Цветок папоротника

       Кузнец выл, оставшись лежать на земле. Его могучие плечи содрогались от рыданий. Фаина горестно смотрела на этого человека.        — Бедный… — выдохнула она.        Фёдор подошёл к ней и заботливо заправил прядь ей за ухо. Расплетённые волосы трепал ночной ветер. Девушка рассеянно оглянулась в поисках вырванной ленты, конечно же, не нашла её и просто махнула рукой. Фаина побрела к избе Настасьи Лукиничны, а Фёдор Алексеевич — за ней. Кузнец перестал завывать, догнал их и ухватил девушку за рукав:        — Что с моей Ольгой? Что вы с ней сделали?        — Это не Ольга. Летавица, — ответил ему Фёдор, высвобождая Фаинин рукав.        — Что же с ней тогда?       Мужчина обратил на них большие светлые глаза, наполненные горем, в котором ещё не затонула последняя надежда.       Фаина покачала головой.        — Я не знаю. Боюсь, люди были правы — она утопла в болоте. Мне жаль…       Тут из кузнеца, будто бы враз всю жизнь выкачали. Он побледнел и горестно всхлипнул. Мужчина так и остался стоять на промозглом ночном ветру.

***

       Фёдор Алексеевич с Фаиной выехали из Дровней ещё до светла, чтобы преодолеть большую часть пути до солнцепёка. Представляли они собой весьма примечательное зрелище: у ведьмы красовался на скуле синяк, руки расцарапаны, а у юноши была разбита губа — он и не заметил, когда кузнец успел его ударить.        Они переваривали приключение. Это было первое столкновение Фёдора с нечистой силой, помимо обряда, первое его сражение с нею. Стоило признаться, очень своеобразное. Он-то думал, что ему удастся поколдовать, но нет. Было больше похоже на обычную деревенскую заварушку: бабы вцепились друг другу в косы, а мужики бьют морды. Не сказать, что это было скучно, но явно не то, что он ожидал.        Губа саднила. Фёдор Алексеевич тронул её и скривился.        — Фай, а есть что от синяков?        Она вздрогнула будто её разбудили и пробубнила:        — Сейчас.        — Ну и как ты теперь на шабаше с этим синяком покажешься?        — Не боись, не на смотр же невест едем, — отмахнулась Фаина.        Они остановились зализать раны у ручья в лесной тени, напоили коней, сверились с картой. Колдуны со всей страны собирались на Купальскую ночь у Полночь-озера. Находилось место шабаша относительно неподалёку от столицы; Фёдор с Фаиной успели бы добраться туда ещё вчера к ночи, если бы не Дровнинская летавица. Девушка мудро рассудила выехать заранее, чтобы до Купалы осталось ещё пару дней, а молодой царь был только рад вырваться из лап советника и государственных дел. Раньше его так не тяготила дворцовая рутина, но стоило ему едва-едва вкусить другой жизни, почувствовать хоть намёк на колдовскую свободу, как привычные дела и обязанности начали его сковывать и угнетать. Он, может, и не почувствовал бы этого, если бы всё осталось как прежде. Но «как прежде» уже не будет. Фёдор Алексеевич задумался, вслушиваясь в беззаботное журчание ручья, спросил:        — Ты ведь рано стала ведьмой. Как это случилось?        Фаина прекратила отфыркиваться от холодной воды, которой она умывалась, сидя на коленях у источника.        — В какой момент во мне пробудилась сила? Я с бабушкой проходила мимо дома наставницы. А у неё, — у наставницы, в смысле, — была глупая брехливая псина. Злющая, как чёрт. Была у этой собаки вредная привычка: прятаться в кустах и выпрыгивать оттуда, заливаясь лаем, бросаться, пытаться укусить. За это она была часто бита. А пожаловаться на неё хозяйке никто не смел. Ведьму бабу Марфу у нас не только уважали, но и боялись, а потому и слово поперёк ей никто вставить не осмеливался. Только моя бабушка — так получилось, что они дружили. Так вот идём мы мимо избы наставницы, а эта глупая псина как выпрыгнет из засады и бросится на меня. Я испугалась, расплакалась. А собачонка — обратно в кусты. Бабушка раскричалась, позвала наставницу. Ох, и ругала она её! Только вот когда наставница пошла искать собаку, то так и нашла её в кустах. Мёртвую. Сказала, что у неё сердце от страха разорвалось. Оказалось, что это я так на неё зыркнула.        