Цветок папоротника

Самое сказочное, самое чудесное из всех доступных человеку переживаний — предвкушение чуда. (Б. Акунин)

       Как и думала Фаина, Фёдор Алексеевич благополучно отверг всех просватанных за него девушек, вдобавок ко всему нахально заявив Петру Дементьеву, что если ему уж так жизненно необходима невеста, то он выберет свою придворную ведьму, чем привёл советника в ужас. Увидев, как побелел Пётр Васильевич от такого предложения, молодой царь только расхохотался ему в лицо. Фаина тогда еле сдержалась, чтоб не треснуть юношу. Подумать только, прямо так, в её присутствии, этот срамник использует её как средство досадить советнику и выставляет её на посмешище. Перед всеми: боярами, советниками, царевичем. Сколько бы девушка себя не убеждала, что Фёдор таков какой есть и его уже поздно перевоспитывать, что пора бы перестать обращать на его выходки внимание, она не могла не закипать от злобы и обиды, когда он выкидывал что-то подобное, причём не только в её отношении. Фаина была наслышана об особом воспитании царских наследников, невероятной вежливости и учтивости, которые в них закладывают с юных лет, но, похоже, что Фёдор Алексеевич благополучно эти самые уроки пропускал либо не утруждался их учить.        Пётр Васильевич и бояре поспешили позабыть о предложении царя жениться на ведьме. Об этом продолжали шептаться только служки да кухонные девки. Эти разговоры Фаина слышала, когда втихую тягала с кухни пирожки: встанет у оконца да колдовством притянет себе один, — хвать! — и идёт на конюшню. Для девушек-работниц, многие из которых были совсем девчонками, эта история представлялась чем-то вроде сказки. Их волновала сама эта идея, — юный красавец-царь женится на хорошенькой ведьме-выскочке, — чем не сказочный сюжет? Высокородный господин, презрев правила, по зову сердца берёт в жёны девушку не такого уж высокого положения, всего лишь купеческую дочку. Раздумывая об этом, работницы грезили, будто и с ними однажды может случиться нечто подобное. «Ах, как бы это было чудесно!» — вздыхали они, склонившись у печи, отмывая полы, штопая рубахи…        Так пронеслись мимо первые летние деньки. Фаина таскала с кухни вкусности, иногда делилась ими с Фёдором Алексеевичем, обучая его очередной колдовской премудрости в библиотеке. Больше она ему вслух не читала, а уносила книги к себе в комнату. Юноша же изнывал в ожидании шабаша. Он чувствовал себя ребёнком, которому пообещали жеребёнка на день рождения, и теперь его разрывало от волнения и нетерпения. Фёдор об этом никому не говорил, но считал дни до Ивана Купала: просыпаясь, он думал, что ещё на денёк приблизился к долгожданному шабашу. Фёдор Алексеевич с удвоенным рвением брался за обучение новым премудростям, впитывал знания как губка и никак не мог ими насытиться. Он просил Фаину обучить его читать мысли, но она только отмахивалась, дескать, ему ещё рано и ничего не выйдет. Только вот Фёдор видел, что всё не просто так, и девушка на него обижена. Но не мог взять толк, чем же он её задел, а даже если бы и мог — гордость бы ему не позволила попросить прощения.        Об отъезде молодого царя на шабаш было сообщено придворным заранее. Всех их попытки отговорить от этой затеи Фёдор Алексеевич пропускал мимо ушей, почти не замечая все увещевания.        В разгар приготовлений к предстоящей поездке Фаину отозвал в сторонку Тимофей Глебович. Глава тайной службы навис над девушкой как коршун над добычей. Фаина даже слегка испугалась грозного взгляда мужчины и не стала смотреть ему, по своему обыкновению, в глаза. Она вдруг почувствовала себя маленькой-маленькой. Подобным образом смотрела на неё наставница; девушка внутри сжалась в комок и сдержала желание, потупившись, пошаркать ножкой, как нашкодивший ребёнок. Её посетило непреодолимое желание покаяться во всех грехах — вообще во всех, даже в том, что она не совершала.        