Кисть в тонких пальцах

      Сергей Матвиенко вальяжно крутился перед зеркалом, поправляя незамысловатый хвостик на макушке. Он был одет в костюм тройка, который начал возвращаться в моду. Казалось, что юрист старается следить за современными течениями, но это впечатление распалось как пепел, стоило посмотреть на волосы. С недавнего времени Матвиенко начал отращивать бороду, из-за чего количество смешков и шуточек со стороны друга увеличилось в разы. Почти каждый, кто знакомился с юристом, начинал общение с недоброжелательного и оценивающего взгляда. Многие консервативные граждане сторонились Сергея, видя в нём угрюмого и странного человека. Лишь те, кого не смущал внешний вид Матвиенко, обнаруживали в нём большого специалиста своего дела, душевного и заботливого приятеля. А те, кто сумел пробиться в круг доверия хвостатого, знали, что он весельчак, пусть иногда вспыльчивый и импульсивный, но действительно приятный человек.       Но учитывая, что в натуре англичан прослеживается неумолимая склонность к консервативности и сдержанности к знакомствам, у Сергея Борисовича друзей было немного. Большинство из них были приятелями из Оксфорда или знакомыми по работе. Их всех интересовала политика, скачки, гольф и прочая ерунда, которая казалась Серёже донельзя пустой. Поэтому в его окружении было мало людей. Отец всегда искоса поглядывал на сына, когда тот посещал их дом. Только мать и Арсений относились к юристу с теплом и доверием, никогда не стесняясь его внешности, привычек и взрывного характера. Но при знакомстве с Волей, Сергей не ощутил на себе укоризненного взгляда, пренебрежения в словах и прочих признаков, отражающих внутреннюю неприязнь. Этот экспрессионист не был типичным представителем богемы*. Он говорил легко, свободно, постоянно шутя, не реагируя на ответные выпады со стороны Серёжи бурным негодованием, как это делали другие.       Матвиенко даже думал, что они могли бы подружиться. За их короткое знакомство Павел показал себя умным человеком, не обделённым чувством юмора. Но было одно но. Куда уж без него. Арсению нужна помощь, а Павел должен стать информатором, хоть сам того не желает. Обидно использовать этого на редкость приятного молодого человека. Но благо, Сергей редко привязывался к людям, поэтому лишь шумно выдохнул и отложил расчёску.       Пора. Арс не один раз вытаскивал меня со дна. Какой же я друг, если не помогу ему?       Матвиенко покинул квартиру, поймал кэб и двинулся на открытие выставки.

***

      Оксана опять проснулась рано утром — её мучила бессонница. От волнения, постоянных нервов и отсутствия как новостей о брате, так и о Стасе. Вечером он позвонил и сообщил, что дела требуют его присутствия в городе. Это не могло не насторожить Оксану. Она бы позвонила Арсению, сказала бы проследить, но у телефона постоянно вертелись слуги, а Ира не отпускала Оксану одну расследовать окрестности или съездить в город на день. Шеминова была упёрта и от самых сложных предлогов уворачивалась, как змея, предлагая разумную альтернативу, которая не требовала отсутствия Поповой. Смирившись с тем, что дочь Стаса не отходит от неё ни на шаг, Оксана решила вместе с ней изучить дом. И за одно узнать, насколько много Ира знает о деле.       А Шеминова же в свою очередь переживала за гостью, ведь она постоянно дёргалась и переживала по поводу и без. Причина её беспокойства оставалась для Шеминовой загадкой. Она всеми способами пыталась вывести Оксану на откровенный разговор, боясь оставить её одну в таком напряжённом состоянии. Когда гостья заводила беседу о Стасе, хозяйка лишь пожимала плечами — она почти ничего не знала о бизнесе отца. Она была уверена, что девушка переводит тему, и ломала голову над тем, что же в действительности волнует возлюбленную.       Из-за обоюдного недопонимания диалог не вязался. То в стройную речь вписывались неловкие фразы, то напротив повисало долгое неловкое молчание. В голове у обеих вертелось лишь одно.       Почему мы готовы ляпнуть любую чушь, чтобы стало немного уютнее? **       Поняв, что попытки выведать что-либо бесполезны, Оксана удалилась в свою комнату под предлогом головной боли. Она действительно устала от бессилия и чувства собственной бесполезности. Она достала свой дневник и прочитала наблюдения.       Дело не двигается. Какая же я никчёмная. Надеюсь, что у Арса есть сдвижки. Или что Серёжа что-то нашёл, братец же рассказал ему о наших делах. Или Алексей…       Мысль об этом человеке запустила табун мурашек по бледной шее Поповой. Она и думать о нём забыла от усталости и вовлеченности в расследование.       Голова раскалывалась, а к широко открытым глазам подкатывали слёзы.       Я не справляюсь. Я не приношу пользы. Я не могу копнуть глубже. Я…       Обычно в таких ситуациях она шла к брату, который убеждал Оксану в том, что у неё получится всё, что он рядом, что они вместе во всём разберутся. Но сейчас его не было рядом. Бросив ещё один взгляд на дневник, в голове Поповой родилась идея.       А что? Многие же пишут, чем я хуже? Может и правда полегчает.       И Оксана под действием одиночества, усталости и отчаяния, написала обо всём. Об убийстве отца, о Шастуне, который оказывает странное влияние на брата, о том, что дело двигается до невозможного медленно, о своих поисках улик сначала в «Таймс», а потом тут, в поместье Шеминовых, о странном поведении Стаса.       Рука двигалась легко и быстро, выплёскивая на бумагу все переживания девушки. Но когда мысль о Суркове снова посетила голову Оксаны, она остановилась. Даже не зная, что можно о нём написать, она вдруг услышала шаги и в комнату постучались. Голосом Иры спросили:       -Окси, ты как? Можно зайду?       -Да-да, конечно, — ответила Попова, закрывая дневник.       От внимательных глаз Шеминовой не укрылось, что Оксана пыталась спрятать его. И теперь за маской тактичности и воспитания, она старалась унять любопытство.

