Когда взойдёт солнце

Фёдор знал, что у них с Тацу есть ещё сутки до того, как Мори получит его письмо и начнёт действовать. Как бы там ни было, но сбрасывать Дазая со счетов он вряд ли будет, всё-таки племянник, хоть и не родной. И эти сутки они старались не отходить друг от друга, прерываясь на еду, сон и осмотры Осаму. Его колено заживало довольно быстро и Дазай смог встать и попробовать ходить уже на следующее утро после того, как Достоевский отправил письмо главе Портовой мафии. Пришлось познакомить парня с Шибусавой, и тот с интересом разглядывал человека, который мог нивелировать чужие способности безо всяких туманов, а Фёдор после того, как пообщался со своим Тацу-чаном в течение целого дня, ближе к вечеру уже жалел об отправленном письме, да и вообще о том, что хотел прежде. Он обнаружил, что ему отчего-то больше не хочется покидать Страну Хризантем. У него была теперь одна большая и веская причина, чтобы остаться в Японии, и она перевешивала всё остальное, бывшее до сих пор таким важным и ставшее таким малозначащим с момента, когда он познал своего Тацу-чана, не поддержавшего, кстати, желания Достоевского уехать отсюда. Да и для самого Фёдора этот отъезд потерял значение. Если рядом будет Шибусава, то эта страна становилась уже не такой невыносимой, ведь не одни придурки, вроде Мотоджиро живут здесь, а дурачков-очкариков вроде Анго везде хватает, хотя бы и в той же Америке. — Так ведь можно и всю жизнь пробегать, — сказал ему Шибусава, — да ещё как знать, как тебя встретит Америка. И Чуя... Я слышал, он такой непредсказуемый. Нет гарантии, что он не натворит чего-нибудь от злости на тебя, ведь ты удерживаешь у себя Осаму, да и что если Дазай не захочет ехать с тобой? Ты его заставишь? Фёдор нахмурившись размышлял всего секунду, а потом спросил: — А ты... ты поедешь со мной? Но это прозвучало настолько неуверенно, что Шибусава вздохнул, посмотрел ему в глаза, а потом сказал: — Ты сам-то хочешь ехать? И не получив ответа, покачал головой, и взяв руку Достоевского в свои, посмотрел в эти прекрасные фиалковые, уже ставшие родными глаза, и сказал: — Мне кажется, имеет смысл переговорить с Сантокой, чтобы ты мог больше не прятаться, а жить спокойно, как я живу. Я не подопытный, и ты не будешь. Можно же просто быть на службе у нашего правительства на твоих условиях, я думаю, теперь это можно было бы обсудить. Фёдор покачал головой с сомнением. — Уж этот ваш Сантока! Не думаю, что он даст нам жить спокойно. А если и даст, то не нужно забывать об Анго. Если Анго узнает про нас, то он и до Сантоки дойти не даст. Шибусава ошеломлённо уставился на него. Надо же, об Анго он уже и забыть успел, пока находился здесь! Они сидели рядом на кровати, одетые, но укутавшись в одеяло, так им было уютнее. Дверь была открыта, голова Фёдора лежала на коленях агента Особого отдела, его пальцы перебирали волосы русского. Приближался вечер, и скоро, очень скоро, надо было уже что-то решать и что-то делать. Письмо уже наверняка получено, почта Японии работает быстро, а значит очень скоро сюда кто-нибудь заявится. Одна ночь вместе, всего одна, а так всё изменилось. И теперь сколько всего надо переосмыслить, и дать ответы на многие возникшие вопросы, и прежде всего самому себе. Появившаяся в дверном проёме фигура постучала для приличия костяшками пальцев по дверному косяку. Фёдор повернул голову и понял, что на размышления времени уже не остаётся. Одна из пришедших сюда проблем требовала разрешения, и решать наверное прийдётся сейчас. — Как твоя нога, Осаму? — спросил Достоевский. — Зачем ты встал? Парень, стоявший в дверях, грустно усмехнулся, глядя на своего учителя, каковым он считал Достоевского, который лежал головой на коленях того, кого любил, с таким умиротворённым выражением лица, которого Дазай у него никогда не видел. Фёдор понял этот взгляд, и ощутил укол совести. Вот он лежит здесь, такой счастливый и его близкий человек ласкает его локоны. А Дазай не может вот так быть рядом с тем, кто ему дорог, и виноват в этом не кто иной как Фёдор. Наплёл парнишке сказок про независимость, а сам теперь разлёгся тут весь такой влюблённый. Фёдор, смутившись, слегка порозовел, понимая, что выглядит неприлично, и подняв голову с колен Тацухико уселся с ним рядом, прислонившись к нему плечом. Дазай, которому было всё ещё больно стоять, прихрамывая прошёл в комнату и присел на кровать, единственную мебель в этой крохотной комнатушке с крайне спартанской обстановкой. Он посмотрел на обоих мужчин, сидевших рядышком и кутавшихся в одно одеяло, с тоской и завистью. Чуя... Простишь ли ты дурака, который сам не знал, что говорил? И другого дурака, который научил его этим словам... Фёдор на мгновение опустил ресницы, потом поднял взгляд на Дазая, смущённо кашлянул и спросил: — Осаму, скажи мне пожалуйста, ты достаточно уже хорошо себя чувствуешь, чтобы вернуться обратно к своему дяде? Подожди, не отвечай, подумай хорошенько. Если есть что-то, или кто-то, кто связывает тебя с Мори, то я дам ему знать, и ты сможешь вернуться хоть сейчас. Дазай молчал. Он было подумал, что может быть и был бы смысл возвращаться, но не в дом Ёсано и не в дом, где живёт Мори со своим любовником. Но куда тогда? Некуда. От старых доков даже следов уже нет. Да и хорошо, что нет, иначе он бы и смотреть на них не смог. И этот человек, к которому дядя Фёдор так прислоняется... Красивый, чужой, хоть имя у него и японское. Дазай покосился на Шибусаву и потупился. Как можно говорить Фёдору о том, что гложет душу при этом чужаке. Вот если бы его здесь не было... Фёдор внимательно посмотрел на своего воспитанника, усмехнулся и сказал: — Тацу-чан, прошу, не сочти за труд сделать нам с Осаму чаю и принести сюда. Прости, что прошу тебя об этом, но Осаму тяжело ходить, а мне просто было бы приятно получить его из твоих рук. Фиолетовые глаза смотрели так умоляюще, что Шибусава понял, что его просят сделать этот чай, потому, что хотят посекретничать, и делать его подольше, дабы не мешать разговору. Альбинос улыбнулся своей лёгкой и очаровательной улыбкой, от которой заблестели глаза, и на щеках заиграли ямочки, затем кивнул, поднялся, без стеснения проведя рукой по щеке Достоевского и вышел, притворив за собой дверь. Достоевский, проводив его глазами, тоже потупил взгляд. Он ждал, что Дазай начнёт осуждать его, и это его молчание было хуже всего, но бесконечно молчать было нельзя и Фёдор наконец-то решился. — О-чан, ты уже большой мальчик, — начал он осторожно, но поскольку Дазай молчал, то он закончил, — поэтому я хотел тебе сказать кое-что. Он опять умолк. Осаму исподлобья посмотрел на него и отвернулся. Вообще, Дазай по жизни старался вести себя как паяц, но только в присутствии Фёдора он не мог паясничать и лукавить. Тот, казалось, видел его насквозь, и ему невозможно было соврать. Достоевский молчал, не зная как начать разговор о главном, что беспокоило его, и Осаму опять покосившись на него, сказал: — Если ты о своём любовнике, то это твоё дело, Фёдор-кун, живи с кем хочешь, я не буду тебе мешать, но... Он запнулся, не зная, как высказать то, что душило его изнутри. Он уже не видел Чую целых два дня, и ему от этого было плохо. Но захочет ли Чуя видеть его? Вот что его беспокоило. Любимый... Хоть бы издали посмотреть, как пламенеют твои короткие кудри под этой новой шляпой, полюбоваться на руки в чёрных кожаных перчатках, на худенькую складную