Цветок папоротника

       Первое, чему Фёдор Алексеевич наловчился самостоятельно, было искусство отводить глаза. Когда он в очередной раз не мог уснуть после ночного пробуждения, он обращался к одной из Фаининых книг, где описывалось, как можно стать незаметным для окружающих. Несколько ночей Фёдор провёл за книгой в попытках научиться новому колдовству. Только никак не мог понять, что же он делает неправильно — ведь после всех необходимых действий и мыслей он прекрасно видел себя в зеркале. На себе, конечно же, проверить не удалось.        Одной ночью Фёдор Алексеевич на свой страх и риск осторожно выскользнул за дверь покоев. Юноша встал перед стражником и помахал перед его лицом рукой. Ничего. Даже глазом не моргнул!        «Чудеса!» — подумал тогда Фёдор и чуть было не рассмеялся, необычайно довольный собой. А шуметь было никак нельзя — глаза-то он отвёл, да вот уши всё слышат.        С той ночи молодой царь предпринимал несколько ночных вылазок от скуки, либо прятался в закутке коридора от боярина, которому он был нужен.

***

       Фаина вспомнила, что подсмотрела в голове царя, и залилась краской. Она валялась в постели и глядела в потолок. Сон никак не шёл. Девушка ворочалась уже который час и мучилась раздумьями всё больше. Спихнула на пол одеяло, подушку отшвырнула в ноги, перекрутила простыню, а сама лежала поперёк кровати.

***

       Фёдор Алексеевич лет пяти отроду впервые садится на коня. Рядом с ним его отец, царь Алексей Иванович, высокий крепкий мужчина с суровым лицом. Мальчик неплохо держится в седле, но отец всё равно на него покрикивает, отчитывает, стегает его по спине плёточкой… Позже Фёдор поплакался матери. Ох, и выпорол же его после этого отец, когда узнал!

***

       Фёдор — старше на несколько лет — сидит у постели красивой черновласой женщины, с ним рядом маленький веснушчатый мальчонка. Женщина бледна и худа, больна. Она ослабшим голосом выводит колыбельную и лучезарно улыбается сыновьям. Алёша перебирается к матери на постель и сворачивается у неё под боком клубочком, обхватив её за руку. Женщина заботливо гладит его по голове и целует в лоб. Заходится тяжёлым кашлем, после чего продолжает колыбельную. Маленький Федя тоже ластится к матери, она целует и его, после чего мальчик шмыгает носом — требуется усилие воли, чтобы не расплакаться. Ему нельзя — он же царевич.

***

       «Вот здесь, — думала Фаина, указывая в темноту в попытках отвлечься, — должен быть цветок. Я его не вижу сейчас, но прекрасно помню и могу представить. По обе стороны от него жар-птицы…»

***

       Фёдор вошёл в отрочество. Сбежав из дворца в поле вместе с Алексеем, он много шутит, смеётся, подкалывает младшего братца насчёт девушек. Алексей уже тоже отрок, прыщавый и такой же веснушчатый, как в детстве. На рассказ Фёдора о какой-то красивой боярской дочке, он густо заливается краской. Брат хохочет над ним. Они шагают по лесу, влезают на дерево. Алёша взахлёб рассказывает Феде о том, каким отважным и праведным он станет, когда вырастет. А Фёдор смотрит на него и дивится, как младший братец похож на матушку, ранимый и нежный. Не выйдет из него воина — слишком мягкосердечен. «Ишь, грезит о богатырстве», — усмехается царевич.        — Федь, а ведь я на службу тебе всю жизнь положу, буду твоей защитой. Отец говорит, я размазня, но у меня же получится, правда?        — Не слушай его, всё получится, — отвечает Фёдор. А сам думает: «Какой у меня милый братец, аж диву даюсь».