***

      Шастун пустым взглядом разглядывал второй костюм, висевший в его комнате. Тело пронизывала боль от ударов плетью, которую граф достал непонятно откуда. Вещи художника расположились в разных уголках спальни, что казалось, он живёт тут уже давно. Даже не верилось, что их мог принести за один раз худой юноша, не страдающий избытком сил.       Антон пробовал сесть, но совершать резкие манёвры было неосмотрительно, поэтому художник с тихим стоном вновь опустился на подушки. Но, посмотрев на часы, он мгновенно подскочил на ноги, игнорируя боль, разливающуюся по всем членам.       Два часа дня… Я так всю жизнь просплю. Чертов Попов!       Это ещё и до безобразия неприлично — спать до обеда. За кого меня примут?       Но если подумать, меня уже в этом доме держат за мальчика не обременённого моралью и совестью…       Антон тряхнул головой и поспешил в ванную, попутно захватив спасительную мазь с тумбочки.       Не понимаю мотивов Арсения Сергеевича. То он сюсюкается, заботится обо мне, то рвет одежду и вдалбливается как в продажную женщину.       Что у тебя в голове, граф?       Может у него такие пристрастия, но манеры не позволяют проявлять себя. Хотя это странно — почему я?       Победно взглянув в зеркало на своё лицо, с которого обильно стекала вода, Антон вытерся мягким полотенцем.       А почему я думаю обо всём этом так спокойно? Никакой бурной реакции, истерики или всплеска угрызений совести.       То есть для меня нормально, что меня имеет заказчик? Прекрасно, Шастун, дожили.       Кстати, где холст, мольберт, краски и кисти?       Художник резко развернулся, а сердце пропустило удар. Нервно перебирая вещи, он то и дело вскрикивал и шипел от неприятных ощущений, шлейфа страстной ночи, но не обращал на них должного внимания. Перевернув комнату вверх дном, стало ясно одно — художественных приспособлений не было.       Судорожно натягивая на себя новый костюм, юноша перебирал в голове все возможные варианты сложившейся судьбы предметов. Это его хлеб. С этим нельзя шутить. Спустившись в столовую после нескольких минут возни с одеждой, художник увидел графа, читающего газету. В его руках была чашка кофе, распространявшая по помещению неповторимый аромат, смешивающийся с великолепным парфюмом мужчины.       -Доброе утро, Арсений Сергеевич, — выпалил художник.       -Добрый день, Шастун, — с усмешкой ответил старший. Антон прикусил язык.       За его спиной неслышно появился Альфред, который своим мягким голосом произнёс, чуть не доведя юношу до сердечного приступа:       -Добрый день, мистер Шастун. Ваш завтрак на столе. Приятного аппетита.       Антон, которого пробило мелкой дрожью, а сердце ушло в пятки, несмело ответил:       -Спасибо вам, Альфред, — и поймав на себе обеспокоенный взгляд слуги, добавил, — извините, я не заметил как вы вошли.       Понимающе кивнув, дворецкий покинул комнату, а Художник тем временем занял место за столом. За ним внимательно следили два синих омута.       Интересно, все обитатели этого дома будут доводить меня до нервного истощения?       Антон бы и рад был наброситься на еду, но его мучали вопросы, которые он не решался задать.       -Что-то не так, Шастун? — спросил внимательный Попов.       -Я могу задать вам пару вопросов, Арсений Сергеевич? — почему-то Антону казалось неуместным называть графа Арсом, хотя тот настоял на этом однажды.       Наверное, потому что он меня дважды изнасиловал после. А нет, ошибочка вышла, я же сам попросил.       -Спрашивай, Шастун, — зевнув, ответил граф.       -Где холст, кисти, мольберт и краски? — протараторил юноша.       -И это твой вопрос, Шастун? Такой? Я ожидал чего-то менее приземлённого. А где же спасение души или моральные терзания? Разочарован.       И правда, где? Неужели меня больше всего волнуют вещи, а не душевный раскол?       Но ведь и нет никакого раскола. Вот в чём штука. Мне это нравится, я этого не стыжусь, а значит, не переживаю.       -У меня есть и другие вопросы, Арсений Сергеевич. Но это — мой хлеб. Я не могу относиться безответственно к своей работе в той же мере, как и к своему клиенту, — выкрутился Антон.       -Похвально, похвально, — Попов в очередной раз изумился уму мальчика, а в груди что-то больно кольнуло. — Твои принадлежности в библиотеке, готовые к работе. Ты же не рассчитываешь на то, что я забыл про портрет и буду исключительно трахать тебя?       