фигурку, так ловко и ладно двигающуюся, на его прекрасный... Нет, вот об этом думать здесь вредно, а то от таких мыслей мгновенно в паху под брюками начал вздуваться бугор, который Фёдор, да и не только он, но и вообще кто-либо чужой не должен видеть, ведь это неприлично. Дазай, покраснев, попытался спрятать от Достоевского результат своих мыслей о Чуе, но это у подростка получилось настолько коряво, что Фёдор заметил. Усмехнулся, наклонился к нему и взяв пальцами за подбородок, заглянул ему в глаза. — Ты мне не мешаешь, — сказал он Дазаю, — ты ни мне, ни моему Тацу не можешь помешать, это в принципе невозможно. Он сделал паузу, а потом спросил напрямую, не убирая руки, и таким образом не давая Дазаю спрятать глаза: — Ты любишь его, О-чан? Скажи мне, только честно, тогда я смогу тебе помочь. Ты любишь Чую? Я с твоих слов знаю, что между вами произошло, но я знаю и другое... Он опять помолчал, собираясь с духом, а затем убрал пальцы с подбородка Дазая и сказал едва слышно: — Прости меня, О-чан, если сможешь, прости. Дазай округлившимися глазами смотрел на него. Да тот ли это Фёдор? Он называет его так, как никогда не называл! Ему раньше всегда претило произность уменьшительные имена на японский манер, он как-то обмолвился, что считает это дебильным и корявым, и тогда сказал, что ненавидит японский язык, и некоторых японцев в частности. А теперь его как подменили. Мало того, он ещё и извиняется! Фёдор Достоевский просит прощения?! Но за что? — Не надо на меня так смотреть, — произнёс Фёдор еле слышно, — я виноват перед тобой, очень сильно виноват. Я не понимал этого, как не понимал того, что такое значит влюбиться и быть любимым. Твой дядя Мори, — он запнулся, затем продолжил, — мы с ним когда-то встречались, он не говорил тебе? — Говорил, — кивнул Осаму, — и называл тебя мерзким изменником без родины и чести, но я же знаю, что ты не такой. Ты хотел бы вернуться на свою родину, откуда сбежал? Я видел, какими глазами ты провожаешь каждый пароход из твоей страны, тем более, их так мало сюда заходит. Я ведь верно говорю? Достоевский не знал, куда девать глаза. Этот мальчишка оказался действительно достойным учеником Фёдора. Он увидел то, чего никто не замечал, и это была правда. Если бы не Гоголь он мог бы и не покидать СССР, но... Дело сделано, и ничего не воротишь. Дезертиру назад дороги нет в любой стране мира, откуда бы он ни сбежал, тут уж ничего не поделаешь. Он грустно покачал головой и ответил: — Нет, Дазай-кун, маленький ты мой мудрец. Мне туда дороги заказаны. Я хочу тебе признаться. Я хотел уехать в Америку, и помочь мне должен был твой Чуя. Я хотел увезти туда вас обоих, а теперь и сам ехать не хочу. Тацу прав, меня там никто не ждёт, и... Тут Фёдор замолчал, закусив губу. Он смотрел на Дазая, а тот смотрел на него в ответ круглыми глазами и не мог поверить в то, что услышал. — Ты любишь его, Дазай-кун? — опять настойчиво спросил Фёдор. — Потому что если да, то ты должен вернуться и поговорить с ним. Я всегда внушал тебе ложные идеи, эгоистично надеясь на то, что ты бросишь своего дядю и уйдёшь ко мне, а там мы уехали бы в Америку, ты бы работал вместе со мной, но... — Ты втрескался, — перебил его с ехидной ухмылкой Дазай. — Вот только не суди меня, Осаму, — попросил Достоевский, — я понимаю твой сарказм, я обманул твои ожидания, но... Ты же тоже не думал, когда попал в доки, что влюбишься. И сейчас тебе трудно это принять, я понимаю. И это моя вина, что ты там оказался. Я, я тебя убедил, что тебе не надо жить у Мори, я подтолкнул тебя к мысли о побеге, я знал, что ты попадёшь в эти развалины, потому что это было единственное место в городе, где тебя не стали бы искать, и что там жил Чуя, который мне был нужен. Я знал, что он не останется равнодушным к тебе, но что ещё и ты его полюбишь в ответ, этого я не предвидел... Мне показалось, так даже и лучше, но ты сам испугался этого чувства. Да, мне нет оправдания, я мерзкий подстрекатель, который отравил тебе душу, а сам обрёл свою любовь, и мне стыдно за это, поэтому я с тобой сейчас и говорю. Я понимаю, что принять своё чувство нелегко, но... — А с чего ты взял, что я кого-то там люблю? — ощетинился Дазай.— Да ещё эту мелкую рыжую тварь ползучую, было бы кого! Фёдор серьёзно и грустно посмотрел на своего воспитанника, затем ласково взъерошил ему волосы и сказал: — Маленький мой, я бы поверил в то, что ты говоришь, но ты во сне плакал, и звал его. Потому я и говорю тебе — возвращайся и верни его себе. Я... мне с Тацу было легче, потому что я этого долго ждал, и я уже давно знаю, чего хочу от этой жизни. Ты — другое дело, ты ещё юн и не понимаешь, что тебе достался от жизни приз, а ты его отвергаешь. Он же жить без тебя не может. Хочешь, чтобы Чуя умер? Он так тебе мешает, Дазай-кун? Зачем тогда ты сделал с ним то, что сделал? — Переспал и послал? — голос Дазая задрожал от обиды и злости. Фёдор выставил вперёд руки примирительным жестом. — Я же говорю, Дазай-кун, это моя вина. Я научил тебя полной ерунде, потому что сам так думал, но я ошибался. Любовь на свете есть, я теперь это знаю. Мой Тацу спас меня вчера от человека, сломавшего мне жизнь. Его заставили сделать это, но он не жалеет. И я... Я тоже не жалею. Прости, Дазай-кун... Возвращайся, правда, все только обрадуются! Дазай смотрел на Фёдора, сжимая и разжимая кулаки. Злые слёзы закипали в его глазах, губы дрожали, и он бы встал и убежал отсюда сию минуту, да мешало больное колено. Когда опять взойдёт солнце, они уже будут вместе, он всё сделает для этого. Встанет, пойдёт, и сделает, чего бы ему ни стоило! Чуя-чан, Дазай на коленях готов приползти и вымолить прощение за то, что так несправедливо тебя обидел, только прости. Он уже был готов подняться, опираясь на спинку кровати, но тут ручка на двери повернулась, и дверь отворилась. Оба посмотрели на стоявшего в дверном проёме и лица их ошарашенно вытянулись. Человек с направленным на них пистолетом вошёл в комнату стремительным шагом, и закусив губу и задрав свой подбородок, остановился спиной к стене, злобно и презрительно глядя на Достоевского сквозь очки. Тот в полной прострации, с отвисшей челюстью сидел и смотрел на него. Уж кого-кого, а его он точно не ожидал здесь увидеть. — Так, — с каменным лицом произнёс вошедший, направляя оружие на Дазая, — если пошевелишься, ему конец. — Чего ты хочешь, Анго? — голос Фёдора дрогнул, выдавая волнение, но в общем-то он был спокоен, ведь он был здесь не один, на кухне неподалёку отсюда Тацухико готовил чай и сюда доносились звуки позвякивавшей посуды. Орехово-карие глаза за стёклами очков сузились, лицо Сакагучи судорожно исказилось, верхняя губа приподнялась, открывая по-собачьи крепкие, желтоватые зубы. Свободная рука его, свисавшая вдоль туловища, сжалась в кулак и энергично рассекла воздух. — Мерзкий изменник! — сквозь зубы прошипел он. — Мори был прав, а я дурак ему не поверил! Ты... — он запнулся и злобно сцепил зубы, судорожно вдыхая и с видимым усилием сдерживая гнев, — трахался здесь с ним, как кролик! — наконец почти прорыдал он, словно выплюнув из себя эту фразу. — Русская шлюха! Мерзавка! — Анго истерично выкрикивал эти оскорбления в напрасной надежде, что ему станет легче, но отчего-то легче не становилось. В его душе яростными волнами бились обида и ревность, было так мерзко, словно его окунули в вонючее болото, да и забыли вынуть, оставив так, барахтаться в дерьме.