***

       Болезненная затрещина. Рука у царя Алексея Ивановича тяжёлая, как медвежья лапа. Такая же огромная и грубая. Отец вцепляется в кудри Фёдора и оттаскивает его за волосы.        — Поганец, сукин ты сын!        Алексей Иванович встряхивает сына будто куль с мукой. Ладный юноша еле-еле удерживается на ногах. Фёдор Алексеевич с притворным стыдом смотрит в пол. Ему не очень-то и жаль. Да, поступил глупо, необдуманно, — ну, а что же и с того? — ему было весело.        — Ты хоть понимаешь, что натворил, а? — Молчание, за которым следует очередной удар. — А? Паршивец эдакий!        — Да, отец, — тихо молвит Фёдор как можно смиреннее.        — Это ж надо было додуматься — сбежать с пира с княжеской дочкой! Обесчестить девку на пиру по поводу её помолвки! Мало тебя за это выпороть как простого холопа!        Фёдор смотрит на отца исподлобья. Виноват не он один. Княжна Василиска Охлебнина начала к нему лезть ещё со вчерашнего дня. Он только лишь поддался ей, не без удовольствия, признаться, но поддался.        — Ты хоть представляешь, как важна нам поддержка Реченского княжества? Отвечай, паразит!        — Да, отец. Без их продовольствия мы вряд ли протянем.        — Пра-а-авильно, — тянет отец, расплываясь в неприятной гримасе, не предвещающей ничего хорошего, — тебя б за это сечь как самого паршивого оборванца мало! В евнухи б тебя отдал, если б был хоть кто, на кого я страну смогу оставить…       Алексей Иванович задумался, так и не выпустив из руки волос Фёдора.        Царь собственноручно высек сына. У Фёдора Алексеевича долго ещё отдавался в ушах свист розог, рассекающих воздух, острая боль, переходящая в жаркую пульсацию. Во время наказания юноша изо всех сил старался не вскрикнуть, но перенести всё беззвучно у него так и не вышло — он глухо стонал. Когда же отец «отвёл душу», он запер сына в холодном каменном мешке подземелья, напоследок как следует оттаскав его за волосы, на сутки без еды и воды. Совсем один лёжа на жёстком камне, Фёдор питался лишь нарастающей ненавистью к отцу. В какой-то момент у него даже скатилась от бессилья слезинка.

***

       Фаина перевернулась на бок. Она нагнала на себя скуку, но отвлечься от прежних мыслей так и не смогла. Сползла с постели, ощупью добралась до стола, нашарила свечу. Ведьма зажала в пальцах фитилёк, и на нём заплясал огонёк. Фаина стыдилась, что «зачерпнула» у Фёдора. Это были очень личные воспоминания, а она так бесцеремонно в них влезла. Ей не хотелось узнавать что-то настолько сокровенное, но эти эпизоды из жизни Фёдора Алексеевича сами на неё напрыгнули и захлестнули.        Мысленно Фаина укрыла себя пологом, тихонечко приоткрыла дверь и просочилась сквозь щель. Крадучись и старательно избегая шума, девушка, прихватив одеяло и подушки, добралась до библиотеки. Она юркнула в неё как мышь, стража её не заметила.

