Когда взойдёт солнце

Когда Сантока прибыл на указанное место, он и правда обнаружил, что Мори уже дожидается его там. Он вышел из машины, и подошёл к нынешнему главе Портовой мафии, жадно вглядываясь в него, и пытаясь ухватить взглядом все изменения в его облике, за то время, пока они не виделись. Да, он не помолодел за это время, они все не молодеют. Взгляд стал другим. Уверенным, жёстким. Увы, наивно-восторженный мальчик Мори не вернётся уже никогда. Катастрофа в лаборатории, где они с Анго чудом спаслись, родители, погибшие при бомбардировке, перипетии служения делу мафии, а уж личная жизнь мафиозного босса вообще походила на легендарный узел из Древнего мира, так радикально разрубленный знаменитым македонским царём. Согласно этикету таких встреч, Мори не имел права держать руки в карманах, и взгляд Сантоки зацепился за бинты на его ладонях. Это где ж так можно было пораниться? — Болит? — как ни в чём ни бывало, спросил он у Мори, кивнув на его руки. Мори рассмеялся. — Вас так волнуют мои болезни, Сантока-сан? Или вас волнует, где же Чуя? Зачем он вам? Опять ему будете ладошки жечь? А, дядя Танеда? Тот вытаращил глаза: — Жечь ладошки? Кому? Зачем? Мори хмыкнул: — Это я у вас должен спросить, за каким чёртом ваш драгоценный племянник током жёг ладошки восьмилетнему ребёнку? Это же был ваш приказ? Тут дверца машины Мори приоткрылась, готовясь кого-то выпустить из чрева автомобиля. Сантока бросил быстрый взгляд туда, чтобы посмотреть, кто это, и глаза его словно прикипели к этому человеку. Да, да, именно человеку, поскольку никем другим не мог быть вылезший оттуда Накахара, одетый в костюм с иголочки и в новой шляпе на огненно-рыжих волосах. Сантока помнил его ещё семи лет от роду, когда видел его в последний раз. Теперь это был худощавый юноша, невысокий, но хорошо сложенный, с красивыми тонкими чертами лица и пронзительно-синими глазами. Но это без сомнения был он, тот самый мальчишка, которого Сантока подобрал на одной улочке во французском Марселе, ещё в 1940 году, совсем ещё ребёнком. Мальчик горько плакал, обнимая труп женщины в развалинах дома, и Сантока взял его с собой, и вывез в Японию. Что Танеда делал в Европе? Об этом могли бы рассказать развалины Гельмгольца, одного из самых жутких мест на польской земле, который был выстроен и оборудован не без помощи Сантоки. Эта медико-научная лаборатория, являвшаяся во время Второй мировой частью Освенцима, была средоточием проведения страшных и по сути, и по методам, опытов над живыми людьми. А уж докторов для проведения опытов у германцев и своих хватило. Да таких, что у тех людей, которые узнали об их садистских деяниях, навечно пропали аппетит и сон. А если бы эти люди ещё и стали жертвами экспериментов таких докторов, то и следов их нельзя было бы найти. Танеда забрал этого Рыжика не просто так, а лишь потому, что этот малыш и его, по-видимому, мать, находились в развалинах дома, буквально искрошённого в пыль, посреди целой кучи трупов немецких солдат, и одного взгляда хватило японцу, чтобы понять, что малыш, примерно лет четырёх, явился причиной их смерти. Уж кому, как не Танеде было определять, что перед ним был маленький эспер, будущее грозное оружие, которое могло быть как развито и усовершенствовано теми, кто будет владеть им, так и уничтожено, по незнанию. И уж лучше им будет владеть японская сторона, чем оставить его здесь, в подарок Гитлеру. Сантока тайно вывез мальчика на Карафуто, нынешний остров Сахалин, в другую секретную лабораторию, где подсадил ему в тело дух древнего бога Огня, и таким образом, получил тот опытный образец, которому для удобства его перемещения, дал японское имя, но не давал японского гражданства. Никаких документов, кроме результатов опытов. Настоящее имя мальчика осталось неизвестным, поскольку выяснилось, что из-за того, что умерла его мама, ребёнок его забыл, да так и не вспомнил, да и не нужно оно ему было здесь, в Японии. Он был назван Накахара Чуя, в честь любимого поэта Сантоки, и