***

Коё, мелко и быстро семеня в своём кимоно, подбежала к помертвевшему Чуе, хватавшемуся за дверной наличник так, будто он был его последней надеждой выжить, и подхватила его, не давая упасть. На бескровном, похожем на лик мертвеца, лице полыхали болью и мукой посеревшие от боли глаза, казалось, только одни бывшие на нём живыми. Всклокоченные рыжие волосы, прилипшие ко лбу от пота, на темени торчали дыбом, руки его тряслись, как у пьяницы, или старого паралитика, ноги подгибались. Коё помогла своему подопечному опуститься на стул, и он откинулся на спинку в изнеможении, судорожно сжав губы, чтобы не плясала от волнения челюсть. Он неотрывно смотрел на Мори, и Озаки присела рядом, взяла его руку в свои, и принялась успокаивающе поглаживать кисть руки. Мори смущённо почесал пальцем правой руки левую бровь. Он видел, что Накахара в ужасном состоянии, и даже понимал, чем это объясняется, но как сказать Чуе, что Осаму попал в положение заложника? Если парень и так в истерике, это может его добить. Да ещё и это страстное желание Танеды... Он, конечно, дырку от бублика получит, но сказать хотя бы об этом Накахаре надо. Мори прочистил горло, намереваясь сказать ему, но Чуя заговорил первым. Справившись с собой, он не сразу, с трудом угомонив рукой прыгающую нижнюю челюсть, выдавил из себя: — Г-где Ос-саму? Мори открыл рот, чтобы сказать, но тут влез Куникида, заявив Чуе: — Где бы ни был, на него уже куча желающих его пои... поимать и поиметь, вот! Чуя, услышав такое, пошатнулся и чуть не упал со стула, Коё не дала ему этого сделать, укоризненно уставившись на ещё не совсем протрезвевшего журналиста. Мори, бросив на него уничтожающий взгляд, злобно прошипел: — Захлопнись! Куникида открыв рот, уже хотел что-то возмущённо вякнуть, но тут рука Коё, потерявшей терпение, красноречиво легла на рукоять катаны, и Доппо тут же замолк, словно язык проглотил. — Что с ним с-случилось? Я чувствую что-то плохое и ст-трашное... Скажите, что с ним?! Накахара весь дрожал, умоляющим взглядом глядя на Мори и Озаки. Воздух возле его тела стал наливаться краснотой, и Озаки поспешила взять в свои руки обе его ладони, они были без перчаток, сухие и горячие, словно нагретые кирпичи. Мори нервно заходил по гостиной, скрестив руки на груди и уставившись себе под ноги. Глаза Накахары умоляюще и неотступно преследовали Мори, куда бы тот ни пошёл. И Мори не выдержал. Подойдя к парню, он присел возле его стула на корточки и глядя ему прямо в глаза, сказал: — Накахара, ты хочешь обратно, в лабораторию, как в детстве? Глаза Чуи выпучились так, что казалось, вылезут из орбит. Он приподнялся со стула, но пошатнулся и упал обратно. — Осаму там? — внезапно севшим голосом только и сумел он спросить. — Нет, ещё нет, — покачал головой Мори. — Чуя, ты помнишь Анго? Накахара содрогнулся. В голове его что-то щёлкнуло и сдвинулось. Лица, искажённые криками ужаса лица людей в белых халатах, постоянно в снах преследующие его. И это лицо в очках, с волосами на прямой пробор, лицо из его ночных кошмаров. И голос, мерзкий голос из оскаленного рта: —А что если ударить его разрядом посильнее? Увеличьте напряжение на клеммах. Его ладони, его маленькие воьмилетние ладошки, как у всех восьмилетних мальчиков, тогда были постоянно покрыты ранами от электрических разрядов, чтобы проверить скорость регенерации Чуи. И никого не волновало, что он даже штанишки в туалете не может нормально снять, а моча, попадая на раны, только причиняла боль. А о том, чтобы поесть нормально, он давно уже забыл. Он вынужден был есть прямо из мисочки, как цепная собака, потому что ничего не мог взять в руки. И ему постоянно повторяли, тот человек в очках повторял: — Ну же, скажи давай — о, дарители тёмной немилости... ну? Что ты молчишь? Противный мальчишка! Надо же, такой маленький, а уже с характером! Нужно сказать то, что говорит тебе дядя Анго, а потом он даст тебе сладкий пирожок, ты же любишь сладкие пирожки? — спрашивал он, вплотную приблизив лицо в очках к бледному личику рыжеволосого малыша, и не получив ответа от перепуганно хлюпавшего носом мальчика, противно скалил крепкие желтоватые зубы. — Конечно любишь, что ж я спрашиваю! Их все любят, — тянул Анго самым противным голосом. А после на ладонях у Чуи расцветали новые кровавые цветы, а тело колотило током и разрывало от боли, а ненавистный Стеклянноглазый только скалил свои собачьи зубы и повторял: — Ну же, Чу-уя, давай, скажи «не тревожьте меня вновь», и я больше тебя не потревожу! Ну? Как шкодливый мальчишка, истязающий маленького котёнка, он с ослиным упрямством продолжал день за днём изводить худенького беззащитного мальчика, который не был в полном смысле этого слова человеком, но выглядел так жалко, что один молодой лаборант всегда жалел ребёнка, тайком протаскивая в лабораторию еду, и подкармливал его, вытирая слёзы, выступавшие на глазах у ребёнка, который не мог даже взять пищу и донести до рта самостоятельно. Однажды его застал за этим занятием Анго, видимо кто-то донёс. Он схватил парня за шиворот, тряс его как грушу, и визжал, что тот ему портит весь эксперимент. И когда парень робко посмел возразить, что это же ребёнок, то Анго, едва не задохнувшийся от злости, завизжал уже в режиме ультразвука, что он, дебил этакий, даже не представляет себе, что это за ребёнок, и что этот ребёнок сделает, если его разозлить. Он так и потащил несчастного, подталкивая его в бок, на выход, угрожая ему трибуналом. Чуя не знал, что такое этот трибунал, и когда Анго уже выходил, его