***

       Огромная, как блюдо, луна заглядывала в окна царской спальни, освещая её так, будто бы в комнате были зажжены свечи. Фёдор Алексеевич высунулся едва ли не по пояс из окна, глядя на звёзды и позволяя лунному свету умыть лицо. Сегодня ему не удастся уснуть — он это знал. Нет, это не было тревожной бессонницей прошлых ночей, вовсе нет, сейчас молодого царя переполняло необъяснимо приятное волнение. Сладкое томление не давало Фёдору закрыть глаза и уснуть, но он грезил наяву. Упоение. Как на том самом рассвете. Он был как хмельной.        Звезда перечеркнула небесную черноту. Фёдор Алексеевич улыбнулся ей и отвернулся спиной к окну. Накинув на себя колдовской полог, он направился к библиотеке. Каким бы ни было приятным сегодняшнее упоение, но бездельничать было слишком скучно.        Бесшумный словно кошка, Фёдор миновал стражу в коридорах. Юноша выдохнул, когда библиотечная дверь затворилась за спиной.        Но тут из чрева комнаты донёсся мальчишеский говор. Фёдор Алексеевич вздрогнул от неожиданности, нахмурился. Как сумел сюда забраться служка, да ещё в такое время? Старушечий надтреснутый голос ответил мальчишке. Фёдор напрягся. Он не расслышал слов, но был готов поклясться, что оба этих голоса напоминают ему чей-то, но никак не удавалось припомнить, чей.        Оцепенение спало, когда до него донёсся голос Фаины. Она с наслаждением раскатывала во рту речь автора. Девушка читала. Пробралась под покровом ночи и сидит в дальнем, судя по звуку, углу и читает себе вслух. Фёдор Алексеевич подкрался к месту, откуда доносился голос, и увидал Фаину, читающую под лампой какую-то плутовскую новеллу.        Забравшись на лавку с ногами, она читала с чувством, на разные голоса, улыбалась и хихикала над шутками, и, казалось, не было для неё большего наслаждения, чем чтение. Увлёкшись, девушка не заметила посторонних шумов. Свеча отбрасывала Фаине на лицо гротескные тени. Вот она прочитала, как старуха беспрепятственно вошла на сумеречный двор богатого дома, сорвала с себя тряпьё, мешающее двигаться, сняла с головы платок и оказалась молодым баловнем судьбы. Он забирался по рядом стоящему дереву на балкон. Глубоким голосом, подражая юноше, Фаина прочла:        — «Я клялся, что найду тебя, о моя Мириам! — Продолжила она уже своим голосом: — Прелестная Мириам прижала белые ручки к груди. Хрустальные слёзки закапали из глаз её и потекли по румяным ланитам. Не в силах сдержать порыв, она прижалась к груди Джона. Джон запечатлил на ягодных губках девы поцелуй».        Фаина опустила книгу, вся раскрасневшаяся, вздохнула. Как показалось Фёдору на первый взгляд, от чувственной сцены. Но стоило ему улыбнуться тому, как девушка тронута книгой, она фыркнула.        — Так, дальше… " — Сударыня! Было бы в высшей степени полезно для государства, приятно для вас, почетно для всего вашего рода, а мне так просто необходимо ваше согласие от меня зачать.       Мораль сей притчи такова: коли потеряна голова, то погиб только ее обладатель, а уж коли потеряны яички, то гибнет весь род человеческий», — дочитала она.        Фаина сидела, вся скривившись как будто съела что-то горькое. Она отложила книгу и покачала головой.        — И это всё? — пробормотала ведьма. — Этот сэр Даркейт так и не объяснит последствий воровства Джона? Обиду на него Мириам? Её помолвку с другим? Пф, ну и книжонка. Конечно, зачем, когда можно вписать похабщину, как же иначе?        Она постучала ногтями по обложке. Взяла книжонку и направилась к шкафу, с которой её взяла. Фаина опустилась на колени, чтобы положить на место.        — Явился он к ней и всё — великая любовь? Ни за что не поверю. Ищи другую дуру, сэр Даркейт, — ворчала себе под нос она.        