только. Теперь это супероружие, сверкая сапфирами глаз, медленно подходило к Мори, не, сводя взгляда с Начальника Особого отдела, и Танеда поёжился под этим взглядом, насколько же сильно ему сейчас напомнил Чуя американского горного льва. Мори сказал парню, что он увидит человека, который виноват в том, что его мучили в той лаборатории, и понятное дело, Чуя захотел посмотреть в глаза тому, кто отдавал такие бесчеловечные приказы. Он не знал, какую роль играл в его жизни этот уже немолодой мужчина, который тоже был в очках, как и тот Анго, но намного старше и с лысой, как колено, головой. Чуя приблизился к Мори плавной скользящей походкой крупного хищника из отряда кошачьих, без сомнения, перенятой им у босса. Его глаза горели сапфировым блеском, начиная отливать красным, и Мори обеспокоенно покосился на него. Понятно, мальчик на пределе, и в любой момент может сорваться, но всё же очень умно со стороны Огая было захватить с собой в эту поездку Рандо. Рандо был француз, и его фамилия была Рембó, но японцы произносили её на свой лад, и тот уже смирился с этим. Когда Мори вытащил Рандо из тюрьмы военного ведомства, куда засунул его Анго, вот таким образом «отблагодаривший» его за спасение из Армагеддона, устроенного Чуей восемь лет назад, тот признался ему, что на самом деле, он, Артюр Рембо, эспер на службе у французской разведки, которая попросту бросила своего агента на произвол судьбы с приходом к власти гитлеровских оккупантов. Он по неким признакам определил в подопытном мальчике соплеменника, вот и старался помогать земляку, как мог, и очень жалел малыша, когда думал, что тот погиб. Его способностью было умение заключать любого эспера в силовую «клетку», где гравитационные поля этой клетки не давали способностям вырваться наружу. Естественно, его способность действовала на всех, даже на Чую, пока рядом не было Дазая. Мори взял его с собой, чтобы Рандо смог остановить Чую, если вдруг что, как уже сделал это однажды, давно. Не то бы восьмилетний мальчик тогда разрушил Йокогаму до основания. И теперь Рандо терпеливо дожидался, когда его помощь может снова понадобиться, ведь без Дазая Чую было некому контролировать. — Так это ты, старый пердун, приказал тому очкастому козлу издеваться надо мной? — низкий хрипловатый баритон юноши, полный сдерживаемого гнева, пронёсся над волнами Йокогамского залива, словно порыв ветра перед началом урагана. Танеда нервно сглотнул. Он не мог глаз оторвать от парня, которого не видел уже девять лет, с тех пор, как отдал его в распоряжение Анго. Где же он был всё это время, если у Мори, согласно агентурным донесениям, он появился только этим летом? Неужто Мори его скрывал? Но как? Почему Сакагучи не сообщил ему о том, где был Чуя, Танеда даже думать не хотел. Как ни крути, было обидно. Если Анго не знал, значит, дядя-идиот даром держал на такой работе тупицу-племянника; а если знал, то Сантока всё равно выходил в данной ситуации дураком, которого водил за нос собственный племянник, который вёл против дяди свою игру. Да, многого не знал о нём дядя, ничего не скажешь! Танеда заметил, что выражения лиц Мори и Чуи странно изменились, и понял, что последнюю фразу он сказал вслух. Он усмехнулся: — Ну, что уставились? Не верите, что я не давал такого приказа, ну и не верьте, чёрт с вами. Он махнул рукой и присел на прибрежный камень, всё так же не сводя глаз с когда-то спасённого им маленького марсельца, которого потом сам же чуть не убил при подселении в него нечеловеческой сущности, и отдал на опыты, как живую игрушку, для своего племянника. Этот юный француз был когда-то человеческим детёнышем, но Сантока вывез его с родины, изменил его природу, и присвоил ему порядковый номер вместо имени, которого никто не знал, и имени, которое Танеда ему дал. Он оглядел своё творение с ног до головы: — Ты сильно вырос, — произнёс он, — Анго не убил тебя, Арахабаки не убил тебя, но ты сам себя можешь убить. И сделать это для тебя проще, чем для того, кого ты любишь, но ты