Фёдор припомнил, как любят Фаину животные и как любит их она.        — Знаешь, в этом есть какая-то злая насмешка.        Девушка невесело усмехнулась.        — Она самая. Мда, у жизни определённо есть чувство юмора, только жестокое. Ты узнал, что хотел. История неинтересная и короткая.        — И как же так твоя бабушка подружилась с ведьмой? Если судить по твоим рассказам, твоя наставница — женщина сложная.        — Она-то сложная, но и бабуля непростая. А вообще, не знаю. Просто так было: дружили и всё тут.        Они помолчали, влезая в сёдла и собираясь в путь, после чего Фёдор Алексеевич спросил:        — А что насчёт чтения мыслей? Почему никак меня не научишь? Боишься, что я узнаю твои секреты? Не волнуйся, я и так знаю, что ты от меня без ума.        Фаина шутливого настроя не разделила и только фыркнула, покраснев.        — Ещё чего!        — Ладно, не отвечай, скромница, — не отстал молодой царь. — А что ты там у меня в голове высмотрела?        — Ничего особенного, — соврала она.        — Ну, раз не сторонишься меня, то ты не узнала, что я ем на завтрак сердца прелестных дев, запивая кровью девственниц, для сохранения молодости и красоты.        — Зря смеёшься. А ведь могла разнюхать то, после чего с тобой как прежде общаться не смогу.        Фёдор изогнул бровь:        — И что, бывало? Что ж там такого?        — Ой, не напоминай, — отмахнулась девушка.

***

       Полночь-озеро представляло собой почти идеально ровный круг. У пологих берегов раскинулась поляна, расшитая, как дорогое полотно — каменьями, цветами. Вкруг озера разожгли костры. Тут и там толпились колдуны и колдуньи. Слышались приглушённые разговоры. В сгущавшихся сумерках к сооружённой наспех коновязи подъехали Фёдор Алексеевич с Фаиной. Пока они привязывали лошадей, к ним сзади подскочил Соловей.        — О! Каков красавец, а! — воскликнул он.        Сунувшись к Бурану в попытке его погладить по шелковистой чёрной, как сама ночь, гриве, Ванька был укушен норовистым конём.        — Ах ты бесова душа! — Погрозил Бурану пальцем Соловей.        Конь презрительно фыркнул. И Фёдор вместе с ним.        — В следующий раз останешься без пальцев, — беззлобно прокомментировал молодой царь.        — Ох, какой! Смотрю, животинка вся в хозяина! — усмехнулся Ванька.        После чего он полез обниматься к Фаине. Она не вырывалась, но ради приличия попыталась отстраниться — так, для порядка. Сегодня он уже не был настолько оборван: по крайней мере, он помылся, более того — переоделся в более приличного вида рубаху и штаны, даже не потрёпанные. Вообще, его можно было бы принять за приличного человека, если не обращать внимания на его жуликоватую морду, поросшую неряшливой щетиной. Фаина-таки вырвалась из его загребущих ручонок и оправила белый сарафан, расшитый красной тесьмой и расцветший по подолу васильками.        — Держи себя в руках, — сделала ему замечание девушка.        — Так я почти это сделал, только тебя держал. Эх, да ну тебя, колючка! — в конце концов отмахнулся Соловей. Обижен он не был.        Василёк заржал, заставив Ваньку вскричать:        — И ты туда же? Ах, никто меня не любит.        Он картинно пригорюнился. Фаина рассмеялась. Фёдор Алексеевич только проворчал:        — Ох, какой же ты шумный.        Ему не хотелось находиться рядом с этим жуликом. Разве он зря проигрывал в голове, как объявится на шабаше и покорит всех одним только своим видом? А как он был сегодня хорош! Распахнутый васильковый кафтан выгодно оттенял синие глаза, кудри рассыпались по плечам в лёгком беспорядке, выделяясь на белоснежной рубахе, подхваченной алым кушаком. Великолепный вид — такой полунебрежный, будто бы он не очень-то и старался кого-то впечатлить. Даже разбитая губа его не портила. Скорее, придавала эдакий… залихватский вид. А тут этот скользкий тип вертится рядом и портит всю картину! Рядом с Фаиной Фёдор выглядел замечательно, он так и планировал провести вечер — под ручку с хорошенькой придворной ведьмой, и околачивающийся рядом Соловей никак не входил в его планы. А Фаина, гляди ж ты, смеётся над его кривляниями. И глаза, глаза такие голубые-голубые, каких он раньше у неё не замечал. Фёдор почувствовал себя как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. Юноша подцепил девушку под локоток со словами:        — Пойдём, голубушка, познакомишь меня со всеми.        — Извини, но знакомства — как раз к Соловью. Я… — она оглянулась вокруг, — тут знаю только Соловья.        Соловей же, перебивая Фаину, снова залился смехом будто услышал самую лучшую остроту в жизни.        — Понял-понял. Всё понял, — сказал он, поднимая руки. — Мальчик обиделся.        И удалился вихляющей походкой к другому костру. Фёдор с Фаиной одновременно сложили руки на груди и устремили друг на друга по укоризненному взгляду. Но не выдержали и рассмеялись. Девушка первая прекратила хихикать и, покачав головой, спросила:        — Ну и зачем ты его прогнал?        — И как ты его только терпишь? — ответил ей юноша вопросом на вопрос.        — Нет, правда, я тут только его и знаю. Должна верховная объявиться, но пока её не видно. И я не думаю, что тебе очень хочется провести с ней всю ночь.        Перед мысленным взором Фёдора Алексеевича мигом возникло бычье лицо Прасковьи, юноша поморщился. Увидев это, Фаина кивнула, хихикнув: «Вот-вот». Юноша улыбнулся ей в ответ.        — Так есть хочется, у вас на шабашах вообще кормят? — Огляделся по сторонам он.        — А как же? Ещё и поят.        Ведьма подцепила его за рукав и потянула к малому костру, у которого хлопотала высокая и тощая как палка девка. Она сооружала из камней подобие очага. Неподалёку на траве валялся мешок. Закончив приготовления, девушка выпрямилась, подошла к мешку и вручила им по заострённой палке с нанизанным на них мясом. Всё это молча. Из лесу донеслись соловьиные трели. Подул ветер, и пламя костра ослабло. Девушка гневно зашипела, и огонь взметнулся с утроенной силой. Фаина еле успела отдёрнуть руку, чтобы не обжечься.        — Ой, вспылила чуток. — Голос у неё был мальчишеский, слегка охрипший. Она смущённо шмыгнула носом и растянула в улыбке тонкие обветренные губы.        Увидев, что Фёдор с Фаиной послушно взялись за жарку мяса, девка вышла на центр поляны, упёрла руки в бока, набрала в грудь побольше воздуха и прокричала:        — Э, кто-нибудь помочь собирается? Жрать-то все горазды! А ну быстро! И ты, Птичье имя, не помню как там тебя, чертила, иди сюда! Знаю я тебя, лентяй!        Девка мигом всех построила, и под её прикрикивания колдуны приступили к приготовлениям. Кто-то готовил, кто-то расстилал покрывала, на которые укладывали блюда с яствами. Скромными, но вкусными: жареное на костре мясо и запечёные овощи. Позже подоспел кряжистый мужичок с рыбиной и принялся варить уху. Соловей чёрт знает откуда выкатил бочку медовухи, мурлыкая себе под нос: «Там вино течёт рекою, и чертовки хороши». Бурная деятельность расшевелила колдунов, которые до этого слонялись полусонными от костра к костру. Девка-командирша затянула песню каким-то старушечьим голосом. Иногда она её прерывала покрикиваниями на ленящихся, но песня не обрывалась — её подхватили остальные.        Прасковья Ильинична подоспела, уже когда вся работа была кончена. Она упёрла руки в бока и с видом боярыни, оглядывающей своё подворье, осмотрела округу. Довольно крякнула и громогласно объявила:        — Время начинать празднество! Гуляем!        То, что должно было звучать как поздравление, прозвучало приказом. По-другому, похоже, Прасковья не умела.        — Этот год выдался славным! — продолжала она. — Мало того, что нас приняло государство и можно больше не опасаться церковников, так ещё и наш царь-батюшка оказался колдуном! Поприветствуем же Фёдора Алексеевича, сына Мокоши!        