Фёдор Алексеевич решил показаться и вышагнул из своего укрытия. Сделав вид, будто он только что заметил Фаину, а вовсе не прятался за шкафами, с улыбкой на устах сказал:        — Я погляжу, ты нашла наш с братом клад, Фаинушка?        Плутовская новелла и правда была запрятана. Чтобы вернуть её на место, Фаине пришлось усесться на пол и залезть далеко-далеко вглубь нижней полки углового шкафа. Осознав, что её заметили, девушка засуетилась: едва не опрокинула книги из первого ряда и резко встала, врезавшись лбом в подбородок слишком близко подошедшего Фёдора. Юноша болезненно сморщился и отошёл. Фаина резко отпрянула и чуть было не споткнулась о свою же ногу.       «Она стыдится, что читала что-то настолько легкомысленное», — приметил Фёдор Алексеевич.        — Ой! Прости, пожалуйста. Я тебя разбудила, государь? — спросила Фаина с плохо скрываемым смущением. Щёки её всё ещё были пунцовыми.        — Мне просто не спится. А ты разве шумела? — наивнейшим тоном спросил молодой царь.       Девушка покачала головой.       Фёдор уселся на пол и по-хозяйски выгреб первый ряд книг, затем второй. То, что казалось обычной полкой, оказалось тайником. Юноша достал сундук, положил его на колени и открыл. Фаина тихонечко присела рядом и с любопытством заглянула в сундук. Его содержимым было собрание переводных плутовских новелл, самых дерзких и сатирических, которые можно было найти на рынках Гардарики.        — Отец и наши с Лёшей наставники были против мирской литературы. Они, якобы, развращают умы, отвращают от веры и тому подобное. Вот мы и прятали книжки как могли, — объяснил Фёдор Алексеевич. — Раз уж ты нашла нашу заначку, так уж и быть, можешь брать отсюда что захочешь. Вот книжки братца: истории про героев и спасение девиц разной степени красы и благочестия, — бормотал он, перебирая одну книгу за другой, — это ему нравится с детства — геройства. И всё никак из этого не вырастет. — Фёдор улыбнулся. — А, вот и она!        Он глянул на восторженную Фаину и вытащил со дна зачитанные чуть ли не до дыр «Злоключения Алистера Вудса и леденящие душу события, случившиеся с ним». И тут девушка просияла.        — Столько я потратила усилий, чтоб найти «Злоключения» — и всё впустую! Как ты её достал?        — Её достал Лёша и подарил мне на пятнадцатилетие, в тайне от отца, конечно. Моя любимая. Про убийства, которые приходится расследовать менестрелю, потому что его подозревают в одном из них.        — Можно я возьму её почитать?        — Конечно, только аккуратно — держится она на святом духе и честном слове. Хоть сейчас бери. А если не собираешься спать, то, может, почитаешь мне её вслух, Фаинушка?        — Да какой сон, когда тут такое сокровище!        — Предупреждаю, голубушка, убийства описаны весьма натуралистично, — великодушно предостерёг Фёдор Алексеевич.        Фаина красноречиво посмотрела на него и, пропустив мимо ушей «Фаинушку-голубушку», чуть ли не вприпрыжку направилась к своему месту. У стола с лампой она оборудовала себе подобие гнезда из подушек и одеяла. Обрадованная желанной историей девушка расщедрилась и отдала одну подушку, чтобы Фёдор Алексеевич устроился поудобнее.        Сидя в уютном углу библиотеки, под тёплым светом свечного фонаря, Фёдор Алексеевич слушал, как Фаина мягким голосом читала авантюрную новеллу. «Злоключения» были зачитаны молодым царём едва ли не до дыр, но голос девушки увлёк его в историю по-новому. Он и сам не заметил, как заслушался и с отсутствующим выражением на лице уставился в пустоту.        