любишь жизнь, — Сантока усмехнулся одними уголками губ, и продолжал, — ты, Великий Неубиваемый, который может убить весь мир, и мир не убьёт тебя, но ты так же уязвим, как простой человек, потому что мыслишь ты как человек, и чувствуешь как человек. И это нормально, — он развёл руками, — дух бога Огня нельзя было вместить ни во что другое, кроме тела человека. Да, да, человека. Тело у тебя от человека. Слабого, но ставшего сильным, как зверь, даже больше чем зверь. Анго идиот, — пожал плечами он, — зверя нельзя только хлестать кнутом, он взбесится, и разорвёт тебя. — Я не зверь! — вспылил Накахара, и Мори сжал его руку в перчатке, с тревогой посмотрев на Чую. Чего добивается этот Сантока? Зачем он дразнит парня? Ему и так паршиво, а этот старый мешок дерьма ещё и насмехается над ним. Хочет, чтобы Чуя его убил? Нельзя пустить себе пулю в лоб, если сеппуку Танеда считает устаревшим методом? Или хочет попутно ещё полгорода развалить? Если твой племянник сделал тебе какой-то сюрприз, то значит ты сам в нём что-то проглядел, и кроме тебя самого никто в этом не виноват. Вот так же было и с Дазаем, но Мори это понял, и признал свою ошибку, а вот Сантока... — Если Анго тебя не послушался, значит ты невнятно объяснил чего от него хочешь, — буркнул Мори, — Чуя не раб, и не твоя собственность, и ты не имеешь права вымещать на нём свою обиду на племянника. Сантока провёл рукой по лбу: — Ты ещё скажи, что я не имел права увозить его из завоёванной Франции, — он кивнул в сторону Чуи, — и делать из него суперсущество. Да если бы не я, его бы захватили немцы, и его уже давно бы не было в живых! — Тоже мне, спаситель, — фыркнул Накахара, — я не просил себя никуда увозить для того, чтобы всякие очкастые садисты жгли мне руки! А если ты попробуешь получить меня обратно к себе, то дудки! Развалю этот городишко к чертям собачьим, и мне ни граммушки не жаль! Танеда опять усмехнулся. Насколько он знал Анго, тот не будет медлить с выполнением приказа, и если так, то Дазай должен быть уже у него, так что ради сохранения жизни Дазаю, Чуя сделает всё, и даже более того. Как сказал великий стратег Сунь Цзы, надо отступить в сражении, чтобы выиграть войну. Он тщетно пытался заставить юного Анго изучать искусство воевать, написанное давным-давно великим китайцем. Вот Мори зачитывался этой книгой, и плоды теперь налицо. Он встал и подошёл к Чуе, глядя на него из-под очков. Не очень высокий, Танеда был всё же выше Чуи, который был совсем низенького роста, и смотрел на него исподлобья снизу вверх. — Ладно, — произнёс Танеда, подарив бывшему подопытному самую искреннюю и доброжелательную улыбку, — не волнуйся ты так, Чуя! Успокойся, никто тебя обратно забирать не станет, ты уже не в том возрасте, чтобы не спрашивать твоего согласия, я просто имел в виду, что пока ты обретался непонятно где, то приобрёл манеры диких зверей в их природной среде. Незачем и удивляться, что Анго выбрал именно такую линию поведения с тобой, она не подходит для культурного цивилизованного человека, но ты... — Так, хватит! — Мори подступил к Танеде, нарочно заслонив собой Чую. — Чуя добрый и искренний мальчик, у которого нет за душой спрятанного камня. За одно только это ты постеснялся бы оскорблять его, называя дикарём! Он не более дикарь, чем мы с тобой, и если его речь недостаточно изящна для твоего утончённого слуха, то виноват в этом тот, кто долгие годы вынуждал его скрываться и жить беспризорником, то есть ты сам! Если ты хотел его увидеть, то увидел, и на этом всё, а если хочешь его к себе для опытов, то я считаю, у него нет ни одной причины позволять с собой делать это снова! Танеда усмехнулся: — Как и у тебя не было ни одной причины думать, что эта русская шлюха сохранит тебе верность.Только проект загубил! И с удовлетворением отметив вспыхнувшие аварийными сигналами глаза Накахары, Танеда развернулся и пошёл оттуда. Ему не терпелось посмотреть и пощупать новую добычу, которая, он был уверен, уже ждала его в здании Управления.

