всё выше и выше, туда, куда раньше никогда и не думал подняться. Только он, он один заставил Шибусаву вспомнить, что он живой человек, и у него тоже есть сердце. Да, чёрт возьми, он давал эту подписку, да и хрен с ней! О чём может идти речь, если на кону настоящее чувство, и какая разница откуда и когда оно взялось? Пускай с ним что угодно делают, Тацухико не откажется от того, чтобы овладеть телом этого человека, поскольку тот уже овладел его душой, заставив сделать недопустимое, то, что он считал раньше отвратительным, и ему это настолько нравится, что он готов идти дальше. Только для этого «дальше» надо кое-что ещё. Он вспомнил один роман... Но есть ли это у Фёдора, иначе будет неприятно. Они встретились взглядами и Шибусава только хотел открыть рот, как Достоевский хрипло прошептал: — Пусти меня, я достану там, в ящичке... Шибусава покраснел и отпустил Фёдора, а тот достал специальный крем, чтобы не было больно, и выдавив немножко на пальцы, мазнул ими по головке члена Тацухико, а затем аккуратно, но быстро огладил её всю, щедро смазывая. Тот ожидал этого, но вздрогнул от прикосновения холодного крема к своей возбуждённой плоти, и протянув руку, забрал из пальцев Фёдора тюбик. Он выдавил из него ещё крема на свою руку и не сводя с Фёдора глаз, мягко толкнул его в грудь, чтобы он упал на кровать. А тот, упав на спину, хотел притянуть Шибусаву к себе, но он и сам уже поспешил протянуть руку, чтобы попытаться стянуть с Фёдора штаны. Их руки столкнулись, они оба дружно и смущённо засмеялись от того, что желая одного и того же, так забавно мешают друг другу. Фёдор сам стащил брюки с парня, а потом, снова став его целовать, помог снять с себя сапоги и стащить брюки и бельё под ними, и Шибусава наконец-то смог приблизить свою руку с кремом на пальцах туда куда хотел. Он, стоя у кровати с лежащим на ней Фёдором, на котором кроме рубашки ничего уже не было, сначала дотронулся там пальцами со щедрой порцией крема и чуть подержав, запоминая ощущения, осторожно смазал между ягодицами у Фёдора, нежно и опасливо проведя там подушечками пальцев руки, и погладив мошонку, легонько, своим острым ногтём, слабо провёл вдоль члена Достоевского от мошонки к головке. Фёдор выгнулся навстречу партнёру, шумно выдыхая и сминая пальцами покрывало, и судорожно сглотнул. Шибусава залюбовался членом Фёдора. Он не понимал, как он раньше мог говорить что даже сам вид половых органов человека любого пола некрасив и неприятен по своей сути? Вздор! Да как ему в голову могли прийти подобные мысли?! Он же не видел, какие они у Фёдора, иначе сам себе отрезал бы язык, потому что в мире не создано лучше этих. Смотрел бы и смотрел на этот напряжённо подрагивающий мощный отросток с выступившей от возбуждения каплей посреди головки. Шибусава наклонился и слизнул её, сразу отстранившись. Катая её на языке, он попробовал на вкус семя своего партнёра, а тот весь содрогнувшись, ахнул, притягивая к себе того, кого единственным хотел бы видеть в своей постели, и никакие цыгане здесь были ни при чём. — У тебя кто-то... есть? — проглотив комок в горле, спросил русский. Пурпурно-сливовые глаза стыдливо прикрылись белесыми ресницами, Тацухико покачал головой, и порозовев, еле слышно выдохнул: — И не было никогда... Фёдор внимательно посмотрел на него. Он не мог понять, как могло случиться, чтобы такой красивый молодой здоровый парень двадцати четырёх лет отроду ещё ни с кем?! Ну ладно бы хоть какой-то урод, а то ведь... Ну, он конечно, очень беленький, но эта блондинистая красота была яркой, экзотичной, черты лица запоминающимися, из того разряда, которые захочешь видеть ещё и ещё, каждый день, каждое утро. Рядом со своим лицом на подушке. Словно Снежный король. Достоевский вздохнул, подумав, что наверное бедному парню кто-то внушил, что с ним никто любовью не захочет заниматься, и теперь надо сделать так, чтобы он больше об этом даже не думал. Фёдор