остановил звонкий детский окрик в спину: — Дядя Анго, а что такое трибунал? Тот остановился, повернулся к Чуе, опять оскалившись, гаденько засмеялся и сказал, поведя рукой: — Вот они тебе пускай объясняют, а мне, малыш, некогда! И всё так же скалясь, потрепал Чую свободной рукой за щёчку, а затем потащил прочь беднягу, пославшего мальчику прощальный взгляд, исполненный жалости и отчаяния. Чуя проводил их с беспомощным и недоумённым лицом, а потом оглядел лица присутствовавших там, ища в них ответа на свой вопрос. Одна женщина стояла с глазами полными слёз, закрыв рот рукой, кое-кто спрятал глаза, некоторые стояли с каменными лицами, а один, очень красивый брюнет с фиолетовыми глазами, присел на корточки возле мальчика и сказал: — Трибунал, это значит, что его расстреляют. Его убьют Чуя. Он нарушил закон, а этого делать нельзя. Чуя тогда почувствовал, как ему сдавил горло спазм, а в глазах защипало и по щекам опять потекло. Он спросил красавца сквозь слёзы: — А разве это плохо, давать мне пищу? Я же кушать хочу! Лицо красавца исказилось, он вытер слёзы на личике мальчика рукой, и проговорил непонятную фразу, а потом пояснил, глядя в непонимающие глаза мальчика: — Когда боги хотят наказать, лишают разума. Это латынь. Пойдём работать, Чуя, может если ты скажешь то, что он хочет, то он отпустит этого парня, пойдём! Но прежде, чем красавчик успел подняться, Чуя бегом, с горящими надеждой глазами, вылетел из комнаты, бросаясь следом за Анго. Он догнал его уже возле лифта и выкрикнул что было силы прямо в спину, на которой болтался слишком широкий для неё белый халат, словно Анго был огородным пугалом: — О дарители тёмной немилости, не тревожьте меня вновь!!! Последнее, что он запомнил, это повернувшееся к нему искажённое ужасом лицо Анго, его страшно выпученные глаза за стёклами очков и раскрытый в беззвучном вопле рот. Беззвучном, потому что в грохоте рушащегося здания уже ничего слышно не было. Рот Чуи был искажён в беззвучном крике, он сжал голову руками, она была готова расколоться от боли. Он смотрел на Мори, смотрел и узнавал, а Мори смотрел на него вдруг внезапно постаревшими фиолетовыми глазами и рот его кривился в горькой и мудрой усмешке. Коё, вытаращив глаза, в ужасе смотрела на них, зажав рот рукой, а вокруг Чуи воздух заполыхал алым светом. Куникида чертыхнулся, окончательно протрезвев, и пулей метнулся за диван, а Мори быстро достал из кармана пару перчаток и схватив Чую за руку на свой страх и риск, стал натягивать перчатку на неё, не проронив ни звука о том, насколько ему было больно. Это возымело действие, поскольку глаза Чуи, до сих пор светившиеся красным, приобрели нормальный оттенок, только красные прожилки ещё не сошли, и дыхание сбилось и было тяжёлым. Не произнося ни слова, он отобрал у Мори вторую перчатку и натянул дальше ту, что Мори начал натягивать, а Огай поднялся с корточек, и к нему сразу кинулась Коё, без слов схватив его обожжённые руки, и когда увидела волдыри на них, её глаза невольно наполнились слезами. Мори поморщился, и попытался высвободить из её рук свои обожжённые ладони. — Помнишь, — обратился он к Чуе, — тогда ты мне тоже руки обжёг, и я с тех пор не могу свободно их показывать, но это ерунда, ты же меня вытащил. — Знать бы, кто вытащил Анго! — недобро сощурился Чуя. — Он ведь жив? — К сожалению, — вздохнул Мори, пожав плечами, — хотя я с тех пор уже и сам пожалел, что Анго вытащили оттуда. Он посмотрел на Коё, усмехнулся и сказал: — Спасибо тебе, милая, с руками потом разберёмся, а сейчас прикажи позвать сюда Рандо, да поскорее. Милая!!! Опять милая! Да за такое обращение Коё готова была сама бежать за тем Рандо, хоть где бы он ни находился. И через пять минут тот, за кем посылали, вступил в гостиную старинного дома рода самураев Мори. Чуя, всё это время в прострации просидевший на стуле, сгорбившись и свесив руки между колен, поднял голову и переменившись в лице, подскочил со стула и застыл столбом, впившись в вошедшего взглядом, и приоткрыв рот. Глаза его предательски заблестели, когда он понял, кто стоит перед ним. Он мало изменился за восемь прошедших лет, этот человек, которому полуголодный Чуя был в своё время обязан жизнью, и который все эти годы безуспешно пытался найти его. Они с тех пор больше не сталкивались, и Чуя был уверен, что тот лаборант не выжил, как не выжили многие другие. Чуя хотел подойти к нему, но ноги не шли, застыв на месте, как приклеенные, а в горле стоял непроходимый комок, выдавливающий из глаз слёзы. Мори опять усмехнулся: — Ну, собственно, вот, Чуя, тот человек, который спасал тебя от голода и который спас Анго. Он думал, что его не расстреляют, если спасти Сакагучи, но ошибся. Рандо, расскажи нам, как тебя за это Анго отблагодарил! Но Чуя уже не мог слышать ничего. Гостиная завертелась перед его глазами и упала в темноту. Когда он был приведён в чувство и уложен на тот самый диван, за которым хотел было спрятаться Куникида, над ним склонился Мори, облегчённо вздохнув, когда Накахара открыл глаза и стал беспокойно озираться. Он успокаивающе положил ему на грудь перебинтованную кисть и усмехнувшись сказал: — Да здесь он, Рандо, никуда не делся, не волнуйся так. Вы ещё наговоритесь, только лежи, не вставай. Чуя проглотил вязкую слюну и хрипло спросил: — Где Осаму? Мори внезапно стал серьёзным и замолчал. А потом он позвал: — Озаки-сан, есть ли новости из Особого отдела? Ему пришлось позвать ещё раз, но она не отозвалась, ему ответил Фукудзава: — Она уехала, Огай-доно, пока я тебе руки бинтовал.