Вот так, в простой белой рубахе мягкой материи, без шитья, без обилия мехов, шелков и самоцветов Фёдор Алексеевич был краше чем когда-либо. Раскиданные по плечам кольцами агатово-чёрные волосы, агатовые ресницы, собольи брови и яхонтовые очи смотрелись на нём изысканнейшими украшениями. А его алебастрово-белое лицо приобрело одухотворённое выражение, с коим изображали святых. Вид он имел величественный и в каком-то роде неземной. В этот миг он более всего походил на произведение искусства. Фаина, краем глаза наблюдавшая за ним, ощутила, как кровь прилила к щекам и грудь странно стеснило от чего-то. Будто бы сердце замерло и кувыркнулось. Никогда прежде ей не приходилось испытывать подобное, и объяснить природу этого чувства она не могла. А ведь не так уж он плох: старается в меру своих сил обучиться магии, не такой бесчувственный и надменный, как Фаине показалось сначала, умён и обаятелен — этого у него не отнять. Она стала запинаться и теряться в строках, пока совсем не сбилась. Смутилась, тряхнула чёлкой и больше не отвлекалась.        В очередной раз, когда Фаина озвучивала эмоциональную фразу главного героя, Фёдор Алексеевич перевёл взгляд на неё. Да так и продолжил её разглядывать. Настоящая артистка. Полудетское румяное личико оживлялось каждой произносимой фразой. Она ухмылялась, когда герой ухмылялся, и хмурилась, когда он хмурился.        — «Он пригрозил негодяю кулаком», — прочитала Фаина и пригрозила пустоте.        Наблюдать за ней, пожалуй, было интереснее, чем следить за сюжетом, тем более, что Фёдор знал книгу чуть ли не наизусть, а подобное представление лицезрел в первые. Губы молодого царя сами собой растянулись в улыбке. Фёдор Алексеевич шумно выдохнул носом, стараясь сдержать смешок. Забавная, наивно и по-детски восторженная и поглощённая чтением девушка пробуждала в нём сладостное чувство, разливавшееся в груди теплом.        «Я чувствую себя… дома? Почему мне сейчас так уютно и спокойно?» — подумал молодой царь.        Он перестал вникать в смысл и просто слушал звонкий голосок Фаины, который то звучал как обычно, то понижался и был более вкрадчивым, то смягчался до низкого ласкового полушёпота, то становился звонче — слова произносились на разные лады.        Фёдор Алексеевич заметил, что короткая кудряшка выбилась из Фаининой косы и трогательно обрамляла розовую щёку. В отсветах фонаря её волосы пламенели смесью алого и золотого. Глаза сверкали драгоценными каменьями. А кожа белая-белая, даже в жёлтом свете свечи. Ум — настоящий её адамант.        «Сокровище. Живое злато и самоцветы», — промелькнула у Фёдора в голове странная мысль.        «Впрочем, не такая уж она и странная, — продолжил рассуждать юноша. — Я нуждаюсь в ней. И… готов хранить её как зеницу ока. Вот, что странно — чтобы какая-то девчонка… Впрочем, я её заполучу».        Фаина замолкла, зажмурилась, протёрла глаза, облизала губы, будто бы пробуя на вкус прочитанное и что-то сказала. Фёдор Алексеевич не расслышал — отвлёкся на мелькнувшие в приоткрытом рту белые зубы и блеск влажных губ.        — Я же права, да? — повторила девушка, заглядывая в лицо молодого царя. — Ну, угадала я или нет?        Фёдор вздрогнул и рассеянно ответил:        — Не скажу. Тебе же потом будет неинтересно, если сразу узнаешь ответ.        Про себя же он подумал в тот миг:        «Глаза как у лисицы. Вытянутые, с приподнятыми внешними уголками. Отчего взгляд у неё всегда немного лукавый. Глазищи в пол-лица — немудрено в них утонуть. Затягивают как омут. Что за девица — чертовка».        Просидели они так ещё долго. Решили разойтись только, когда Фёдор стал ронять голову на плечо, засыпая. За окошком уже начинал светиться горизонт, когда ведьма и царь, отведя взгляды стражи разошлись по покоям. Фаина была слишком сонной, чтобы обратить внимание на то, что её ученик умеет то, чему она его ещё не успела выучить. Да ещё и так искусно, не прилагая никаких усилий, буднично.        На следующее утро Фёдор Алексеевич и Фаина оба обзавелись тёмными кругами под глазами и широко зевали целый день. Такое совпадение насторожило наблюдательных служанок — заядлых сплетниц. Да и Пётр Васильевич с подозрением косился на Фаину. Кажется, дружелюбие в нём совсем ушло в минус.