Фаина даже вздрогнула, когда Тимофей Глебович заговорил в некотором смущении:        — Фаина Ивановна, я не особо хорошо разбираюсь колдовстве. То есть, вообще ничего в нём не понимаю. Да и понимать не хочу, но ты присмотри за Фёдором Алексеевичем. Стань для него хорошим примером, не допусти его падения. Он в этом нуждается.        — Конечно, для этого ведь и нужны наставники, — с улыбкой ответила ведьма. — Тимофей Глебович, твоё беспокойство о государе весьма… трогательно.        Глава тайной службы не изменился в лице, но девушка различила его смущение.        — Дело вот в чём: батька брал меня с собой на пиры лет с двенадцати, чтобы представить царю. И мы с Фёдором Алексеевичем не то, чтобы росли вместе, — а как сказать?..        — Я поняла, ты его друг.        — В той степени, в которой у царя могут быть друзья.        Мужчина сделал паузу, после чего вернулся к теме разговора:        — Мне кажется, ты не похожа на злых ведьм из детских страшилок. Хоть я иногда и слышу, как вы с Фёдором Алексеевичем кричите друг на друга, не думаю, что это со зла…        Фаина осмелилась его перебить:        — Это воспитательный процесс, — сообщила она с проказливой улыбочкой.        — Как бы то ни было, если вы, колдуны, и имеете связь с дьяволом, не допусти её у Фёдора Алексеевича — он и без этого… — Тимофей Глебович замялся, подбирая слово.        — Он и без этого в достаточной степени жаден и властолюбив, что сам захочет княжить в Навьем царстве.        Мужчина одарил Фаину взглядом, ужасающим своей строгостью. Он поспешил её приструнить:        — Поосторожнее со словами, Фаина Ивановна, ты всё же во дворце, и необдуманные поступки и слова могут повлечь за собою пренеприятные последствия.

***

       В лесу надрывались птицы. Переговаривались сойки, пел соловей. Звуки леса прерывались умиротворяющим цокотом копыт. Припекало солнышко. Летний воздух сделался вязким и плотным, словно кисель. Одежда липла к телу, волосы — к лицу. Фаина и Фёдор сняли кафтаны, но продолжали мучаться от жары и духоты.        — Ненавижу лето, — вздохнула девушка.        Она заметно покраснела и выглядела на редкость утомлённой. У Фёдора тоже запунцовели щёки и переносица и он стал всерьёз беспокоиться о том, что может загореть.        Кони лениво отмахивались хвостами от надоедливых комаров и отфыркивались от слепней. Фёдор Алексеевич пытался завести разговор, но Фаина отвечала односложно. Жара её разморила и сделала ленивой, даже говорить было неохота.        В конце концов они въехали в лесок. Спрятавшись в тени и прохладе, Фаина и Фёдор слегка ожили и даже тихонько стали переговариваться.        — Фаинушка…        Не успел Фёдор договорить, как Фаина его перебила:        — Чего тебе, Федора?        На лице юноши отразилось замешательство. Он одарил девушку сардоническим взглядом, оценивая её манёвр.        — Так вот, голубушка…        — Да-да, Федорушка?        Ведьма наивно захлопала ресницами. «Паршивка», — подумал Фёдор Алексеевич с неким удовлетворением.        — Фаина, — он приостановился, взглянув на девушку. Она молчала, и Фёдор продолжил: — Много ли ты знаешь колдунов?        — Знаю некоторых. Я не очень общительный человек, думаю, ты заметил.        — А много вообще на шабаши приезжают?        — Говорю же, я не очень общительна. Я нечасто посещаю сборища. Но если ты интересуешься, как много ведьм и колдунов соберётся, чтобы на тебя, красивого, посмотреть, то могу сказать, их будет больше обычного.        — Так сколько же их «обычно»? — потерял терпения Фёдор.        Фаина пожала плечами.        — О поголовье колдунов не осведомлена.        Раздражение молодого царя выдали раздувшиеся ноздри и шумный выдох. Помолчав с полминуты, он решил спросить о другом:        — А эта твоя наставница будет?        — Федь, а эта моя наставница будет? — съехидничала девушка. — Я всё это время провела рядом с тобой, откуда мне знать? Она мне не отчитывается. Может, и будет, если ей расскажут, что ты мой ученичок. Надо ж будет отчитать меня в недостаточно действенных методах.        