едва слышно выдохнул: — Иди ко мне, — и прижав его за плечи к своей груди, направил своей рукой его член ко входу в себя, абсолютно готовый отдаться, даже без растяжки, потому что чувствовал, что больше не может ждать, пока этот девственник надумает понять, с какой стороны надо ему вставлять! У Фёдора уже всё болело, и терпение его лопнуло. Он так хотел этого человека, как никого и никогда в мире, он видел, что это взаимно, тем более, что этот парень оказался девственником, несмотря на такую прекрасную внешность, и ему это льстило. К тому же, в бомбоубежище было банально холодно, и почти обнажённому Фёдору, кожа которого уже покрылась пупырышками от холода, настоятельно требовалось срочно согреться. Особенно, если рядом такое прекрасное согревающее средство, которое и само нуждается в тепле и ласке, и Фёдор готов ему всё это дать, только пусть поторопится, а то холодно же! Когда член Шибусавы стал входить в смазанную дырочку меж ягодиц Достоевского, он до крови прикусил губу, чтобы не закричать от боли и удовольствия, которое граничило с обмороком. Никогда обычный мужской пенис, вводимый в него, не заставлял его переживать такие ощущения. С разными мужчинами было по-разному, да и не так много их было, тех мужчин. Но вот чтоб так, чтобы волной ударяло в голову до потери сознания, когда последним усилием сдерживаешь готовый вырваться крик, который может потревожить соседей, или разбудить кого-нибудь... Нет, он никогда не лежал бревном в постели, изображая жертву насилия. Он сам брал всё в свои руки, сам задавал темп, поахивая и вскрикивая в нужных местах. Он руководил процессом, и никому никогда не позволял диктовать себе что делать в постели, хотя не брал там партнёров, а наоборот, отдавался, но всё равно он умудрялся быть главным. В этот раз было иначе. Он не руководил, и не подчинялся, он направлял и подталкивал, но так мягко, словно сам Шибусава получал ответ на невысказанное пожелание. Или даже нет, не так — Фёдор откликался на каждое движение Шибусавы, словно бы продолжая его, развивая дальше, и испытывая при этом странное ощущение, что он раздвоился, и теперь в постели с самим собой, настолько то, что делал этот японец совпадало с тем, чего ему не хватало именно в этот момент. А его партнёр, не имевший никакого опыта, казалось в нём и не нуждался, потому что предупреждал каким-то образом каждое желание Достоевского. Когда Фёдору хотелось, чтобы его куда-нибудь поцеловали или где-то погладили, он, не успев об этом просто подумать, уже ощущал, что рука другого человека делает то, о чём он подумал только что. Да и сам он гладил, целовал и покусывал партнёра, делая это именно тогда и именно там и так, как тот хотел бы, но даже не успевал об этом сказать, да пожалуй, не успевал и осознать. И Шибусава только ахал и повторял как заведённый: «Да... да... да...», не успевая даже удивиться, как Фёдор мог узнать, чего ему хотелось бы именно сейчас. Оба чувствовали, что холод уже совсем отступил. По их телам разливалось приятное тепло от движений, но без того противного липкого пота, неизбежного, когда занимаешься любовью на жаре. Шибусава двигался всё быстрее, словно боясь, что его любовник куда-то исчезнет, а он может не успеть. Он жадно брал русского, целуя при этом в шею, сжимая его плечи, вдыхая его запах, и наслаждаясь тем, как же он умопомрачительно пахнет. А Достоевский опять сжал в ладонях его ягодицы, словно вжимая его в себя и сам приподымаясь навстречу ему. Он чувствовал, как нарастающее возбуждение уносит последние остатки разума и впился зубами в правое плечо Шибусавы, будто это плечо, словно якорь, могло удержать его рассудок здесь, не дав соскользнуть в пучину безумия. И когда оба почувствовали, что ниже пояса словно онемели, каменно застыв на долю секунды, а после этого вместе излились, словно взорвавшись двойным взрывом, то у обоих возникло чувство, что весь мир просто взял и разлетелся