Фёдор поднялся и поклонился всем в пояс. Соловей поприветствовал его свистом, а за ним загудели наперебой, засвистели, загалдели остальные ведьмы и колдуны. Подождав, пока все не поутихнут, молодой царь взял слово:        — А поблагодарить за это стоит Фаину Ивановну, мою наставницу и советницу.        Девушка зарделась и неловко поклонилась. Ванька выкрикнул что-то хвалебное, смутив её ещё сильнее. Потом крикнул что-то ещё, — Фаина не расслышала, — и все подняли кубки. Девушка поняла, что там крикнул Соловей, только когда Фёдор Алексеевич протянул ей чашу мёда. Они чокнулись и выпили.        А дальше завертелась праздничная канитель. Фёдор ждал, что колдовская пирушка будет отличаться от обычных, но всё оказалось привычным. Люди ели, пили, пели, шутили и веселились как могли. Но всё-таки было в этом что-то другое, непривычное — искренность. Все чувствовали себя равными, колдуны не были скованы дворцовыми правилами, могли позволить себе быть кристально честными друг с другом. Конечно, самым шумным был Соловей: вызывающе хохотал, громко шутил и приставал ко всем. Фёдору Алексеевичу он был не интересен, но юноша краем уха услышал, что подозрительного колдуна все зовут по-разному — он заметил, по меньшей мере, четыре разных прозвища: Соловей, Сорока, Чёрный Дрозд, Сойка. А имён и того больше. И молодой царь был готов поклясться, что ни одно из них не было настоящим. Итак, Ваньку никто не знал по настоящему имени, но при всём при этом все к нему относились тепло. Казалось, что только Фёдора он напрягал.        К молодому царю бесшумно приблизилась молоденькая ведьма и положила ему руку на плечо. Юноша вздрогнул и обернулся. Ему улыбалась бестия с гривой неубранных рыжих кудрей.        — Царе! — звонко обратилась она к нему, протягивая чашу с вином.        Фёдор Алексеевич вопросительно изогнул бровь, принимая из её рук чашу. К вину он не притронулся. На девушку обернулась и Фаина, молодой мужчина не заметил, как она нахмурилась.        — Прекрасен как рассвет! — не смутившись, продолжала она. — Меня звать Ярославой. Можно Яра, государь. Бесконечно рада встрече.        Улыбка на веснушчатом лице Яры стала шире. Один глаз у неё был серым, а второй — голубым. Девушка была хороша собой; зелёный сарафан был богато украшен вышивкой и ушит таким образом, чтобы плотно облегать фигуру. Брови и глаза она подвела углём. Ведьма удивлённо округлила накрашенные алым губки, сделав вид будто только-только заметила Фаину.        — Ох, душенька, и ты здесь! — Всплеснула она руками и полезла обниматься к ней.        Фаина отстранилась, буркнув себе под нос: «И тебе не хворать». Фёдор покосился на неё. «Ага, так это и есть та «беспощадная стерва»? Чем же она тебе не угодила?» — подумал юноша. На дальнем конце поляны дед-колдун ущипнул струны гуслей. Услышав это, Ярослава протянула молодому царю руку.        — Согласится ли государь сплясать со мной?        Её разные глаза дерзко блестели, и Фёдор рассудил, что согласившись, он позлит свою юную наставницу. Эдакая маленькая месть ей за Соловья. Юноша позволил Ярославе увести себя. В танце она всячески пыталась с ним флиртовать: то и дело стреляла глазками, преувеличенно виляла бёдрами, трясла кудрями и хохотала над каждой его шуткой. Фёдору Алексеевичу это не доставляло удовольствия и больше раздражало. Девушка была не в его вкусе: веснушчатая, курносая и очень доступная. На поляне плясали они не одни, но вот Фаина отсиживалась вдали, чем молодой царь был доволен: пусть сидит и скучает без него, авось, приревнует.        Но когда он вернулся к ней, сидевшая под деревом Фаина явно не скучала, — а азартно резалась в карты с какой-то старухой, худым мужичком с птичьим носом, толстой тёткой и той тощей девкой. Юная ведьмочка испустила ликующий крик, хлопнула в ладоши и стала собирать выигрыш: пару монет, связку сухих цветов и косточку.        — Развлекаешься? — спросил, нависнув над ней, Фёдор Алексеевич. — Теперь и меня развлеки. Пойдём плясать!        