Она это сказала с налётом пренебрежения, но Фёдор Алексеевич различил в её тоне теплоту и затаённую надежду.        Из-за деревьев вынырнула деревенька. Юноша развернул карту, сверяясь.        — Мы добрались до Дровней, — объявил он. — Чудесное тихое местечко!        Кругом стрекотали цикады. Из оставшегося позади леса пели птицы. А впереди, в деревне, стояла гробовая тишина. Это удивило и насторожило, что молодого царя, что его ведьму. Ни тебе визгов играющих на улице детишек, ни звуков домашней скотины, ни говора работающих селян. Ничего. Не может же быть такого, чтобы абсолютно все ушли на работу в поля. Кто-то должен был остаться в селе: дети, старики… А даже если и все ушли на страду, то должны были доноситься отдалённые песни, разговоры, шум работы.        — Слишком тихое местечко… Не к добру это… — поделился своими мыслями Фёдор Алексеевич.        Фаина кивнула. Они пришпорили коней, решив как можно скорее преодолеть подозрительную деревню. Ведьма и царь так бы её и проскочили, не обратив внимания на сдавленный детский плач, раздавшийся в одной из изб, если бы под копыта лошадям не бросилась откуда ни возьмись женщина. Растрёпанная, бледная со впавшими от слёз и недосыпа глазами и залёгшими под ними тёмными кругами. Исхудавшая и измотанная, она сложила руки в молитвенном жесте. Всё же можно было различить на её лице признаки молодости и былой красоты. Женщина рыдала, размазывая по щекам слёзы.        — Пожалуйста! — взмолилась она. — Пожалуйста!        Фёдор и Фаина дёрнули поводья, принуждая коней остановиться. Лошади привстали на дыбы, но повиновались, не задев женщину. Фаина куда проворнее юноши спешилась и подошла к ней с просьбой успокоиться и растолковать, что у неё стряслось. Только вот рыдания никак не унимались. Едва незнакомка заговаривала, она срывалась в плач или в нечленораздельные всхлипы, в которые превращались слова. Женщина вздрагивала как припадочная.        — Федь, валериана, — приказала ведьма.        Фёдор Алексеевич порылся в чересседельной сумке, нашёл там сушёную валериану, вдохнул в неё часть своего колдовства, усилив её успокоительное действие. Фаина крепко держала рыдающую за плечи, не давая ей дёргаться, в то время, как Фёдор поднёс к её носу лекарственную траву. Несколько мгновений женщина вдыхала запах валерианы, ещё вырываясь из хватки, но постепенно успокоилась и принялась утирать и размазывать по лицу слёзы. Юноша сунул ей платок, и она, промокнув глаза, беззастенчиво в него высморкалась, заставив молодого человека поморщиться.        — Оставь себе, — с великодушной улыбкой сказал он, когда ему протянули платок обратно.        — Спа… спасибо, — охрипшим голосом поблагодарила женщина, шмыгая носом.        — Что случилось? — спросила Фаина, заглядывая ей в лицо.        — Я… я не знаю. Понимаете, у нас такое горе. — Она с видом крайней беспомощности оглянулась на них обоих. — Просто в одночасье детки стали плакать, капризничать, болеть… Потом и умирать: сначала Нюркин грудной сынишка, затем головы деревенского дочка… Мы сперва значения не придали, дескать, мальчишка слабенький родился, а девочка всегда была болезненной… А потом померло ещё двое… А теперь и мой Ванюша такой же бледненький и тихий. Первое время плакал без перерыва, а теперь перестал. Я не знаю, что такое… Помогите, пожалуйста. Приведите кого-нибудь, кто может помочь. Понимаете, сыночек — вот и всё, что у меня осталось. Муж прошлым летом как ушёл на охоту, так и не вернулся…        Говорила она порывисто, будто бы за ней кто-то гнался или ей не хватало воздуха и перед каждой фразой надо было делать глубокий вдох.        — Тише, тише, — ласково понизил голос Фёдор Алексеевич. — Мы обязательно разберёмся. Проводи нас в дом — мы осмотрим ребёнка.        — Ванюшу, — рассеянно поправила его женщина.        — Ванюшу, — согласился он. — А тебя-то как звать?        — Анастасия… Лукинична. — Между именем и отчеством она так горестно всхлипнула, будто бы всему виной было её имя.        — Вот, Настасья Лукинична, его звать Фёдор Алексеевич, я Фаина Ивановна. Пройдём в дом. Там всё и объяснишь нам подробнее, хорошо? А мы подумаем, как помочь.        Фаина приобняла женщину за плечи и повела к избе. В уютной избёнке царил полумрак. Задёрнутые занавески колыхались при малейшем дуновении ветерка. Кругом чистота, разве что на столе осталась стоять чашка с молоком на донышке. Густо пахло лекарственными травами и снадобьями. Обстановка говорила о тяжкой болезни одного из жильцов. Было так тихо и прохладно, как в склепе, и Фёдор с Фаиной невольно старались шагать и говорить тише. Из задней комнатки прошаркала старушка. Маленькая, скрюченная узлом и сухонькая, как сучок. Такая же усталая и замученная, как и Анастасия Лукинична. Фёдор окинул её беглым взглядом, но никакого сходства с молодой женщиной не углядел и пришёл к выводу, что это свекровь.        — Привела? — спросила старушка для порядка.        Анастасия кивнула ей и нырнула в комнату. Бабушка развела руками, оглядев комнатку и гостей.        — Чем бы вас угостить? — себе под нос проговорила она.        — Не нужно. Ничего не нужно, спасибо. Рассказывай, как давно это началось с детьми и не заметил ли кто чего странного, кроме непонятной хворобы? — поспешила ответить Фаина.        Старушка охнула и опустилась на лавку у стола. Смахнула с него несуществующие крошки и медленно заговорила:        — Ещё до жары. Просто враз дети по всей деревне раскапризничались. Плохо начали спать, недоедать, бояться любого шороха, бледнеть и слабеть.        — И больше ничего не заметили? — спросил Фёдор, сложив на груди руки.        Бабушка горестно покачала головой.        — Что ж, позволь взглянуть на мальчика, — попросила Фаина.        Старушка молча кивнула, махнув рукой в комнату. Фёдор Алексеевич с Фаиной зашли в душное помещение, где впритык ко взрослой постели стояла колыбелька. Её покачивала ногой Анастасия, сидя на кровати. Ребёнок, трёхлетний на вид мальчик, бледный как полотно судорожно сжимал в ручках тряпичную куклу. Лоб у него был весь мокрый от холодного пота, он забылся беспокойным сном больного. Мать подняла глаза на вошедших и снова опустила их к сыну.        Фаина несмело приблизилась к люльке, присела у неё на пол и положила руку на лоб мальчику. Нахмурилась. Лоб не был горячим, наоборот, холодным. Дыхание ребёнка было слабым, вырывалось из горла со свистом. Ведьма провела некоторое время с рукой на его лбу. После чего осторожно повернула его голову, внимательно осматривая нежную кожу. Только ничего так и не заметила. Внешне с мальчонкой всё было в порядке, но какая-то сила тянула из него жизнь.        Фаина предупредила женщину, что они ещё походят по деревне, и Фёдор с ведьмой вышли. Юноша тут же поспешил спросить, что да как. Девушка, напряжённо хмурясь, пересказала ему, что заметила, то есть что не заметила ничего. Ребёнок просто завял подобно цветку. Никаких отметин, жизнь просто просачивалась из тела как сквозь пальцы, и если как можно скорее ему не помочь, мальчик погибнет.        — Мда, странно всё это.        Фёдор Алексеевич тряхнул кудрями. Однозначно здесь творилось что-то неладное, но что? У него не было ни единой догадки. Всё, что они могли сделать сейчас — это опросить остальных местных. Так они и поступили. Перешли на другую сторону улицы и постучались в первую попавшуюся избу. Открыли не сразу.       Когда же дверь приоткрылась, то лишь настолько, чтобы хозяин мог выглянуть одним глазком и недружелюбно спросить:        — Что вам нужно?        И, не дослушав ответа, проворчал: «Идите своей дорогой».        Фёдор и Фаина не расстроились и начали обход деревни, стучась во все двери. Наконец, им открыл уставший мужчина. На порог он их не пустил, но выслушал. И ничего нового не сообщил, кроме того, что у него единовременно слегли со странной хворобой все четверо детей.        