***

Фёдор открыл глаза от брызгов холодной воды, и перед ними сразу оказалось склонившееся над ним лицо Тацухико, на котором тревога тут же сменилась облегчением, когда он увидел, что Достоевский очнулся. — Ну как ты? Голова болит? Фёдор потянулся, расправляя всё тело, затёкшее после лежания, и отрицательно покачал головой. Она не болела, и он спросил: — А у тебя? — Немного, — Шибусава поморщился, и помог Фёдору подняться. Достоевский поморгал, прогоняя с глаз липкую пелену, а затем посмотрел на Шибусаву: — А где Осаму? Ты давно проснулся? — Недавно, — ответил тот, и позвал: — Иван! В дверь комнаты, где себя обнаружил после пробуждения Достоевский, немедленно засунулась бинтованная макушка, венчающая длинное лицо весёлого идиота. Вечная улыбка не сходила с лица Ивана после операции на головном мозге, которую сделали ему всё в том же научном вертепе, откуда Фёдору и Пушкину в своё время помогли сбежать, когда маленький Чуя сносил этот вертеп к чертям. Вместе с собой они тогда прихватили ещё и Гончарова, обидевшись за то, как «эти япошки поиздевались над земляком». И теперь этот длинноволосый блондин, со словно приклеенной к его лицу, никогда не сходящей оттуда улыбкой, которая могла только усиливаться или ослабевать, жил здесь, слепо обожая своего хозяина настолько, что был готов ради него сделать всё, что угодно, вплоть до самого страшного преступления. Ему было всё равно, и никаких угрызений совести он не способен был испытывать физически. Операция лишила его столь рудиментарного чувства, удалив его из мозга Ивана, словно шестой палец. Ещё до нежданного визита Анго Фёдор объяснил Ивану, кто такой Шибусава, и что он должен делать то, что тот ему скажет, так, как если бы это распоряжение исходило от самого Фёдора. Именно поэтому Гончаров, не подчинявшийся никому, кроме Достоевского, явился на зов Шибусавы, который спросил его: — Иван, ты видел, господина Дазая? Тот кивнул, и слабая улыбка его стала шире. Тогда Фёдор задал свой вопрос: — Он жив? Иван снова кивнул, у Фёдора вырвался вздох облегчения: — Ну, слава Богу, он в порядке. Надо пойти успокоить его, что Анго уже ушёл. Улыбка Ивана стала такой ширины, что казалось, всё лицо состоит только из неё одной, и он выдал: — Его нельзя успокоить, я наблюдал. Я видел, что Анго повёл за собой господина Осаму, посадил его в большую чёрную машину, и уехал вместе с ним.

***

— Говорю тебе, Мори, Осаму у них! Мой Иван видел, как Анго увозил его. Фёдор не на шутку раскипятился, доказывая Мори то, во что глава мафии никак не хотел верить. В самом деле, кто бы поверил в то, что он говорит, после всего того, что русский устроил. Но его рассказ на этот раз не содержал в себе ничего, кроме правды, да и Шибусава тоже это подтверждал. Они оба осмелились явиться прямо в дом к Огаю, не видя другого выхода для спасения Дазая из цепких лап доблестных сотрудников Управления по делам Одарённых. Им удалось даже добиться срочной аудиенции у главы Портовой мафии, и выслушав положенную кучу претензий, ухитриться изложить ему и его приближённым суть своего прихода, и их даже выслушали. Заковыка была в том, что им не хотели верить, учитывая текст письма главы «Крыс», от прочтения которого как раз накануне, никто из присутствующих никак не мог опомниться. — Ты врёшь, — заявил ему Огай, — хочешь переложить свою вину на Танеду и его родственника, в то время как сам задумал такое не только против Дазая, но и против Чуи! Осаму никогда не был им нужен, они не трогали его, а ты постоянно пудрил ему мозги, и из-за этого всем стало только хуже. Как ты мог надеяться на то, что к тебе придёт Чуя? Зачем ему рисковать собой ради Осаму, они теперь друг другу никто! Не знаю, почему они поссорились, но подозреваю, что ты к этому руку приложил. А теперь ты имеешь наглость приходить сюда, и заявлять, что не уберёг Осаму, и что он у Сантоки? Да я встречался с Танедой только что, у Сантоки Дазая нет! Ты думаешь, если оговоришь Сантоку, я поверю, что Осаму не у тебя? Никогда! Уходите отсюда оба, и запомни, Фёдор, я смогу перешерстить все твои крысиные гнёзда, и тебя самого наизнанку выверну, но я найду моего племянника, и тебе тогда не поздоровится! Все, находящиеся в гостиной, хранили зловещее молчание, видимо разделяя мнение Мори, и тогда Достоевский, отчаявшись, обратился к Накахаре: — Чуя, мальчик, я хочу попросить у тебя прощения, я очень перед тобой виноват, перед вами обоими, — поправил он себя, — это из-за меня Осаму наделал глупостей, я раскаялся перед ним, и он уже собирался просить у тебя прощения, но пришёл Анго. И я теперь прошу, прости меня, это я виноват, а он... он любит тебя. Чуя побледнел, как стена, и глаза его снова вспыхнули. Он ничего не сказал, но Мори заиграл желваками, и сжав кулаки, прошипел: — Не смей лезть в их отношения! Оставь Чую в покое, парню и так паршиво, а ты его ещё и достаёшь своими ненужными признаниями! Кому нужны твои басни? Да ты, небось с Анго сговорился, думаешь я такой дурак, что отпущу Чую в пасть этому Танеде? Осаму у него нет, это ты нарочно пришёл сюда, ещё и его притащил, хочешь нас обмануть, и привести Чую прямиком к Танеде в когти! Я не знаю, за сколько ты продался Танеде, но знай — я тебе не верю, и Чую ему не отдам! Да он и сам тебе не верит, правда, Чуя? Он не услышал ответа, и повернул голову туда, где стоял Накахара, но его вопрос был обращён в пустоту, Чуи уже и след простыл, и в наступившей тишине слишком отчётливо, на весь дом прозвучал телефонный звонок.