***

На сей раз в кабинете Танеды за окном розовым золотом пускало косые лучи предзакатное осеннее солнце. Хозяин его временно отсутствовал по каким-то срочным делам, и за столом патрона примостился Анго, ёрзая в начальственном кресле, которое с непривычки, видимо, не во всём его устраивало. По правде сказать, он бы и хотел сделать этот кабинет своим, и только во сне ничего для этого не делал, но вот креслице он обязательно поменяет, как только сменит табличку на этой двери. Ну да ладно, сначала следует выслушать эту мадам, которая не побоялась прийти сюда с каким-то разговором, что само по себе уже было неординарным. Представительница Портовой мафии здесь... Принесла привет от друзей его детства? Любопытно, любопытно. Чего же это он о них не знает? Вроде бы всё о них известно... А вот где это 499-й застрял? Уже с отчётом должен бы прийти давно, а его нету. И это вызывало беспокойство. Анго уселся наконец, приняв позу прилежного школьника на уроке. Спина прямая, руки сложены на столе, одна поверх другой, взгляд напряжённо-внимательный. — Я слушаю вас, Озаки-сан, — произнёс он, всем своим видом демонстрируя готовность выслушать. Ведь не просто же так она вдруг сюда притопала. — Чем обязан вашему визиту? Коё посмотрела ему в глаза, какое-то время молчала, как бы подбирая слова, а затем сказала: — Сакагучи-сан, вам известно о том, что у Мори Огая есть племянник? — Слышал, — кивнул тот, морща свой невысокий лоб над круглыми очками. — А давно вы его видели, Сакагучи-сан? Вопрос был задан тоном вкрадчивым и доверительным. Анго поднял взгляд к потолку, припоминая. — Да, — он кивнул. — Он ещё был маленьким парнишкой. Сейчас наверное уже большой парень. Сколько ему? — Шестнадцать. — Коё достала из рукава фото Дазая и протянула ему. Лицо Сакагучи вытянулось, когда он его посмотрел. Он узнал карманного воришку, «застуканного» им на перроне ещё летом, которого Фёдор попросил Анго спровоцировать на кражу, но потом отпустить и не преследовать. Достоевский не называл Анго имени парня, и не говорил, чей он родственник. Брови Анго задрались почти до линии волос. Они тогда «упустили» этого парня, согласно уговору, и больше не слышали о нём. Но где же он теперь? Этот вопрос он задал Озаки, и она, помявшись, поведала ему, что он находится у злейшего врага мафии и правительства, Фёдора Достоевского, в заложниках. А Фёдор хочет приманить к себе, с помощью Дазая, Чую, и вывезти Накахару из страны. Коё не могла знать, что таков и был первоначальный план Достоевского, ведь он в письме не писал о том, что хочет вывезти из страны обоих парней, но блефовала, надеясь, что Анго это зацепит. И если Анго очень хочет получить себе Чую, то это можно сделать, освободив Дазая, но только, если действовать неофициально, втайне от его начальника, в кабинете которого — здесь она красноречиво огляделась — Сакагучи-сан очень неплохо смотрелся бы. А где его убежище, она покажет. Она ходила туда и знает, где это. И Танеде-сану говорить об этом совершенно необязательно. Если, конечно, Анго хочет занять этот кабинет... Она смотрела на него, закусив губу от волнения. Сработает или нет? Если человек сидит в чужом кресле, которое стоит в кабинете его начальника, то ясно как белый день, что он втайне страстно желает сделать его своим. Но приманка была соблазнительна, не то слово. И если ей это удастся и Анго отправится в то убежище, найдёт и уведёт Дазая оттуда, а за ним прийдёт Чуя и сдастся властям... Коё не будет против. Мори опять будет страдать, зато Дазай и Чуя будут вместе, разве нет? Да и потом, ей думалось, что из убежища Фёдора их будет достать намного труднее, чем из-под контроля правительства. Хоть в стране останутся, а со своими всегда можно договориться. А Мори пусть помучается, пока их обоих не будет с ним. Огай и так уже мучается, и Озаки этому рада, но то, что страдает Чуя, ей не нравилось. Правда, реакция Чуи на имя Анго немного странновата, но Коё знала, что Анго когда-то работал вместе с Мори в той самой лаборатории, и оттуда Чуя и потерялся. Кто знает, что там было, Мори молчит об этом как рыба. И Рандо, который оказывается тоже причастен, тоже молчит. В любом случае, этот русский никого из благословенной Ниппон вывезти не сможет, и всё в конце концов устроится, но сейчас... Вот тебе, мерзавец Мори, за то, что бросил её, променял на этого борзописца Фукудзаву, чтоб ему! — Кроме того, ведь Дазай эспер, Анго-сан... — Глаза цвета плода каштана смотрели на него из-под рыжей чёлки, будто забивая последний гвоздь в крышку гроба, куда Анго собирался похоронить свою нерешительность. — У него способность нейтрализовывать все другие способности при прикосновении к другому эсперу. Анго как обухом по голове ударили. Так вот почему, когда он забрал назад свой кошелёк у уличного воришки, то не смог увидеть абсолютно ничего из прошлого этого человека и своего кошелька, когда прикоснулся к тому кошельку. Как будто этот кошелёк вообще не крали, а тот паренёк просто подобрал его на улице. Он тогда слегка удивился, но времени думать об этом не было, и он спокойно приехал в Токио, отвёз туда копии отчётов об экспериментах над объектом А5158, хранящиеся в архивах Управления Особого отдела по делам одарённых, и уехал на поезде обратно в Йокогаму. Идиот! Он так увлёкся изучением бумаг, что совсем позабыл о той мелкой услуге, оказанной Достоевскому, на вокзале. Она показалась ему не заслуживающей внимания. Куда больше внимания заслуживали слухи о рыжем демоне, появившемся в полуразрушенных доках. Уж больно похоже было то, что о нём болтали, на то, что Анго видел своими глазами в день катастрофы в лаборатории. Правда, эти действия рыжего Плачущего Демона, как его прозвал народ, были слабее, чем то, что сотворил Чуя в тот день. Но это можно объяснить тем, что мальчишка не задействует формулу кода активации. Он и тогда её не любил говорить, хотя заучил её прекрасно, она не была слишком длинна и сложна для запоминания. Мелкий гадёныш! Сколько крови он тогда у Анго выпил! Да ещё после катастрофы пришлось оправдываться и Мори отмазывать, хотя как Огай выжил, непонятно. А Мори в благодарность отобрал у него главного козла отпущения, этого добренького лаборантишку, испоганившего ему весь эксперимент. Он тогда подумал, что Чуя всё развалил и сам погиб, похоронив результаты его многолетней работы по созданию искусственного эспера со сверхмощной «начинкой» в виде духа Арахабаки, подселённого в это тельце. Он с тех пор ни разу не видел Чую ни живым ни мёртвым, и поэтому думал, что этот опытный образец собственно, мог бы и выжить в том Апокалипсисе, который сам же и сотворил. Очень уж живучим он был, этот маленький змеёныш, на которого было ухлопано столько казённых денег, что страшно и подумать. И потому сердце Анго прыгало сейчас от радости, что он оказался прав! Гадёныш оказался жив-здоров и невредим, да ещё и прячется у этого красавчика Мори, который всегда обскакивал Анго во всём. Даже прекрасную русскую сирену он тогда переманил к себе. Анго очень обрадовался, когда узнал, что его план по рассорке Мори и Фёдора удался как нельзя лучше. Это ведь он внушил тогда Фукудзаве мысль о том, что давно замеченная им ещё с юности неослабная страсть Фукудзавы к Мори, может быть удовлетворена, надо только сделать ма-аленький шажок. Это из-за него Фёдор и Мори навсегда перестали быть любовниками. Правда, Достоевского в свою постель обратно Анго так и не получил. Но он продолжал надеяться. Такие слова, которые он услышал от Фёдора, наверняка нельзя произносить просто так! А те