на куски, оба были на грани обморока. Они расслабленно застыли, выждав пока он соберётся обратно, словно мозаика из ярких кусочков, а потом посмотрели друг другу в глаза. Оба искренне недоумевали, как всё это время могли существовать друг без друга, сколько времени пустив на ветер. Потом Фёдор скривился, судорожно схватив ртом воздух, и проговорил: — Где ж ты был до сих пор, а, валет? — Почему валет? — довольно мурлыкнул Шибусава. Фёдор на это только нервно усмехнулся, махнув рукой и пробормотав: — Не бери в голову! — поцеловал его в заострённую раковину уха, выглядывавшего из-под косички. Только теперь им опять было холодно, и Шибусава, отпрянув от Фёдора, быстро стянул с себя обувь и брюки, и юркнул под одеяло к любовнику, уже забравшемуся туда, уверенный, что тот не будет против. Он обнял и прижал русского к себе, зарывшись губами в его волосы, а тот только обнял его в ответ, прильнув к нему всем телом. Только с Мори Фёдору хотелось вот так лежать после любовного акта, да и то ненадолго. Никогда он не чувствовал себя в безопасности рядом с Огаем. А рядом с Тацухико он вдруг почувствовал, как у него сонно и расслабленно закрываются глаза. Он слабо улыбнулся, не в силах сопротивляться этой неожиданной усталости, и провалился в сон, спокойный и глубокий. Он всем своим естеством почувствовал, что рядом с этим человеком, к которому он вдруг ощутил внутри себя то, чего никогда ни к кому не ощущал, он будет защищён от всех превратностей жизни. Только не надо его от себя отпускать. И Фёдор во сне инстинктивно крепче прижался к тому, кого ему давным-давно нагадали в любовники, когда никто из них двоих ещё не подозревал о том, кем они станут друг для друга через много лет. А у Тацухико когда он глядел на спящего Фёдора, в груди что-то странно стиснулось, вызывая ком в горле, а затем разжалось и потеплело. Он почувствовал, что у него защипало в глазах, и когда потёр их рукой, то она стала мокрой. Он поражённо уставился на блестевшую от слёз ладонь, а затем усмехнулся и посильнее натянул на них обоих одеяло. Пусть весь мир считает влечение двух мужчин друг к другу болезнью, и пытается её лечить, они оба плевать на это хотели, если им хорошо вместе до такой степени, что не хочется расставаться даже на минуту. И тем более, что у этого влечения есть название, не допускающее возражений. В их случае это была не тайная грязная страсть, они оба это поняли. И теперь Шибусава был готов на всё ради того, чтобы быть всегда вместе с Фёдором. На любое преступление, потому что ощутил насколько его жизнь будет пустой без него. Теперь-то уж точно он понимает, что написано в тех романах. Он ужаснулся задним числом, вспоминая насколько ужасны были его давнишние переводы таких вот сцен, какую они с... любимым только что пережили. Такое вообще не следовало выпускать в печать! Это не любовные сцены, а какие-то засушенные чувства и действия механических автоматов! Так не ведут себя и не чувствуют живые люди, у них всё иначе, как он мог о таком писать, даже не зная толком как это бывает или хотя бы как выглядит?! Кстати, по поводу того, как и кто выглядит. Интересно, какой криворукий дебил делал фото Фёдора для личного дела объекта D3802? Он там выглядел совершенным уродом. То ли дело оригинал... Шибусава поцеловал волосы Фёдора, опять вдохнув их запах, затем посмотрел на тусклую лампочку под потолком, и решил, что не будет тревожить Достоевского, чтобы вылезти из-под одеяла и потушить её, не так уж и мешает этот свет. Он закрыл глаза и тоже уснул, обнимая Фёдора и подумав напоследок, что это задание он, пожалуй, провалил, сорвав джекпот лично для себя. А Анго пусть идёт куда подальше со своими розами и подписками! Сам болван, понабирал жопоруких фотографов, так пускай теперь не жалуется. Хотя, по правде сказать, фотокарточки на документы редко удачными бывают. А с нарушением долга по подписке Шибусава как-нибудь уж сам разберётся.