***

— Ну, хоть на это у тебя мозгов хватило! Танеда удовлетворённо рассматривал парня, прикрученного к стулу верёвками. — Почему на нём верёвки? Опять наручники посеял?! — Дядя! — губы Анго обиженно задрожали. Сантока поморщился: — Ты мне ещё тут расплачься, идиот. Я тебе не склад, а казённое имущество надо списывать. Боги, за что мне такое, а? — Я их не терял, вот они! — Анго потряс перед носом Танеды открытыми наручниками, и тот взял их в руки, внимательно рассматривая. — Надо же, даже не сломаны, — резюмировал он, отложив их на стол. Анго обиженно шмыгнул носом. Он-то надеялся реабилитироваться перед дядей, но похоже, его надежды были напрасны. Даже то, что он захватил и привёз сюда племянника Мори не оправдывало его грехов перед Сантокой. А ведь Дазай действительно был очень интересный экземпляр, неповторимый своей уникальностью. Сантока этого и не оспаривал, но вот медаль навешивать на своего племянника отнюдь не собирался. Не за что было, однако! Сантока наклонился к привязанному и заглянул в его глаза, с ненавистью смотревшие из-под спутанной чёлки. — Так значит, мы обладаем навыками вора, — снисходительно хмыкнул он, — уж и не знаю, как это нам пригодится, но может быть я и придумаю для тебя другое занятие, когда здесь окажется твой любовник. Взгляд суицидника стал ещё более злым. — Да что ж вам всем неймётся! — прошипел он. — Всем вам я нужен, как приманка для каких-то любовников! Чего вы-то от меня хотите?! Сантока рассмеялся, располагаясь за своим столом, напротив которого и стоял стул с привязанным к нему Дазаем. Анго встал рядом, застыв, наподобие почётного караула. — Ты что, думаешь, я с тобой тут в игры играть собрался? Как по-твоему, Чуя всегда был таким, какой он сейчас? Вопрос поставил Дазая в тупик. Он не понимал, о чём говорит Сантока. — Что вы имеете в виду? — янтарно-карие глаза недоумённо смотрели в упор на начальника Особого отдела и его заместителя. Танеда посмотрел изучающе, обхватив себя ладонью за подбородок. Он и правда не знает, или придуривается? — Что ты знаешь о том, с кем ты спишь? Заданный вопрос не мог не взбесить пленника. — Кто?! Я?! — на глазах Дазая мгновенно выступили злые слёзы, — Я сплю?! Я ни с кем не сплю, да будет вам известно! И не приписывайте мне никого! Я не знаю, откуда вы взяли то, о чём говорите, но я ему не нужен, и он мне тоже! И, да, я знаю, что раньше он был простым беспризорным бродягой, грузчиком в порту, вором и убийцей, а теперь... — Дазай остановился, чтобы перевести дух, он так рассвирепел, что едва не сорвал голос от крика. Сантока опять смеялся. Смеялся! Смеялся над тем, что Дазаю так больно, так плохо, как никогда! Смеялся, и в его очках мелькали блики света, когда он сам весь трясся от смеха, будто комедию смотрел. Анго стоял рядом в недоумении. Он не мог понять, почему дяде так смешно, и что вообще смешного в том, что этот ссыкун так орёт, что уши закладывает. Да как он смеет?Он вообще понимает, на кого повысил свой голос? Он же не на базаре! Дазай, не переставая плакать, задёргался, попытавшись высвободиться из связывавших его пут. Он прекрасно понимал, что ему не только не вырваться, но даже не ослабить узлы. Слишком хорошего качества была верёвка, которая только сильнее впивалась в кожу от этих телодвижений, но у него уже просто не выдержали нервы. Напряжение последних дней и месяцев, наложившееся на то напряжение, которое копилось внутри все последние годы, после смерти родителей, наконец прорвалось, выливаясь наружу горькими и злыми слезами. Он понимал, что этим только вызывает ещё большее веселье у Танеды, который уже прямо захлёбывался истерическим смехом, но не мог себя остановить, и всё дёргался в этих путах, растирая верёвками тело до кровавых ран, плача и требуя, чтобы его отпустили, пока не свалился на пол вместе со стулом, больно ударившись плечом при падении, и продолжая плакать и там от ярости, бессилия, и боли. Огромной, всепоглощающей боли, которую, будь он постарше, наверняка бы задавил в себе, скрыл, не давая врагу повода для торжества, но он был слишком молод, слишком подавлен всем случившимся, и слишком сильно устал от всего этого. Слишком сильно он нуждается в покое и отдыхе, но проблема в том, что Сантока не Фёдор, он не станет извиняться и отпускать его домой, отдохнуть к дяде. И к Чуе, который всё же, может быть, и смог бы простить его глупое