***

       Столицу наполнил колокольный звон пополам с дымом. Пожар, возникший в одном из сараев на окраине, перекинулся сперва на одну избу, затем на близлежащие дома. Ветреная сухая погода сыграла с Китежем злую шутку. Целый район уже полыхал пламенем, несмотря на людские усилия. Огненный вихрь пожирал один дом за одним, на улице рёв пожарища перемежался с воем баб и детишек. Некоторые мужики торопливо разбирали собственные избы баграми, крючьями вырывали брёвна из стен. Такой исход казался предпочтительнее того, чтобы всё имущество пожрал огонь и перекинулся бы ещё и на соседские избы. На пожарище скоро прибыли стрельцы, помогая таскать воду, тушить пламя, разбирать окружающие избёнки.        В царском дворце скоро узнали о беде. На тушение пожара бросили все возможные силы. От огня город частенько выгорал целыми кусками, селения поменьше вовсе нередко полностью пожирались пламенем — пожары были частыми гостями в Гардарике. Каждый раз, когда народу казалось, что все свыклись с напастью, напасть случалась снова, обрушивая на людские головы горе.       Пётр Васильевич Дементьев был обеспокоен только лишь тем, что пожар разгорелся рановато. До лета, жары и духоты ещё долго, но несколько домов полыхнули как сухая щепка.        — Фёдор Алексеевич, надо послать письмо Прасковье Ильиничне, — предложила Фаина.        Фёдор обернулся к ней, знаком приказал продолжать.        — Она может знать, какие колдуны сейчас в городе. Надо направить всех на пожар, это должно помочь.        — Мда, спасти этот участок города может только чудо. Слава богам, оно у нас есть, — согласился молодой царь, кликнул писца, наскоро надиктовал письмо и отправил гонца к верховной.       Какое-то время Фёдор Алексеевич что-то обдумывал, после чего приказал Фаине:        — Пойдём. Мы тоже можем помочь.        Нельзя допустить, чтобы часть города в очередной раз выгорела. Слишком велики убытки, затраты на восстановление домов. Некоторые горожане не смогут отстроиться заново — попросту не хватит денег — и уедут кто куда. Часть из них решит, что находиться в таком оживлённом городе опасно, уйдёт в леса неподалёку, где спустя месяцы возникнет небольшое селеньице погорельцев. В Гардарике появится очередное Погорелово или Погорельцы.