Ещё через несколько подворий им открыла девочка-подросток. Она позвала отца, который рассказал, что и в их семье младшие дети все захворали, а вот со старшими ничего не сталось. Также он сообщил, почесав затылок, что ничего странного в Дровнях не происходило, разве что к кузнецу вернулась жена. Несколько месяцев назад она пропала, селяне решили - утонула в болоте. Но вот ещё до жары она воротилась как ни в чём не бывало. Где была всё это время и что же с ней стряслось, не рассказала, да и вообще редко стала появляться на улицах.        Фаина поблагодарила мужчину, выспросив, где изба кузнеца. Подходя к ней, Фёдор с Фаиной заметили проскользнувшую, словно тень, к колодцу женскую фигурку. Было в её плавных движениях нечто неуловимое, что насторожило Фаину.        — А вот и жёнушка, — проговорил Фёдор Алексеевич. Он проводил её глазами обратно до избы.        Открыли не сразу. В дверях они увидели румяного рябого молодого мужчину, старательно пытавшегося стереть с лица улыбку и натянуть скорбь. Вышло плохо: глаза сверкали, а правый уголок губ отчаянно не хотел опускаться.        — Здравствуй, — обратился к нему Фёдор. — Нас попросили разобраться с тем, что у вас тут в Дворнях стряслось — мы колдуны.        — А, — почесал затылок кузнец. — Да я ничего и не знаю. Просто ребятня резко стала болеть.        — Быть может, было-таки что-то странное, что ты заметил?        — Да нет, ничего эдакого. Просто враз все разболелись.        — Мы слыхали, что твоя жена некоторое время назад пропала, а потом вернулась, как ничего и не бывало. Разве это не странно? — не отстала Фаина.        — Да, я удивился её возвращению, но какое это может иметь значение?        Ведьма сложила груди руки и пошла в наступление:        — Правда, это весьма необычно. А она говорила, что с неё случилось, где она была всё это время? Ведь ты наверняка сильно скучал и не мог не спросить у неё это, ведь так?        Кузнец замялся.        — Я правда по ней тосковал, думал, жить без Ольги не смогу. Когда она воротилась, глазам своим не поверил, решил, что спятил. Вернулась живой и здоровой — и это главное.        Он попытался закрыть дверь, но Фаина не дала ему это сделать, подставив ногу.        — Ты не ответил. Как она объяснила своё отсутствие?        Мужчина всплеснул руками и резко бросил:        — Да не знаю я! Она не сказала. Молчит с самого своего возвращения. Может, случилось с ней что-то, вот и онемела. Но она дома! Она вернулась! Живая! Дома!        Он предпринял попытку оттолкнуть Фаину, чтобы захлопнуть-таки дверь, но Фёдор Алексеевич перехватил его руку, помешав это сделать.        — Успокойся, братец, — примирительно проговорил он. — Может, если мы войдём и взглянем на твою Ольгу, сможем вернуть ей голос.        Не дав кузнецу спохватиться, молодой царь оттеснил его плечом и вошёл в дом. За ним юркнула и Фаина. Мужчине не оставалось ничего, кроме как закрыть за ними дверь. В избе было уютно и тепло, сквозь распахнутые окна в комнату вливался свет. В кувшине на столе стояли полевые цветы. На лавке сидела молодая женщина, заплетая золотистые кудри в две косы, стыдливо потупив взгляд, на её щеках горел здоровый румянец. Обстановка у кузнеца так разительно отличалась от остальных деревенских домов, что можно было подумать, будто бы он находился где-то за много вёрст отсюда, если не вовсе в сказочном царстве, где нет места горю и печали. Женщина метнула на вошедших быстрый взгляд и очаровательно улыбнулась. Она расправила подол небесно-голубого сарафана и поджала под скамью ножки в алых сапожках.        Кузнец, спохватившись, встал перед колдунами так, чтобы загородить жену широкой спиной. Когда же она доплела косы и спрятала волосы под косынку, он отступил, позволяя Фаине приблизиться к ней. Но он всё равно не спускал с ведьмы настороженного взгляда. Кузнец сцепил могучие смуглые руки на груди. Фёдора он так и не подпустил ближе и косился на него с нескрываемой враждебностью, за которой скрывалась ревность.        — И как же она нашлась? — спросила юная колдунья, щурясь с подозрением.        — Она по полю брела. Гороховому.        — Вот как… — протянула она.        