поведение. И тогда Осаму ему скажет правду, которую уже однажды сказал в пылу страсти, но потом, испугавшись, что Чуя заберёт над ним власть, сам же и осмеял, вместе с самим Чуей вдобавок. Любимый, вот бы ты пришёл освободить меня, а то завтра, когда взойдёт солнце, уже и освобождать будет некого. Сантока наконец-то отсмеялся, и вытирая потную покрасневшую лысину хлопковым платком, опять, уже вдругорядь за день, поднял трубку на телефоне, потребовав, чтобы коммутатор соединил его с доктором Мори Огаем. И когда из трубки раздражённо отозвался абонент, он не допускающим возражений тоном, произнёс: — Ну что, Мори, мой племянник доставил ко мне твоего. Я надеюсь, ты понимаешь, чего я от тебя жду? В ответ Танеда с изумлением услышал как после его слов трубка взорвалась хохотом главы Портовой мафии. — Эй, Мори, ты там что? — обеспокоенно спросил Сантока. — С ума сошёл, что ли? Ты что, не понимаешь, что я тебе говорю? Дазай у меня, вот здесь, в моём кабинете, валяется на полу, как неубранный мусор, и если здесь через час не будет Накахары, то я за его жизнь и здоровье не отвечаю! Да что ты ржёшь, в конце концов?! — рявкнул он, не выдержав, поскольку Мори не прекращал смеяться каким-то странным нервным смехом. — Дядя Танеда, — наконец отсмеявшись сказал Мори, — выгляни в окно! Тебе не придётся ждать целый час, Чуя наверняка уже там. Всё, как ты хочешь, только для тебя, встречай! И в трубке забибикали гудки отбоя. Танеда недоумённо уставился на трубку, отняв её от уха, затем, чисто машинально, перевёл взгляд на вид за окном, и застыл, выпучив глаза. Челюсть его отвисла, телефонная трубка выпала из руки, ударившись о поверхность столешницы и зазмеившись трещиной от удара. За окном, повиснув в воздухе, точно призрак, залитая, словно кровью, предзакатными лучами солнца, и в придачу испуская собственное алое сияние, презрев все законы гравитации, виднелась человеческая фигура с полыхающими нестерпимо алым огнём глазами. Анго тоже впился взглядом вслед за дядей в то, что было за окном, и попятился к двери, увидев, словно оживший кошмарный сон, огневолосую фигуру, окутанную алым туманом. Сантока же, напротив, проворно выбрался из-за стола, и подошёл поближе к окну, желая получше рассмотреть того, которого можно сказать, сам же и сотворил, но никогда не видел своё творение в действии. Это и было его роковой ошибкой. Стекло огромного, в полстены, окна разлетелось от ударной волны гравитации на острые куски, которые в мясные рваные клочья искрошив лицо Танеды, перебили ему сонную артерию. Заливаясь фонтаном крови из вспоротой шеи, сбитый с ног ударной волной, смертельно раненый Сантока свалился, погребаемый под осколками стекла, дерева из оконной рамы и кирпичей от больше не существующей стены, и огромной тучей пыли, поднятой взрывом. Привязанного к стулу Дазая, лежавшего спиной к окну, отбросило к двери, отворившейся от взрыва, и скользкóм вынесло по полу в коридор. Анго, выброшенный в дверной проём, впечатался головой и спиной в противоположную стену коридора и потерял сознание. Поэтому он не видел, как в огромную дыру на месте стены, влетел сияющий красным туманом Чуя, который поспешил приблизиться к стулу с привязанным к нему пленником. Накахара перевернул стул — Осаму, прикрученный к нему намертво, тоже был без сознания, но жив — видимо, спасло то, что у стула была очень высокая спинка, прикрывшая привязанного от ударной волны. Чуя разорвал прочные верёвки, как гнилые нитки, и поднял Дазая на руки. Его «порча» полыхала на нём кровавыми разводами, и он легко понёс своего любимого из ада, который сам же и натворил. Он был в том состоянии, когда не думал о том, что при взаимодействии с Дазаем его состояние очень скоро начнёт меняться. Он просто спасал важного для себя человека из того места, где ему точно было плохо, и думал лишь об этом. Тем более, что Дазая он держал, касаясь лишь одежды, а нейтрализация могла быть возможной, только когда Чуя прикоснулся бы к незащищённой коже Осаму. По правде говоря, Чуе до дрожи хотелось поцеловать его хотя бы в кудрявый висок, но было нельзя, пока он не вынесет Дазая из этого чёртова дома. Поскольку любовь любовью, но тащить без своей способности на себе человека больше и тяжелее себя... Он уже проделал такое однажды, но это было по незнанию, и тогда он чуть грыжу себе не сорвал, но теперь повторять ту же ошибку сознательно — слуга покорный! Тем более, что его способность позволяла ему перемещаться в пространстве быстрее скорости обычной человеческой ходьбы, даже не касаясь пола. Все, находившиеся в этом здании и видевшие жуткую фигуру, на лице которой светились алые глаза, окружённую красным светящимся туманом, принимали её за призрака, а бесчувственного человека, которого она несла, за жертву, несомую ею на пожирание, и в ужасе разбегались прочь. Они спешили покинуть здание Управления по делам эсперов, пока ужасное красное чудовище их не заметило. Многие потом рассказывали, что у этого создания были клыки не меньше одного сяку длиной, рост не менее целого дзё (то есть три с лишним метра), крылья и драконий панцирь, что оно было огнедышащим, шипастым и рогатым, и что пули отскакивали от его чешуи, и только последнее было правдой. Пули не могли ранить Гравитатора, поскольку поле тяготения не допускало их ни до него, ни до его любимого, которого Чуя держал на руках, быстро, но осторожно проносясь по коридорам, в поисках выхода на лестничную клетку. И никто не думал, что «чудовищу» было не до них. Чуя думал только о том, как побыстрее выбраться на свежий воздух, из здания, где уже начинался пожар, видимо, коротнуло перебитую электропроводку, и не мог, не имел права даже разбить стену, чтобы быстрее выбраться, что обязательно бы сделал, будь он один. Он приблизился к лестничному пролёту, и перенесясь через перила, прыгнул вниз. Мягко приземлившись внизу, в вестибюле, с драгоценной ношей на руках, кроваво-красными глазами без зрачков он обозрел собравшуюся там толпу людей, в свою очередь глазевших на него и его груз. Охранник с белыми от страха глазами, попытался подстрелить Чую, но пуля срикошетила в него самого, и он упал на пол, а остальные бросились врассыпную. Чуя полетел к выходу из здания, но огромные дубовые двери были заперты. Видимо, толпа в вестибюле собралась, чтобы снять с них засов, но помешал внезапно появившийся Чуя. Откуда-то сильно понесло гарью, пахнуло жаром, видимо сквозняком раздуло огонь, и пожар распространялся всё дальше, и очень быстро, что было и неудивительно в здании с деревянными окнами, дверями, полами, мебелью, и что самое главное, деревянной дранкой под штукатуркой на стенах. У Чуи по краю сознания промелькнула мысль, почему никто не тушит огонь, и вызвали ли в таком случае пожарную команду? Промелькнула и пропала. Внезапно откуда-то повалил дым и послышались крики и возгласы, раздался истошный женский вопль. Снаружи тоже собралась толпа зевак, и наблюдавшие пожар люди сначала услышали донёсшийся из горящего здания выстрел, потом увидели, как сотрудники Управления показались в оконных проёмах двух нижних этажей, на ступеньках пожарной лестницы, выбирались из подвала, вылезая, казалось, изо всех щелей, и торопливо покидая горящее здание, точно так, как трюмные крысы бегут с тонущего судна. Только тяжёлые дубовые филёнчатые двери главного входа в Управление, оставались наглухо закрытыми, и только какие-нибудь высшие силы могли с точностью знать, что же происходило за ними. Мори, Рандо и Фукудзава, Фёдор с Шибусавой и увязавшийся за ними Куникида, стояли особняком, только-только подъехав к месту происшествия, и с замиранием сердца ждали, когда же откуда-нибудь появится Чуя. За дверью не было слышно ничего, кроме панических воплей людей, в спешке покидающих здание и треска разгоравшегося огня. Мори, бледный словно легендарный горный демон, не сводил глаз с дверей; Шибусава успокаивающе обнимал Фёдора, судорожно уцепившегося за лацкан его плаща, и в волнении грызшего свой палец. Рандо стоял, держа руки в карманах, и тихо бормотал по-французски что-то неразборчивое, скорее всего молился. Куникида полез доставать фотоаппарат, но это увидел Фукудзава и надавал ему по рукам. Треск огня и клубы чёрного дыма становились всё сильнее, из окон на верхнем этаже уже повалили искры и Мори дёрнулся, сделав шаг в сторону пожара, но Фукудзава удержал его за край плаща. Подъехали полицейские на двух машинах, и вслед за ними пожарка с бочкой, и с высыпавшими из машины пожарниками. Они стали разматывать пожарный шланг, а двери всё не отворялись. Более того, их отворить никто и не пытался, и Мори не мог понять, почему. Он в ярости ударил кулаком по воздуху, его раздражало собственное бессилие. Он бы может и помог Накахаре, но не знал как, так же как и