***

       Дым, крики, суета, плач, колокольный звон. К шуму прибавился цокот копыт и на улицу, охваченную пламенем въехал молодой царь на вороном жеребце в сопровождении ведьмы-советницы на Васильке, царевича Алексея, Тимофея Глебовича Бурова и ещё нескольких солдат. Не пожелавший остаться в стороне царевич тут же скинул кафтан и присоединился к стрельцам, носившим воду. Тимофей Глебович распорядился солдатами, чтобы и те помогли тушению, да и сам в стороне не остался. Он покрикивал, наводя порядок в народе и строил всех будто собственных подчинённых. Под его руководством пожаротушение вскоре превратилось в упорядоченный, чётко действующий механизм.        Фёдор Алексеевич и Фаина, спрыгнув с коней, приблизились к домам, пристально оглядывая пожар, оценивая его. Слегка склонившись к девушке, молодой царь внимательно её слушал.        — Я не советую тебе принимать участие, Фёдор Алексеевич, ты всё же неопытен…        — Я хочу, — перебил её юноша. — Объясни мне, что я могу сделать. Я попытаюсь помочь.        Не упускать же такую возможность доказать, что колдуны в целом и сам Фёдор в частности могут быть полезны обществу? Такой замечательный случай выдался показать, что колдовство используется во благо.        Фаина наградила Фёдора Алексеевича долгим взглядом, но, вздохнув, сказала:        — Итак, слушай. Я думаю, что пытаться достать капельки воды из воздуха и обрушить их дождём на пожар — слишком тяжёлая задача только для нас двоих. Для этого стоит дождаться хоть кого-то ещё, если, конечно, сейчас в Китеже есть колдуны, готовые помочь. Даже с Прасковьей втроём у нас не выйдет. — Она подошла к крайнему занявшемуся огнём дому. — Мы сделаем вот что: будем пытаться загасить пожар здесь и не дать ему перекинуться дальше. Помнишь же, как я тебя учила гасить свечу?        Фёдор кивнул. Надо представить, как огонь сам собой слабеет, чахнет и совсем гаснет. Ни в коем случае не отдавать свече приказ потухнуть, будто бы от того, что ты её задул. При малейшей неосторожности пламя только разгорится сильнее.        — Хорошо. Эта свечка будет побольше, и нам придётся объединить усилия. Для этого нам потребуется чутко чувствовать волю друг друга. Ты слишком неопытен для этого, но я постараюсь тебе помогать. Мы возьмёмся за руки, возможно, так мы сможем лучше понимать друг друга. Я буду тебя направлять. От тебя же требуется послушание и совершенное подчинение. Нам придётся залезть друг к другу в головы. Ты согласен?        — Да. Тем более ты сама меня учила, что мысль быстрее слова, и благодаря этому мы сможем быстрее и лучше понимать друг друга.        В Фёдоре разгорался азарт. Волнение охватило его с такой силой, что его начало потряхивать. Внутри всё кипело и бурлило.        Как раз в тот момент, когда молодой царь ощутил в своих кудрях чужую невидимую руку, поднялся ветер, развевая волосы и полы одежд, что сделало это чувство не таким противным. Это вовсе не кто-то посторонний лезет в мысли, всего лишь ветер. Ветер треплет волосы. Больше ничего.        Впервые после их урока о чтении других Фаина сняла заслон со своих мыслей, раньше, когда Фёдор Алексеевич из любопытства ли, ради забавы ли пытался проникнуть в её мысли, натыкался на стену. Мысли юной ведьмы находились в самой настоящей неприступной крепости. Теперь же двери этой крепости были распахнуты по воле самой Фаины. Фёдор даже отчего-то смутился. Можно даже сказать, что он метафорически вытер ноги прежде чем ступить в Фаинин оплот.        Девушка же по-хозяйски стала раздавать приказы прямо внутри Фёдора. Это было очень странно — слышать чей-то ещё голос у себя в голове. Фаина говорила будто бы из ниоткуда и отовсюду одновременно. Странности добавляло ещё и то, что голос Фаины и не был голосом в привычном понимании этого слова. Сама её мысль соприкоснулась с мыслью Фёдора. И если бы кто-нибудь попытался спросить его, как это было, молодой царь бы не смог это описать, как бы ни пытался. Он просто знал, что от него требовала ведьма. И всё. Он просто беспрекословно ей подчинялся.        Молодой царь и его ведьма сосредоточили внимание на небольшом участке огня, плясавшем на соломенной крыше. Успокоить сие буйство, раздуваемое ветром удалось нескоро. А когда всё-таки и самые крошечные и упрямые огоньки прекратили кусать крышу, Фёдор Алексеевич себя чувствовал опустошённым и потерянным, но он был доволен собой. Только вот их с Фаиной усилия могли бы оказаться напрасными, если бы не скоро подоспевшие колдуны, помогшие загасить близлежащую избу.        Среди них наблюдался и Соловей. Он был на удивление серьёзен, что удивило Фёдора Алексеевича едва ли не больше чем его взбалмошность в их первую встречу. Жуликоватое выражение с лица Ваньки полностью исчезло, он даже перестал походить сам на себя.        К Фёдору Алексеевичу решительно подошла Прасковья Ильинична, даже не поздоровавшись, она стала раздавать приказы:        — Всем встать в круг и взяться за руки. Возносим молитвы к Перуну.        Колдуны послушались. Рядом с Фаиной, держащей за руку Фёдора, пристроился Соловей, который даже не стал кривляться по своему обыкновению, рядом с ним стал мужчина на вид средних лет, мужчину за руку взяла молодая женщина, к ней подошла старушка вместе с девочкой-отроковицей, дальше встала Прасковья. Верховная протянула руку молодому царю. Круг замкнулся. Ведьмы и колдуны закрыли глаза и вознесли свои молитвы к богу-громовержцу.        Воздух около колдовского круга изменился. Будто бы заискрил, затрещал. Фёдор Алексеевич перестал слышать звуки пожарища. Вокруг было тихо, что помогало сосредоточиться на собственных мыслях. Юноша обратил все усилия воли к Перуну, заклиная бога сжалиться над людьми и обрушить дождь на пламенеющие избы. Фёдор, наравне со странным единением с остальными колдунами и ведьмами, ощутил, как жар, исходящий от огня, понемногу стал остывать.        В небе появились облака, медленно стали сгущаться тучи. Жаркий ветер, разносивший пламя, поутих. Через несколько томительных минут с потемневшего неба сорвалась капля. Одна-единственная дождевая капля, после которой ещё с минуту не происходило ничего. Затем медленно-медленно, мучительно медленно тучи разорвались, и с неба закапало. Холодный дождь постепенно набирал силу.        Встревоженный пожаром люд прекратил галдёж. Все обратили лица к небу, к милосердному дождю. На мгновение воцарилась благоговейная тишина, после которой по улице расплескались радостные выкрики.        Фёдор Алексеевич ощутил, как прохладный дождь умыл его, но он не открыл глаза и не прекратил усилия воли, пока Прасковья Ильинична не скомандовала всем прекратить.        Дождь. Прохладный, благодатный, милосердный, желанный тушил огонь. У Фёдора подогнулись колени, он покачнулся, но устоял, обратив лицо к небу, подставив лицо ласковому дождю. Юноша ослаб и устал. Ох, и давненько он так не уставал. Но молодой царь был доволен.