их ночи, когда Анго полностью владел этим гибким телом, сильным и прекрасным! Слишком прекрасным, чтобы безраздельно принадлежать ему одному, да ещё и в подчинённой роли. Анго тогда даже не понял, кто из них кого берёт. Фёдор насаживался на его член, стонал и ахал, шепча на ухо Скагучи тайные тёмные колдовские слова, от которых в паху так твердело, словно его член был из камня, и Анго чувствовал себя тогда самым сильным и желанным мужчиной на Земле. Но в то же время, всё происходившее между ними было так, что Анго выступал в роли куклы с членом для любовных утех, не более того. Он даже кончить должен был сам с помощью руки после того, как довёл Фёдора до разрядки несколько раз, и тот сделал всё, чтобы Анго раньше него кончить не смог. Но Анго это и нравилось. Его господин, его прекрасный фиалковоглазый король, с волосами цвета ночи, капризный и покорный одновременно! Все эти годы Анго ждал, пока его король сам пожалует его своим вниманием, и как собачка тайно следовал за ним. Убежище? Да он знает все его убежища! Анго же сам их когда-то и строил, и знает там все запоры, каждый замок, каждый шифр. Он видел, что к нему ходят какие-то мальчишки, но думал, что это мальчики для забавы и не придавал этому значения. Дазай! Тот самый Нейтрализатор, о котором Анго столько слышал, но не знал что это тот самый племянник Мори, тот нечаянный карманный воришка, его упущенный шанс... Если бы, если бы он тогда знал, он бы скрутил гадёныша в три погибели, и силком с собой в Токио притащил. Тогда бы уж точно на табличке на двери этого кабинета уже была его, Анго, фамилия. Анго сидел ошеломлённый до крайности, вперив глаза в столешницу перед собой. Да уж! Если бы ему удалось добыть двух таких эсперов, он бы мог творить вообще всё что угодно, мог бы даже власть в стране захватить. И тогда бы уже никто не обзывал его мерзким очкариком и бесполезным идиотом! А Фёдор? Что с ней, этой сладкоречивой русской сиреной, при одном воспоминании о которой в паху сладко заныло, что с Ним? Он отправил четыреста девяносто девятого для устранения Красного Подполковника, угрожавшего его драгоценному королю, но от него уже давно должен был поступить отчёт, а его всё нет. Может и с четыреста девяносто девятым что-то произошло, и он не смог выполнить свою миссию? Хотя нет, эта женщина говорит, что письмо было опущено в ящик вчера вечером, и вчера же он своего агента и послал. Куда послать, к какому из убежищ, ему сказал тот красавчик-американец с золотоверхой тростью, делающий вид, что Анго вообще не мужчина, а пустое место. Говорят, он женат, а жена в дурдоме. И внешность у американца ничем не хуже, чем у русского, даже красивее. Но Анго для него не больше чем мусор, а Федя... Ну и пусть Сакагучи для Достоевского только секс-игрушка, Анго всегда мог дать ему понять, что он не простая игрушка — дорогая. И Фёдор снова будет корчиться от страсти перед ним, если только остался жив. И плевал Анго на Танеду. С такими козырями он выиграет эту партию, иначе и быть не может. Анго поднял глаза от стола и открыл рот, чтобы сказать, что принимает предложение Озаки, но не успел. Из-за спины тяжёлая рука отвесила ему затрещину и голос над головой прогремел: — Ах ты неблагодарное говно! Так вот как ты платишь за мою доброту и заботу про тебя, несчастную сиротку! Мало того, что ты столько проектов провалил, русского в живых оставил, Чую упустил, так ещё и меня скинуть мечтаешь?! Где твой Шибусава, где он?! Танеда приблизил своё красное от гнева лицо к лицу Анго и, брызжа слюной, извергал на него свой праведный гнев. Весь позеленевший Анго сидел в его кресле, съёжившись, как червяк в яблоке. И молился только об одном — чтобы дядя Танеда не вытащил палку, и не начал лупить его прямо здесь, при этой женщине. И точно, словно прочитав его мысли, Танеда повернулся, посмотрел на Коё и дёрнув щекой, вытянул руку с указующим перстом в направлении выхода и сдавленным голосом прошипел: — Вон отсюда, мафиозная шавка! Скулы Коё вспыхнули. Шавка?! Вот оно как! И это за то, что она готова подарить им Дазая и Чую в придачу?! Она поднялась во весь свой, немаленький для женщины рост, положив руку на рукоять своего меча. Раздув ноздри и метая молнии глазами, она презрительно посмотрела на Танеду, и не говоря ни слова повернулась и подобрав, как могла, полы кимоно, пошла прочь из кабинета. В этот момент она завидовала Ёсано, одевавшейся на европейский манер. Шагать в полный шаг в кимоно было невозможно, а семенить было неприлично. Танеда проводил её маслено заблестевшими глазами и мысленно вздохнул. Какая женщина! Статная, высокая, глаза как бархатные гнёзда, а как она катаной владеет! Он однажды видел её в бою с Фукудзавой, спрятавшись и подглядывая тайком. Тот её там ранил и она, бедняжка, теперь носит чёлку, прикрывая увечье на лице. Рыжую чёлку. Как же жаль, что она рыжая. Достойная была бы для него пара. Правда, горяча без меры, но может, и в постели такова же? Укротить такую, всё равно что вулкан усмирить. Хотя, ведь краску для волос никто не отменял, можно её и в чёрный перекрасить. Кресло скрипнуло, прерывая игривые мысли Сантоки-сама. Это сын его сестры, Анго Сакагучи, пытался незаметно выскользнуть из кабинета, и Танеда ухватил его за шиворот, как шкодливого кота. — Значит, сместить меня хочешь, ублюдок?! — прошипел он, приблизив лицо вплотную. Анго скорчился в его руке, зажмурив от страха глаза. О, боги, боги, в могущество которых он не верит, поскольку может ими сам управлять, как хочет. Боги, если вы есть, а вы точно есть, то сделайте так, чтобы дядя не убил Анго прямо сейчас. Пускай он остынет, а Анго сделает всё, чтобы его не злить. Интересно, что из разговора он услышал? Анго приоткрыл глаза, и наткнулся на тяжёлый взгляд своего дяди. Тот молча рассержено сопел, буравя его глазами. Вот же ублюдок чёртов, чтоб ему! Если бы он так не почитал свою покойную сестрицу, то не стал бы постоянно прикрывать задницу этого дебила! Достал просто! Но вот это, последнее, это уже чересчур! Он когда-то и сам подумывал сделать Анго своим преемником, но с годами его решимость ослабевала, а после подслушанного сегодня в этом кабинете вообще пропала. Дурак! Набитый дурак, который запорет всё дело. За все эти годы он ничему не научился, только ещё больше поглупел, глаза б на него не глядели. Сантока шумно вздохнул, выдёргивая Анго из своего кресла, развернул его к выходу и вытолкал в спину с возгласом: «Вон пошёл!», изо всех сил борясь с искушением наподдать ему ногой под зад, после всего, что услышал. После этого пошёл и уселся в своё кресло, положив подбородок на пальцы рук, сцепленные в замок. Он сидел и смотрел в одну точку, думая, как же ему не повезло с племянником. Впрочем, Мори пожалуй, повезло не больше него. Один роман этого племянника с подопытным объектом А5158 чего стоит! Хотя, кто знает, каким он стал, этот объект... Мори стережёт его, как дракон свои сокровища. Да и неудивительно, если объект действительно выдаёт показатели такой мощи, которая даже не предполагалась первоначальным проектом. Да уж, то что устроил мальчонка восемь лет назад, было сильно, но всё это время он рос, и отнюдь не деструктировал, и этого нельзя не понимать! Хоть бы одним глазком его увидеть! Сантока подумал так, и спохватился. Да что же это в конце концов такое? Будто он не занимает такой пост в правительстве, и Чуя полноценный человек со всеми вытекающими, а не просто удачная находка учёной мысли! Так, прочь упаднические настроения, в руки себя взял, Сантока-сан, и вперёд, на абордаж! Танеда