не знал, где он, и нужна ли вообще ему помощь. Наконец, подъехала неотложка и встала в ожидании. Достоевский прокусил палец до живого мяса, и теперь машинально слизывал кровь, капавшую из раны. Взгляды всех стоящих были прикованы к блестевшим лаком дверям из морёного дуба. Все подсознательно ждали, что они распахнутся, но они не распахивались, продолжая безразлично блестеть своей благородной тёмной поверхностью в лучах заходящего солнца, абсолютно равнодушные к тому, чего ожидали все эти люди, скопившиеся напротив них на некотором расстоянии. Они блестели так нагло и равнодушно, что у Фёдора вырвался из горла судорожный всхлип, а затем он с раскаянием произнёс: — Уж лучше бы я туда пошёл! И почему Анго не забрал меня вместо него? Мори, услышавший эти слова, раздражённо повернулся, чтобы ответить, что видимо потому, что Дазай для Танеды ценнее чем Достоевский, но не успел произнести ни слова, как вдруг со стороны горящего Управления раздался грохот, и вся толпа вокруг Огая дружно ахнула и качнулась вперёд. Мгновенно Мори повернулся обратно, и увидел... От великолепных, благородно тёмных, таких солидных и основательных дверей, только что блестевших на солнце, как новая монета, летели, кувыркаясь в воздухе, во все стороны куски благородного морёного дуба, разбитого буквально в щепы. А вместо дверного проёма зияла большая дыра. Достоевский всего мгновение смотрел на эти куски, потом заорал по-русски что было мочи: — Ложись! И сам упал на землю, прикрывая голову руками, и даже не сообразив, что его команду никто не поймёт. Но у людей, только ещё недавно не вылезавших из убежищ, и ещё не отвычных от бомбёжек, просто сработал инстинкт, выработанный во время войны, и не успевший забыться. Все, бывшие на площади перед Управлением по делам эсперов, упали как один человек, и прикрыли руками головы от обломков тех великолепных толстых дубовых дверей, перед которыми только что благоговейно стояли в ожидании. Куникида, застывший как соляной столп, один смотрел, как из того места, где раньше были шикарные солидные двери уважаемого учреждения, из образовавшейся дыры с рваными краями вылетели не только обломки дверей, но и облако пыли и дыма, сквозь которое просвечивало что-то красное, и Куникида в первый момент испуганно отшатнулся, подумав, что это клубок огня уже добрался сюда, к выходу. Этот клубок вырвался наружу и остановился перед горящим зданием, застыв на высоте примерно один сяку (английский фут) над асфальтом. И Куникида, уже понявший что это, поскольку видел его таким раньше, поспешил к Чуе, чтобы помочь ему, потому что знал — такая помощь сейчас уже потребуется. — Давай, Накахара! — прокричал он приближаясь.— Давай, касайся его, я готов! Накахара посмотрел на него, зрачки его глаз потемнели. Так говорил ему Дазай во время совместных тренировок в порту, когда они сносили старые доки. Значит, уже можно, они же снаружи, и им здесь дадут необходимую помощь. Он немного снизился, и, наклонившись к лицу Дазая, наконец-то поцеловал его, ведь уже было можно. Он поцеловал его не в висок, как хотел сначала. Губы Чуи сами безотчётно потянулись к побледневшим губам любимого. Он целовал его, вложив всю нежность смертельно соскучившегося человека, мягко оседая на подгибавшихся и от тяжести Осаму, и от того, что потерял чертовски много энергии во время активации уже уходящей «порчи», ногах на этот самый асфальт, не в силах больше на них держаться. И пурпурно-алые разводы стали бледнеть и исчезать с его тела, красный туман угас, а глаза опять становились голубыми, как и были у Чуи обычно, и лицо, серея от усталости, становилось цветом похоже на тот асфальт, на котором Накахара теперь сидел, держа на коленях голову Дазая. Куникида склонился над ними, намереваясь подхватить любого из них, кто начал бы падать, и увидел, как Дазай открыл глаза, и слабо улыбнулся Накахаре в поцелуй. Чуя отстранился от него, и посмотрел в постепенно светлеющий янтарь его глаз, улыбнувшись в ответ. — Любимый, ты всё-таки пришёл, — прошептал Дазай, — вот я и дождался, пока ты вырос... А Чуя, видимо истративший последние силы на поцелуй и улыбку, даже не успел ему кивнуть в ответ. Он тут же начал заваливаться, теряя сознание, и не упал на асфальт и не уронил Дазая из ослабевших рук лишь благодаря подхватившему его Куникиде, и подбежавшему Рандо, который опомнился прежде всех остальных.