Фаина сунула выигрыш в карман и пожала плечами. Когда она встала в хоровод с царём, он заметил не без удовольствия, как искривилось лицо Яры. Фёдор про себя отметил, что Фаина с каждым разом танцует всё увереннее и лучше. Может быть, он её ещё научит так отплясывать, что можно будет только диву даваться. Справедливости ради, девушка и без наставничества молодого царя неплохо двигалась и была в меру грациозна, только очень уж не любила танцы. Юноша заметил, что юная ведьма не столько учится плясать, сколько учится получать от этого удовольствие. И сейчас он мог со всей уверенностью сказать, что ей нравилось.        Горячая ладошка девушки сжимала прохладную руку молодого царя. Фаина заглядывала Фёдору Алексеевичу в глаза, когда он с ней разговаривал и шутил. Она смеялась над его шутками. Фёдор почувствовал, как внутри разливается тепло. Большие голубые глаза девушки были наивно распахнуты и доверчиво устремлены в его. Милое личико разрумянилось, розовые губки растянуты в улыбке. Фаина и сама с ним шутила. Утанцевавшись, девушка в несерьёзной манере запросила пощады. Так и сказала, смеясь:        — Довольно! Пощады, пощады! Я устала.        Фёдор Алексеевич с Фаиной примостились на покрывале, схватив с подноса пару пирожков и по чаше вина. Девушка часто дышала, но продолжала хихикать. Соловей куда-то запропастился, что очень радовало юношу. Всё складывалось, как ему хотелось. Пока они отдыхали, к Фёдору подходили поклониться несколько колдунов. Развеселившись, молодой царь позабыл о своей высокомерной манере и с искренней радостью приветствовал их. Даже сделал комплимент толстой женщине — не в своей обычной манере, эдак свысока, а по-дружески честно похвалил её мелодичный голос.        Рядом стала маячить и рыжая макушка Ярославы. Не успела Фаина как следует разозлиться, чтобы прогнать её, как Фёдор Алексеевич её опередил.        — Мне не о чем с тобой говорить. Я занят, — отмахнулся он.        И больше Фёдор не обращал на Ярославу внимания, как она ни старалась. А когда она совсем надоела, юноша молча увёл Фаину к танцующим и втиснулся в хоровод. Девушка всё же была уже слегка уставшей, а потому на этот раз так долго плясать она не смогла и выскользнула из круга. Перевела дух и присоединилась к поющим. Пели двое пьяных — мужичонка и девица — и та самая женщина с мелодичным голосом. Фаина вплелась в хор и зазвенела весенней капелью, поддерживаемая низким напевом женщины и перебиваемая завываниями пьяных. Её голосок летел над поляной, будто подхваченный на руки бархатным голосом взрослой ведьмы. Нет, Фаина вовсе не была пьяна, но алкоголь придал ей смелости на то, на что она бы просто так не решилась — запеть перед посторонними. И Фёдор Алексеевич заслушался. Вышел из хоровода. На следующей песне он присоединился к своей придворной колдунье. Пел хорошо, звонко, со вкусом — так сложилось, что это была одна из его любимых песен.        Смерклось незаметно. Допев, Фёдор толкнул Фаину локотком:        — А что, не видно ужасной Наставницы?        — Не-а. Да и с чего бы? У неё и без шабашей дел по горло.        Сказано это было нарочито пренебрежительно, но Фёдор Алексеевич различил в её голосе печальные нотки. Колдуны встали в ручеёк. Молодой царь бесцеремонно утянул девушку за собой. Краем глаза приметил Соловья, тот плясал под ручку с девчонкой, похожей на мальчишку. Фаина проводила ручеёк совсем недолго и скоро вывернулась. Заметил это Фёдор не сразу. Но после проследовал за нею.        — Ох, — вздохнула девушка, — и уработал же ты меня. Неугомонный. Всё, не могу больше. Пощади! — говорила, прерывая фразы тяжёлым дыханием.        К ним подскочил Соловей и рассмеялся:        — Да ты волшебник! Фёдор Лексеич, право, волшебник. Эту ленивую задницу чертовски трудно расшевелить. Никогда прежде она столько не веселилась, клянусь моей покойной матушкой!        — Заткнись! — прикрикнула на него ведьма. — Постой, а разве ты не говорил, что виделся с матерью с пару дней назад.        