снял трубку телефона на столе, и попросил коммутатор соединить его с доктором Мори Огаем. Сантока знал, что в телефонной книге города он по-прежнему значится как доктор Мори. Через несколько минут он услышал в трубке знакомый голос и откликнулся: — Здравствуй, Огай-кун! Как поживает твой подопечный? Трубка молчала. — Огай-кун, ты меня слышишь? — произнёс Танеда в трубку, не слыша ответа. — Да, Танеда-сан, я слушаю вас, — с ледяной вежливостью отозвалась наконец трубка, — о каком подопечном идёт речь? Танеда усмехнулся. Пытается время оттянуть. Глупо. Ну ладно, Огай-кун, дурачка пытаешься корчить, значит следует говорить с тобой не как с Огай-куном, а как с Мори Огаем. — Мори-сан, меня интересует незаконно удерживаемый вами подопытный объект, восемь лет назад курируемый вашей научной группой в правительственной лаборатории. У меня есть информация, что он находится у вас. Позвольте узнать, на каком основании? Трубка саркастично хмыкнула и ответила: — Если вам, Танеда-сан, кто-то дал информацию, что у меня есть какие-то насильно удерживаемые подопытные, то увольте к чертям такого информатора. Подчинённые, на которых нельзя положиться, что может быть хуже! Они не имеют уважения к своему начальству, а значит недостойны работать с вами. Танеда, едва не задохнувшись от злости, впечатал в столешницу растопыренную ладонь. Та-ак! Дерзим, значит? Этот наглый сопляк только что фактически обозвал его некомпетентным начальником, не умеющим подбирать себе кадры! Да его убить мало! Гадёныш! Забыл, как Танеда его от трибунала спасал, причём дважды! А за русского перебежчика он отдельно ответил. И Анго, племяшка дорогой, с честными глазками уверял, что тот капитан мёртв. Погиб при попытке к бегству. И какой-то труп подсунул, гнида. Интересно, кто ещё ходил у Фёдора в любовниках? И почему родной дядя, заменивший Анго родителей, должен узнавать последним о том, что его родная кровь путалась с этой недостойной русской мразью?! — Танеда-сан, — послышалось из трубки, — скажите мне, о ком конкретно вы хотите узнать, и я возможно смогу по мере сил помочь вам. Но хочу прибавить, что насильно, — Мори с нажимом произнёс последнее слово, — я не удерживаю у себя никого. Ко мне приходят сами, разные люди, и просят у меня приюта, видимо воспринимая меня как защитника. Не подскажете ли, от кого они могут просить себя защищать? Может быть от власть имущих? Танеда скрипнул зубами. Тон говорившего был подчёркнуто вежливым, но сквозь мягкость в словах явственно звенела сталь. И эта последняя фраза! Да что он себе вообразил, этот щенок?! — Послушай меня, Мори, — начал Танеда, потеряв терпение, и без того небольшое после того, как он стал свидетелем разговора Анго и Озаки, — я знаю, что объект А5158 выжил, и сейчас находится у тебя. И довожу до твоего ведома, что ты не имеешь никакого права у себя его держать. Он принадлежит Особому отделу по делам одарённых, и ты... — Нет, это вы меня послушайте, — перебил его босс Портовой мафии, — если вы не заметили, Сантока-сан, я давно уже вырос из коротких штанишек, и никому не позволю разговаривать со мной таким тоном. И если вам кажется, что человек, который в своё время спас мне жизнь, принадлежит кому-то, кроме самого себя, то я не думаю, что это правильное мнение. Танеда, зарычав от злости, грохнул кулаком по столу. — Ты всё равно отдашь мне Чую! Иначе тобой займётся наш отдел! Мори только хмыкнул в трубку: — Ваш отдел уже дозанимался до такого, что в городе пришлось создавать секретную зону, и целый спецкорпус в психушке. И всё из-за того, что кое-кто не хочет слышать никого кроме самого себя. Обещайте выслушать спокойно то, что я сейчас скажу, и я объясню вам по поводу Чуи всё, что вы хотите узнать. Только, Сантока-сан, это ведь не телефонный разговор, мне кажется, нам следует встретиться лично. Он помолчал, ожидая что ответит Танеда, и поскольку тот напряжённо молчал, Мори продолжил: — И подальше от чужих ушей обсудить то, что вас так волнует. Если хотите, давайте встретимся через час у старого мола. Танеда прочистил неожиданно запершившее горло и подал голос: — Через сорок минут. В ответ послышался короткий смешок, и Мори отозвался: — Я думал, вы скажете через полчаса. Ну ладно, через сорок, так через сорок. Жду вас там, — и отсоединился. Танеда посмотрел на телефонную трубку, словно в руке у него была ядовитая змея. Затем осторожно положил её на рычаги аппарата, и изо всей силы грохнул кулаком в стену. В кабинет на звук вбежал Анго, испуганно вытаращив глаза на дядю. При виде него вена вздулась у Танеды на лбу, и он со злостью выплюнул сквозь зубы: — Ты ещё здесь, полудурок?! Приведи мне сюда этого своего... эту русскую шлюху, раз он жив! И узнай у него, где Дазай! Узнай, и хоть в цепях, но притащи! — Фёдора? — обиженно шмыгнул носом Анго. — Ой дурак! — возвёл очи горе Сантока. — Папу Римского! Русскую шлюху твою, это само собой! Но главное, доставь мне сюда Дазая! Дазая, понял?! Без него нам Чуи не видать, как своих ушей без зеркала, дебил! Анго испуганно кивнул, и кинулся вон из здания. Ему не надо было искать свою роковую любовь. Долгие годы Анго отслеживал Достоевского, и знал все его убежища, тем более, что много лет назад он сам вручил Фёдору и все шифры от дверей убежищ, которые когда-то проектировал и руководил их постройкой, и все ключи-затворы от них. Он всегда знал где Фёдор, он знал, что тот делает, и он знал, что и Дазая не требуется искать, просто пойди и забери. Все предметы, которые «видели» всех людей, необходимых Сакагучи, «рассказывали» и «показывали» ему их, едва он касался этих предметов. При условии, если нужные люди находились когда-либо рядом с этими вещами. Такова была его способность, и таким образом он являлся самым совершенным сыщиком в городе, просто идеальным сыщиком, поскольку знал всегда всё и обо всех, если только этого хотел. Но стоит ли это делать для Танеды? Да и об этом, Туманном Призраке номер 499 необходимо разузнать. Что там ещё начудил этот беловолосый бесполый монах, и где он, что до сих пор не объявляется с отчётом? Вот так он и оказался в том самом убежище, где были Дазай и Фёдор с Шибусавой. Он подошёл к двери, за которой слышались голоса, и потянулся к дверной ручке. Ну-ка, ручка, выдай информацию, что здесь делал Фёдор без него? Может, всё же решил выполнить своё обещание, данное Анго ещё давно? Он тогда, когда они были вместе, пообещал Анго, что обязательно к нему вернётся, но только когда будет к этому готов, и только при условии, что Анго даст ответное обещание не добиваться с Фёдором никаких встреч. Он сам должен созреть, и сам прийдёт к своей медовой Розе, чтобы вдыхать бесконечно её нежный и прекрасный аромат, поскольку он, якобы, слишком изыскан для грубого русского носа, и на данном этапе не совсем доступен пониманию Фёдора. Ну же, ручка, покажи как тосковал Фёдор без него, покажи как он хотел видеть Анго. Да, это будет сюрприз, то что Сакагучи явился сюда, но он не нарушал обещания, а только лишь выполнял указание шефа, вот и всё. Анго хватило мимолётного взгляда, чтобы определить — эта ручка была двусторонней, с пружинным язычком, выскакивавшем из торца двери, при нажатии на один из двоих рычагов с любой стороны. Поэтому такая ручка могла показать ему сразу всё, происходившее когда-либо, с обеих сторон двери — и в коридоре, и в комнате. Анго решительно схватил пальцами рычаг ручки и уже через мгновение согнулся пополам, словно от удара под дых. Задыхаясь, он пытался поймать воздух широко открытым ртом, и выпученные глаза за стёклами