Когда Фаина подошла к женщине, та, словно испуганная птица, сжалась в комок и отпрянула ближе к стене. Ведьма осторожно протянула руку и приподняла её подбородок так, что у Ольги не было бы другого выбора, кроме как смотреть ей в глаза. За спиной Фаины тут же вырос кузнец, готовый чуть что отшвырнуть девчонку от своей ненаглядной. Женщина уставилась на ведьму округлившимися огромными серыми глазами. Испуганно, затравленно, как загнанный в угол зверь. И подобно зверю так и не проронила ни слова, ни звука. Только глубоко вдохнула. После чего зажмурилась, закрылась в испуге руками и вжалась в стену, будто бы Фаина пыталась ударить. Кузнец ухватил юную ведьму за плечо с возгласом: «Довольно! Ты её пугаешь!» и потащил её прочь из избы.        Вытолкав прочь колдунов, он захлопнул дверь. Послышались звуки тяжёлого засова.        — Ты как? — спросил Фёдор Алексеевич потирающую плечо Фаину.        Девушка сдула со лба чёлку, сморщив носик.        — Ничего. Я поняла, что же это за причина такая у хвори. Это летавица.        Юноша приподняла брови и протянул:        — А-а-а, так вот почему она показалась мне такой странной. Надо рассказать деревенским. Их помощь нам не помешает, ведь так?        Фаина кивнула.        Над Дровнями сгущались сумерки. Подул прохладный ветерок. Фёдор с Фаиной разошлись по разным сторонам от избы кузнеца. Они притаились за забором. С ними было ещё несколько деревенских юношей. Над Дровнями заклубился дымок — это селяне послушно затопили печи.        Уговорить деревенских не составило большого труда. Услышав рассказ о том, что вернувшаяся женщина вовсе не кузнецова жена, а летавица, труднее было остановить народ от того, чтобы они не устроили самосуд и над самим кузнецом. Сам-то он не был в этом виноват. Единственной его виной была неописуемая любовь и тоска по пропавшей жене. Эти чувства в одну из ночей пробудили в падучей звезде нечистую силу. Летавица спустилась на землю, приняв облик пропавшей Ольги. Тот впустил её не только в дом, но и в сердце. Сам того не замечая, он обратился её рабом, остервенело защищающим свою безмолвную владычицу ото всех. Летавица же по ночам стала пробираться в дома и тянуть из детишек жизнь, насыщаясь. Дети чахли, а «Ольга» расцветала, с каждым днём она становилась всё краше, а поцелуи, которые она дарила кузнецу, были всё слаще и всё сильнее привязывали его к ней.        Теперь же оставалось лишь дождаться, когда летавица в очередной раз выберется из избы и полетит в своих красных сапожках-скороходах к гороховому полю или в очередной дом тянуть из детишек силы. Повсюду притаились юноши, готовые чуть что схватить нечистую силу и стянуть с неё сапоги, чтоб не улетела.        Взошла луна. И вот дверь кузнецовой избы приоткрылась. Из дома выскочила женщина с распущенными золотыми кудрями в одной рубахе да в алых сапожках. Она перебежками добралась до лесенки, которую припрятала в траве за избой, приставила её к стене. Фёдор рванулся из засады к ней, но не успел он до неё добраться, как летавица уже взобралась по лесенке на крышу, взмахнула руками, подпрыгнула и унеслась не пойми куда. Юноша с досады развёл руками. Оставалось надеяться, что деревенским парнишкам повезёт больше.        По небу пронеслась красной точкой падучая звезда. Летавица упала на гороховом поле. Стоило только первому оцепенению пройти, как отовсюду на неё побежали отроки. В испуге нечистая взвилась в воздух и понеслась к избе своего защитника. Но и здесь её поджидали. Фёдор с Фаиной больше не таились. Она могла видеть их с крыши. Летавица оказалась в затруднительном положении. Она могла принять обличье жены кузнеца и ничем внешне не отличаться от человека, только вот голоса перенять не могла, отчего была вынуждена молчать. Кузнец спит в избе, а позвать на помощь она не могла. И тут летавица принялась стучать каблучками по крыше. Шум должен разбудить мужчину, и тогда-то он примчится ей на помощь.        — Паршивка! — не сдержала выкрик Фаина и полезла на крышу.        