Ванька ничуть не смутился и только махнул рукой.        — Это другая.        — Будь другом, принеси берёзового соку, — лениво попросил его молодой царь, зарывшись в чёрные кудри пальцами.        Наглый колдун порывисто поклонился, вякнув:        — Как пожелаешь, царе!        Фёдор Алексеевич только покачал ему вслед головой.        — Как ты его терпишь? — снова спросил он.        Фаина только хихикнула в кулачок. Соловей побыл другом и послушно принёс по чаше берёзового сока. Сам плюхнулся на землю рядом с Фёдором и ведьмой, по-восточному скрестив ноги. Ванькиного молчания хватило ненадолго.        — Ну что, Хвёдор Лексеич, как тебе наше житьё-бытьё?        — Шумно, — сузив глаза, ответил молодой царь.        Беспорядочные пляски потихоньку сошли на нет. Колдуны разошлись отдохнуть кто куда. Музыка и покрикивания сменились гулом приглушённых голосов да редкими взрывами смеха. Потихоньку один за одним ведьмы и колдуны стали сбрасывать сапожки и кафтаны. Рыжая Яра первая скинула и сарафан, оставшись лишь в богато расшитой рубашке чуть ниже колен. Ведьма, похожая на мальчишку, водрузила на свою коротко стриженную белобрысую макушку венок из полевых цветов. Прасковья подошла к главному костру и начала что-то шептать в огонь. Пламя послушно поутихло. Языки, устремлённые к небу, склонились, повинуясь верховной. Тут к Фёдору Алексеевичу подскочила Яра. Бесцеремонно приобняв его за плечи, она промурлыкала на ухо:        — Царе, пойдём прыгать через костёр.        Фёдор смерил её презрительным взглядом и только отмахнулся. Рыжая ведьма круто развернулась на пятках и зашагала к костру, гордо вскинув голову. Её походка была такой резкой, что кудряшки запрыгали. Не останавливаясь ни на мгновение, она просто добежала до костра, лихо перемахнув через огонь. Кудри взвились в небо, подобно пламени. Но молодой царь даже не взглянул на неё. Он любовался Фаиной. Она сидела на траве, обняв колени, изредка прихлёбывая из чаши, и её милое личико озарял мягкий свет костров. Коса растрепалась, и мелкая кудряшка нежно касалась щёчки. Девушка склонила голову к левому плечу, отрешённо глядя куда-то перед собой. Она о чём-то задумалась и будто бы отсутствовала. Глаза полуприкрыты, длинные ресницы поблёскивают в свете огней. Взгляд же и мысли Фёдор всё возвращались и возвращались к трогательной кудряшке у девичьей щеки. Ему вдруг непреодолимо захотелось дотронуться до её волос, погладить девушку по голове. Должно быть, её коса наощупь неотличима от шёлка.        Фёдор Алексеевич будто очнулся ото сна, когда уже протянул руку к Фаининым волосам. Смутившись и покраснев, чего он давным-давно уже делал, юноша не стал неловко отдёргивать ладонь и просто сделал вид, что приглашает её:        — Придворная колдунья, госпожа, не откажешься прыгнуть со мной сквозь пламя?        Фаина покраснела, робко подала ладошку. Попыталась отшутиться:        — Прям госпожа? Ох, ну после госпожи я на всё согласна.        Фёдор Алексеевич одарил её блистательной улыбкой и помог подняться. После чего они скинули сапожки, юноша расстался с кафтаном, а девушка, покраснев до корней волос, вынырнула из сарафана. Фаина оправила расшитую серебряной нитью рубаху и замялась. Здесь молодой царь снова взял всё в свои руки и вывел девушку из оцепенения. Буквально. Он просто потянул её за руку к главному костру. Заметив, что царь собирается прыгнуть вместе со своей придворной, колдуны подняли ободряющий гвалт, засвистели. Фёдор же переглянулся с Фаиной, они кивнули друг другу и побежали. В пламени костра глаза ведьмы потусторонне блеснули зелёным. Молодой мужчина сжимал в руке горячую, как уголёк, девичью ладошку и внутри у него всё трепетало. От страха ли опалить ноги, или же по другой причине? Не важно. Они неслись по свежей влажной траве навстречу огню. Вот они оттолкнулись от земли и будто воспарили над поляной. У Фёдора перехватило дыхание, и время для него остановилось. Но, мгновение вечности — и вот они уже бежали по земле. Затормозили. Снова переглянулись. В глазах у Фаины плясали бесенята, лицо разрумянилось, сияла шальная улыбочка. Они отошли в сторонку, чтобы не мешать другим. Сердце, того и гляди, возьмёт и выпрыгнет из царской груди. Уголки его губ дрогнули. И он расхохотался. Что было самым приятным, Фаина к нему присоединилась. Он всё ещё держался с ней за руки.        