Зеленоглазый облегчённо вздохнул — его вещи в порядке. Но вкрадчивый голос аристократа, говорившего такое, очень удивил юношу. Но он решил, что раз Попов не табуирует эту тему, можно перейти к интересующим его вопросам.       -О, не беспокойтесь, работать я люблю не меньше вашей альтернативы. Кстати о ней, почему Альфред так спокойно на это реагирует? Мы не мешаем ему спать?       Арсений звонко рассмеялся.       Давно я не смеялся.       -Это очень заботливо с твоей стороны, Шастун. Но можешь не переживать — я выдал беруши и Альфреду, и Ганнибалу***.       -Кому? — младший удивлённо вскинул брови.       -Ах, да, вы незнакомы. Это повар.       -Ваш дом полон загадок, Арсений Сергеевич, — отходя от шока проговорил юноша. –А как же Оксана Сергеевна и Алёна? И да, я давно их не видел.       -Они в отъезде на неделю. Поэтому я и позвал тебя. А теперь завтракай, Антон.       Имя ударило по ушам обоим. Попов с момента своего ожесточения не называл художника по имени. Оба старательно делали вид, что всё хорошо. Один, осознавая свой прокол, поспешно уткнулся носом в газету, а другой скрывал радость, уплетая ланч за обе щеки.       После трапезы они поднялись в библиотеку. Оба старались не придавать случившемуся большого значения. Антон погрузился в работу, и мысленно буркнув «Не обольщайся», потерял связь с внешним миром, как это всегда случалось при написании портрета. Арсений же решил не забивать голову одной ошибкой, поэтому расположившись в кресле, он наблюдал за плавно двигающейся кистью в тонких пальцах.       Три часа прошли почти без эксцессов: Антон ткнул кистью себе в глаз, уронил на себя стеллаж, а Арсений бросившийся помогать заваленному книгами художнику, обнаружил, что отсидел ногу и с грохотом рухнул на него.       На громкий хохот молодых людей пришёл Альфред, который осведомился, всё ли у них в порядке и, получив утвердительный ответ, удалился.       Оставив в библиотеке беспорядок, они спустились к чаю в гостиную. Поедая бисквиты и обсуждая литературу, они не раз перекидывались двусмысленными взглядами. Антон всем своим видом показывал, что он хотел бы повторить, но вот Арсений… Он не был готов мучить юношу, который мило улыбался и заставлял разносить по дому заливистый смех графа, который очень давно не звучал в этом доме.       После пятичасового чая, они вновь поднялись в библиотеку. Разбирая книги и составляя их по местам, Антон узнал много нового от мужчины, который совмещал в себе садиста и невероятно интересного человека.       Закончив уборку, Шастун высказался с гордостью:       -Чувствую себя Гераклом.       -Потому что разобрал Авгиевы конюшни****? — с широкой улыбкой спросил Арсений.       -Ага, я думаю, что вы тоже можете чувствовать себя героем, — счастливо сообщил зеленоглазый.       -Почему? –по-доброму спросил брюнет.       -Вы тоже разобрали хлам, да и выглядите как полубог. Думаю, вы бы справились и с Немейским львом, и с Лернейской гидрой, и с Керинейской ланью…       Лицо Арсения светлело, но резко омрачилось при упоминании третьего подвига.       Киринейская лань.       Геракл долго изводил погоней прекрасную, златорогую лань, посвящённую богине Артемиде. Когда она устала и потеряла бдительность, он ранил её в ногу и унёс Микены.       А разве не это он сделал с Антоном?       -Довольно, Шастун. Спокойной ночи, — резко бросил Попов и вышел из библиотеки.       Антон не понимал такой резкой смены настроения у Попова. То они практически не общались, но занимались жёстким сексом, то задушевно беседовали, делая вид, что они невинные овечки. А сейчас ещё и это. Вот так-так, а комплимент ушёл в молоко.              Что у тебя в голове, Арсений? Что у тебя в голове?..

***

      Ира сидела у кровати Поповой, прислушиваясь к её ровному дыханию. Полчаса назад гостья упала в обморок в гостиной. Доктор, суетившийся у постели больной, списал это на переутомление, туманно высказавшись о загадках женского организма. Покидая комнату, он уверил Шеминову в том, что девушке станет легче утром.              А Ира знала, что Оксане станет лучше. Ведь именно она попросила принести чай с валерианой, к которому сама не притронулась. И именно она положила в чашку Поповой снотворное, которое купила в Лондоне, столкнувшись после этого с Шастуном.              Убедившись, что гостья крепко спит, Шеминова открыла ящик стола и достала заветный дневник.              -Прости меня, Окси.