Фёдор остался караулить снизу. Из избы показался растрёпанный кузнец, увидал на крыше свою жёнушку и карабкающуюся к ней с руганью ведьму и кинулся к лестнице, чтобы стряхнуть с неё проклятую колдунью. Но тут ему дорогу преградил Фёдор Алексеевич с саблей наголо. Он думал, что припугнуть мужика будет достаточно, но тот схватил с крыльца топор и двинулся в атаку. Фёдор отходил и парировал удары, но сам не нападал, чтобы не навредить кузнецу. Это ему удавалось: мужчина нападал остервенело, но на редкость неумело.        Фаина же вскарабкалась на крышу. Летавица отошла на самый край, закрываясь руками. Ведьма побежала на неё, но та оказалась проворнее и в мгновение ока оказалась у противоположного края крыши. Собралась было взвиться в воздух, но Фаина, сама поразившись своей прыти, успела схватить летавицу за подол рубашки. Та принялась отбиваться, царапаться, плеваться и пытаться укусить. Фаина страшно ругалась, отбиваясь от неё. В конце концов обе женщины вцепились друг другу в золотые волосы. Летавица дёрнула ведьму за косу, сорвав ленту и вырвав несколько прядей. Это и было её ошибкой. Да, Фаина дёрнулась, но волос противницы не отпустила, методично накручивая их на кулак. А потом, когда уже вцепилась близко к затылку, дернула вниз, подставив колено. Из разбитого носа летавицы брызнула кровь, сбитая с толку, она не была уже такой изворотливой, и Фаине удалось на неё навалиться, подмять под себя и усесться на неё верхом. Заваленная на живот летавица продолжала брыкаться и пинаться, мешая ведьме стянуть сапожки. Раз попала ей по голове. Но вот Фаине удалось схватить левый сапожок и стянуть его. У летавицы вырвался сдавленный, похожий на птичий крик, и она принялась с удвоенным остервенением вырываться и брыкаться.        Услыхав зов, кузнец обежал кругом Фёдора и ринулся к лестнице. Но молодой царь его нагнал и набросился на спину. Топор и сабля были отброшены, завязалась драка. Кузнец был крупнее и шире в плечах, но на стороне Фёдора была внезапность и ловкость. Он снова умудрился схватить саблю и наставил её на кузнеца.        — Двинешься — убью, — прошипел он, нехорошо сверкнув глазами.        Тем временем, Фаине удалось снять с торжествующим выкриком и второй сапог. В тот же миг отчаянное сопротивление летавицы утихло. Она обмякла и только тихо плакала. Когда Фаина с неё слезла, летавица поднялась, размазывая по красивому лицу слёзы и кровь.        — Нет! Я сделаю всё, только верни! Рабой твоей стану, только верни! — воскликнула она нечеловеческим голосом, больше похожим на завывание ветра.        — Ага, щас, — огрызнулась Фаина и кинулась по лестнице вниз.        Кузнец, власть над которым ещё была не полностью потеряна, рванулся к девушке и вцепился в сапоги. Фаина, явно проигрывавшая в силе, понимала, что здоровый мужчина запросто её перетянет, а потому просто двинула ему промеж ног так сильно, как могла. Он согнулся с глухим стоном, после чего подоспевший Фёдор Алексеевич толкнул его наземь. Молодой царь забрал у ведьмы сапоги и побежал к ближайшей избе.        — Открывайте! — скомандовала Фаина.        Двери послушно распахнули и Фёдор бросил в печь сапоги. Они заплясали, запрыгали, извивались в огне будто живые. Из пламени полезли всякие гады: змеи, жабы, мокрицы да сороконожки.        — Сгорели! Ой, сгорели сапожки мои скороходные! Ах, вот и смерть моя! — донёсся до Фёдора Алексеевича птичий вскрик.        Он вышел на крыльцо и увидел летавицу на крыше, она, закрыв лицо руками, прыгнула и сорвалась с крыши замертво, камнем ухнув вниз. Когда же подоспели к ней Фаина с Фёдором, то увидели только кровавое пятно на том месте.        Кузнец завыл, лёжа на земле. Он весь сотрясался от горьких рыданий.        Летавица была повержена. И хворь должна была покинуть деревеньку Дровни. Оставалось только подлечить малокровных детишек: хорошо и много их кормить печёнкой, мясом, чесноком да ежевикою. Фёдор с Фаиною могли продолжить свой путь наутро. В Дровнях их привечали как героев.