Так прошло ещё некоторое время. Фаина и Фёдор Алексеевич прыгали через костры, вместе и по одиночке. Растрепавшуюся косу ведьмочка распустила, и Фёдор теперь мог любоваться расплавленным золотом её волос. Вино так её расхрабрило, что после полуночи, когда пьяненькие ведьмы и колдуны перешли на шёпот и тихую музыку, затянула проникновенную протяжную песню, похожую на плачь. Такой песни Фёдор прежде не слышал, это было сочинение колдунов. Фаина вымаливала счастья у птицы-гамаюна. Если раньше девушка вызванивала верхи в весёлых песенках, теперь она спустилась на проникновенные тона, изредка взвиваясь выше. Она была хороша. Умильно сложила чёрные брови домиком, печальный взгляд устремила к луне. Молодой царь любовался, как она, помогая себе держать мелодию, мягко водила рукой в воздухе. Этот простой жест приковал к себе внимание Фёдора Алексеевича своим изяществом.        От созерцания расцветшей Фаины Фёдора отвлёк тычок в бок. Это был Соловей, он приблизился к юноше и шепнул ему на ухо:        — Чем ты её напоил? Либо ты чудотворец, либо знаешь, чем подпаивать девок. Нет, правда, эта трусиха пела в полный голос, только когда я горланил как сумасшедший. А чтоб вот так, да ещё и прилюдно на празднике — никогда. Мурлыкала иногда что-то под нос. Да и на праздники не особо ходила. — Помолчал, слушая. — Ишь ты, соловьём заливается. Петь-то она всегда любила, только боялась. Не знаю, как, но ты сотворил чудо. Спасибо.        Ванька сказал это серьёзно и без кривляний, по-доброму и дружески, что даже перестал быть на себя похож. Не успел Фёдор что-то ему ответить, как Соловей снова стал самим собой и куда-то смылся.        А когда Фаина замолчала, Соловей вынырнул из ниоткуда и вручил ей охапку полевых цветов. Девушка смутилась уже в который раз за вечер, стыдливо кашлянула и села поодаль от всех. Фёдор Алексеевич последовал за ней. Она кротко улыбалась и нюхала цветы.        — А ты хороша, свирелька, — похвалил он её.        Фаина буркнула «спасибо» и опустила взгляд. В охапке разномастных полевых цветочков преобладали васильки. Фёдор Алексеевич вытянул у неё парочку и принялся плести венок. Они просидели некоторое время в полном молчании, пока Фаина не спросила очевидное:        — Ты что, умеешь венки плести?        — Как видишь.        Фёдор улыбнулся ей в ответ, не понимая её удивления. Его длинные тонкие пальцы умело переплетали стебли. Юноша почувствовал пристальный взгляд девушки, прикованный к его рукам.        — Красиво, — выдохнула она.        — А ты что, не умеешь? — сообразил Фёдор Алексеевич и искоса глянул на Фаину.        Она подалась к нему и зачарованно наблюдала за его действиями. Их плечи соприкасались. Девушка помотала головой.        — Как так? Мне казалось, все умеют.        — Я пыталась, когда была совсем маленькая, но меня надолго не хватило, я вспылила и раскидала цветы. А потом не до этого было. А когда наставница решила выучить меня всем названиям растений, что она знает, я на всякие там цветы и травинки смотреть не могла.        Фёдор улыбнулся ей.        — Хочешь, научу?        — Ну, даже не знаю, получиться ли. У тебя такие ловкие пальцы. — Тут она посмотрела на свои ладошки. — А, чёрт с ним, давай! — Махнула она рукой. — Только чур, не ругать меня!        — Как скажешь, госпожа учительница.        