Проблемы взрослых (детей)

      Первый осмотр у Цунаде Сенджу оставил у Какаши двоякие впечатления: когда он только учился обращаться с пересаженным шаринганом, боль была его постоянным спутником, и тогда Джирайя-сама взял его с собой на поиски единственной, по его словам, женщины, которая могла бы что-то с этим предпринять. И он оказался в корне…прав. Удача была на их стороне, и найти медика оказалось нетрудно. Увидев Какаши и выслушав историю приобретения им шарингана, она продекларировала суровую речь об опасностях такого необдуманного поступка, об особой чакре в мозгу Учих, которая позволяет им оставаться в своём уме, пользуясь шаринганом, и о последствиях, которые могли возникнуть, но он был непреклонен. Увидев что-то в его слезящемся глазу, она перестала настаивать на извлечении и на короткий срок вернулась в Коноху, чтобы создать то, что поможет ему контролировать силу. И если до этого до него доходили лишь слухи о её навыках в ирьёниндзюцу, то тогда он смог убедиться в них на собственной шкуре: за несколько недель сыворотка была создана, персонал обучен ее приготовлению, Какаши — самостоятельному введению. Всё это время она следила за показателями его чакры, действием шарингана на мозг и второй глаз и прочими вещами, из-за которых больница стала его вторым домом.       Десятки лет спустя…не изменилось ничего. Буквально. Открыв после приступа глаза, первым, что увидел ослабевший Какаши, был не белый потолок больничной койки, а раздражённое и озабоченное лицо, которое время, казалось, обошло стороной. — Ты уже на пенсии сколько лет, а искать на задницу неприятности никак не перестанешь, — сказала она ему тогда, приложив ладонь к его лбу, и Какаши осознал, что если эта женщина здесь, то ему уже ничего не грозит. Она спокойно выслушала всё, что он ей рассказал, предварительно залечив его изрезанный язык, губы и содранное в кровь лицо. Задала несколько вопросов, словно убеждаясь, что он действительно из их прошлого. — Знаешь, — начала она как-то после очередного осмотра, пожевав губу, — когда вы с Джирайей впервые ко мне пришли, ты жаловался отнюдь не на истощение чакры. Может, поделишься? Ему пришлось рассказать ей о неконтролируемых вспышках его чакры, которая вырывалась из него во время приступов его агонии. — Раньше у меня был меч от- — он запнулся при упоминании Сакумо, — о-отводящий излишки чакры, но он сломался, и чакра начала…но я тренируюсь! — увидев в её взгляде угрозу своим миссиям, он принялся защищаться, забыв, что она не может на это повлиять, — каждый день я посвящаю часы улучшению контроля, и такого давно уже не случалось! Он почувствовал себя ребёнком, когда она накрыла рукой его голову, прерывая поток слов. Очевидно, информации ей хватило, потому что больше тема не поднималась.       Львиную долю времени Цунаде проводила около его палаты, периодически выпроваживая посетителей, за что он был ей благодарен. Всё-таки она производила неизгладимое впечатление могущества и власти, как полагалось настоящему Хокаге, и Какаши про себя думал, что сохранение внешности ей здорово в этом помогает. Иногда она начинала говорить с ним на совершенно неожиданные темы — о семье, дальнейшей жизни. О каких-то абстрактных образах счастья. Эти беседы выматывали его; он чувствовал в них скрытый смысл, но добраться до него не мог и не желал. Присутствие этой женщины странным образом…приземляло его, помогало чувствовать почву под ногами. Она была чем-то постоянным, стабильным, и под ее надзором он не ощущал себя так ограниченно, как в присутствии других людей, которых он обязан был знать, но не знал.       Однажды он осмелился спросить, где сейчас находится Джирайя-сама, лелея слабую надежду увидеть его и добиться того же результата, что и от присутствия Цунаде-сама. Её голос почти не дрогнул, когда она сказала ему правду; её честность была ещё одной чертой, за которую он предпочитал её общество остальным, кто не хотел «вредить ему жестокой реальностью». Но ее короткий рассказ оставил вкус горечи во рту на долгое время, и, как подозревал Какаши, не только у него самого.

***

      Проверяя отчёты о состоянии здоровья последних поступивших, Цунаде молча ждала, краем глаза следя за бывшей ученицей, которая стояла перед ней, заламывая руки, словно неуверенная в себе девчушка. Будто и не минуло никаких двадцати лет. "Какой же переполох ты тут всё-таки устроил." Не выдержав, она откинула отчёты в сторону. — Отставить мельтешение, — сурово произнесла она, — говори уже. — Цунаде-сама, я понимаю, вы говорили, что это бесполезно, но неужели ему ничем нельзя… Цунаде вздохнула. Даже повзрослев, ее ученица не хотела принимать на веру слова «нельзя помочь всем». — Он ребёнок войны, Сакура. Ты не поможешь ему заверениями, что скоро всё наладится, потому что он знает, что это не так. Да и стоит ли давать ложную надежду, зная, через что ему еще предстоит пройти? Сакура опустила глаза. — Верь в своего сенсея, Сакура, — Цунаде улыбнулась. — Однажды он сумел справиться с этим. Сможет и сейчас.

***

      В день выписки, после итогового осмотра, Цунаде без лишних слов залечила все шрамы на руках Какаши, в последний раз хорошенько потрепав его по спутанным волосам.