очков готовы были вылезти из орбит, вены вздулись и лицо побелело, а из глаз через мгновение полились слёзы, когда он увидел... Другие, запрокинутые, задыхающиеся от страсти и счастья лица, безумие губ и рук, и тот извечный тантрический танец бёдер, сопровождавший действо сплетения двух тел, которое выглядело так, будто они были одним целым, так согласованно они исполняли древний и вечный танец любви. ЛЮБВИ, чёрт подери!!! Любви и ничего другого! Никаких роз, мимоз, и других растений, никаких лишних слов, всё лишнее, ненужное было отсечено, отброшено прочь за ненадобностью. Они понимали друг друга без слов, чисто телепатически, и это было так же очевидно и непререкаемо, как смена времён года, или дня с ночью, как жизнь и смерть, как рождение! Не было слуг и господ, никто не был друг для друга игрушкой, а был и пищей, и водой, и воздухом, самóй жизненной необходимостью. Их движения напоминали брачные игры змей, и порой где чья рука, нога, невозможно было разобрать, и казалось совершенно невероятным, что это фантастическое существо с двумя головами можно разделить надвое... Родилось то, чего не ожидал никто, и Анго меньше всего. Эта бесплотная моль, этот монах бесполый, эта бледная поганка трахалась как кролик с этим... этой... Сакагучи не мог подобрать названия для того, кого он долгие годы так безоглядно любил, а теперь понимал, что его просто нагло одурачили, посмеялись над ним, и в глазах и груди кровавой пеленой запульсировала жгучая боль, огнём выжигая все внутренности. И когда он ворвался в комнату и стал выкрикивать в лицо Достоевскому те страшные оскорбления, после которых возврата больше не было, да и о каком возврате могла идти речь, если точка возврата уже была пройдена? Всё было выжжено дотла одним прикосновением к дверной ручке, которая словно плёнка кинокамеры, выдала ему всё то, что творилось в том помещении, где была она. Анго был теперь, как тот путник, думавший, что его ждёт в конце пути милое уютное родное жилище, и обнаруживший вдруг по приходу, что ему больше некуда возвращаться. В проёме двери возник четыреста девяносто девятый. Анго оскалился как волк, и глаза его засверкали из-под очков. Он держал свой пистолет двумя руками, и хотя носил очки, все, кто его более-менее близко знал, прекрасно помнили, что весьма опрометчиво было бы думать, что полуслепой как летучая мышь Сакагучи, не умеет и на курок нажать. Он ещё смолоду натренировался стрелять на слух, и не было такой движущейся мишени, которую бы он не поразил, а уж о неподвижных и говорить было нечего. И у тройки эсперов, обладающих теми способностями, которые у них были, немного было шансов против одного разъярённого Сакагучи с огнестрельным оружием в руках, так как стрелял он быстро, и если потребуется, уложил бы на месте всех троих, и пикнуть бы не успели. Особенно Дазая и Фёдора, которые, если до них не касаться, а держать на расстоянии, были бессильны как новорождённые щенята. Единственный, кто был по-настоящему опасен, это четыреста девяносто девятый, способность которого работала на расстоянии. Анго никак не мог вспомнить имя этого альбиноса, и взяв пистолет в одну руку, выхватил из кармана другой, заряженный крохотной ампулой с сильнодействующим транквилизатором, молниеносно снял его с предохранителя, и нацелив на переводчика, надавил кнопочку. Тот, даже не успев понять, что произошло, мешком повалился на пол, закрыв глаза. Анго, по-прежнему оскаленный, словно маньяк, с оружием в обеих руках, перевёл взгляд на тех двоих. Фёдор сидел бледный и прямой, словно аршин проглотил, лицо его было как застывшая гипсовая маска. А у Дазая против его воли запрыгала челюсть, и он схватил её рукой, приказывая себе мысленно не трястись. Сакагучи спрятал пистолет для стрельбы снотворным обратно, и повёл стволом второго, обычного, по направлению к Дазаю: — Пошли, давай! — и ощерился на Фёдора, раздувая ноздри. — Дёрнешься — урою, шлюха! И в ответ Достоевский поднял на него взгляд, пылающий такой неудержимой ненавистью, что Анго сам побледнел и попятился. Он ещё раз взмахнул рукой с оружием, открыв рот, чтобы что-то сказать, да так и закрыл его, не произнеся ни слова. Глаза его за очками стали растерянными, и он, чтобы скрыть замешательство, схватил Дазая за шиворот, и подняв, встряхнул: — Ну?! Чего сидим?! Встал и пошёл, быстро! Мне тут некогда со всякими шлюхами в одном помещении находиться! И он отпустил воротник парня, но тот, лишь только тяжесть его тела была перенесена на ноги, вскрикнул и упал. Боль, пронзившая колено, не дала ему и шагу ступить. Фёдор вскочил с кровати, но Анго приставив дуло к голове Дазая, торжествующе ухмыльнулся, и Достоевский кулём осел обратно на кровать, в бессильной злобе кусая губы. — Хоть его не трогай, — изменившимся голосом проговорил Фёдор, — у него нога... Анго опять злобно ощерился: — Шлюхам слова не давали! И скомандовал: — Подымите руки, вы оба! И когда они послушно исполнили приказ, поджал губы, торжествующе блеснув очками. Он всё же понимал, что выполнить приказ Танеды насчёт Дазая было, в данной ситуации, разумнее всего, и наклонился к парню: — Что с ногой? Тот, всё ещё под дулом пистолета, только всхлипнул. Анго, поняв свою оплошность, перевёл оружие на Достоевского и помог Дазаю встать. В фиолетовом взгляде Фёдора полыхнуло отчаянием. Как же далеко он сидит! Далеко, чтобы выбить оружие из руки Сакагучи, и слишком близко для того, чтобы тот в него не промахнулся. Даже подняться с кровати не успеет. Он мысленно выругал себя. Да, Фёдор! Расслюнявила, разленила тебя мирная жизнь. Бывший боевой офицер, кавалер двух орденов, и во что превратился! А Сакагучи уже вёл Дазая к выходу, выведя его из комнаты, и вновь достав пистолет для инъекций, быстро вставил в него новую ампулку. Он намеренно не вставил её при Федоре, рассчитывая обмануть его впечатлением о своей мнимой беспечности, и теперь внутренне торжествовал от своей предусмотрительности. Пускай думает, что он имеет только простые пули, у него есть в рукаве свой туз! Буквально волоча Дазая на себе, Сакагучи добрался до выхода из подземелья, открыл тяжёлую дверь, и замер. Перед ним стоял Фёдор с глазами, горевшими, словно красные бакены возле мелей на судоходных реках. Никого не могло обмануть это грозное алое свечение, и Анго знал и помнил, отчего оно загорается. Потому и поспешил потихоньку выставить из-за спины свой спецпистолет и мигом пульнуть в предателя-возлюбленного снотворную ампулку, пока тот не успел дотронуться до Анго своей обнажённой ладонью. Достоевский, взгляд которого тут же потух и помутнел, свалился перед ними. Дазай вскрикнул и стал вырываться, но Сакагучи с силой дёрнул его к себе, потащив к машине, стоявшей неподалёку. К той самой машине, в которой Дазаю не довелось проехаться летом, когда он по несчастливой, как думал Дазай, случайности, обокрал того, кто сейчас тащил его, хромого и беспомощного, увозя ещё дальше от мечты, к которой он твёрдо был намерен приблизиться сегодня, да так и не пришлось. И не сбежишь, как летом. Колено болит. Анго усадил пленника на заднее сидение, предварительно защёлкнув на его руках стальные браслеты. А сам уселся на водительское место, и повёз в Отдел управления по делам одарённых свою драгоценную добычу — не кого-нибудь, а самого племянника Мори Огая, мощнейший рычаг давления на Чую, Мори, да и Достоевского вместе с ними, Осаму Дазая, который ещё неизвестно кем является для Достоевского, русской шлюхи, которая спит со всеми без разбору, и имя которой в устах Сакагучи будет проклято во веки веков.