Какое-то время они провели за плетением венков. У Фаины получалось не сразу. Позже ей удалось сплести несколько стебельков весьма криво. У неё получалось посредственно, так что оба венка сплёл Фёдор Алексеевич. Это его нисколько не расстроило, наоборот, ему было приятно внимание со стороны юной ведьмы, её похвала и искреннее восхищение. Казалось бы, такая мелочь, но девушка была полна такой чистой радости, что юноше делалось так хорошо на душе, как никогда прежде. Доделав венок, Фёдор водрузил его на макушку Фаины, заставив её покраснеть и поджать губки в робкой улыбке. Она попыталась пригладить волосы, но они всё равно пушились; Фаина правда стала похожа на ведьму, но не на злую старуху в бородавках, а на мудрую и вечно юную деву. Её румяное личико обрамлённое золотом волос, будто бы утопало в мягком солнечном свете. А глаза — синие-синие! И вид у неё в целом был такой проказливый, такой лисий и умильный. А ведь и правда, сейчас она самая что ни на есть лиса: волосы в свете огней костров отливают в красный, глаза большие, миндалевидные с приподнятыми внешними уголками, так и сверкают. Кто, если не лисица или ведьма?        Тут произошло то, чего Фёдор Алексеевич не ожидал: сама Фаина с широкой улыбкой на устах потянула его за рукав поближе к музыкантам и пустилась с ним в пляс. Не ожидавший такой вспышки веселья и активности, молодой царь выронил-было второй венок, но девушка его подхватила и, приподнявшись на цыпочки, надела его на юношу. Они проплясали ещё немного.        Заметив, как к озеру потянулись колдуны, Фёдор и Фаина последовали за ними. Девушки под добродушные смешки старших ведьм и колдунов спускали на воду венки. Более опытные посмеивались не столько над самим гаданием, а над тем, что у «зелёных» ещё были какие-то мечты. Фёдор Алексеевич слышал, как девки на Ивана Купала спускают на воду венки, загадывая желания, и внимательно наблюдают за тем, потонет ли он прибьётся ли к берегу или его унесёт течением. Сам он считал это глупостью и суеверием. Но вот самые настоящие ведьмы делают то же самое. Юноша пожал плечами и снял венок, повертел его в руках, задумался. Загадал желание. Фёдор бросил в озеро венок. Не сразу заметил, как напряжённо закусил губу. Он понял это, когда Фаина толкнула его в бок локтем, хихикнув:        — Чего распереживался? Что ж там такого загадал?        Молодой мужчина махнул рукой, дескать, мелочь. Бросил взгляд на воду, его венок болтался далеко от берега.        — А ты не будешь? — спросил он.        Фаина сняла венок, поглядела на него. Затем покачала головой.        — Не-а. Он красивый, жалко.        Фёдор Алексеевич отметил, что её ответ ему понравился.        Празднество длилось и длилось. Шутились шутки, пелись песни, плясались танцы, вино лилось рекой. К молодому царю изредка подходили колдуны с поклоном. Если подобная церемония во дворце угнетала его и вгоняла в уныние, сейчас ему это было только в радость. К нему относились с уважением, но не как к кому-то всемогущему, а как к равному. Более того, некоторые ведьмы стремились дать ему совет. И Фёдор внимательно слушал.        Гуляние могло продолжаться и продолжаться, но на рассвете большинство колдунов устало. Веселье постепенно стихало, разговоры становились более личными и велись вполголоса. Все разошлись кто куда. Кто-то ложился спать прямо на траве. И Фаина последовала их примеру. Выудила из чересседельных сумок простынь, расстелила её под деревом на краю поляны, подложила под голову сумку и укрылась сарафаном. Она свернулась клубочком, словно большая кошка. Фёдор Алексеевич, присевший рядом, пожалел о том, что он больше не лис и не может прижаться к тёплому девичьему боку. Он рассеянно произнёс:        — Как хорошо жить вот так…        — Угу, — промурлыкала себе под нос Фаина.        — Я рад, что всё так получилось. Спасибо тому негодяю, что решил меня проклясть. Если б не он, я так и жил бы в оковах неведения.        — Раз уж ты ему так благодарен, то зачем казнил?        — Как это — зачем? За преступление. Разве ты не любишь, когда всё по правилам?        — И то верно… Всё равно паршиво это.        — Что тут поделаешь, — со вздохом ответил Фёдор и растянулся рядом на траве. — Надо нести ответственность за свои поступки.