Кисть в тонких пальцах

      Светало. Дом спал. В гостевой комнате Поповых горела только прикроватная лампа.       Ира провела дрожащей рукой по щеке. Изъятый с вечеринки портвейн был как нельзя кстати. Тёмно-красное содержимое бутылки отбрасывало причудливые отблески на сброшенные у двери туфли, головную повязку, оставленную на туалетном столике и на мокрые от дождя волосы, прикрывающие глаза с полопавшимися капиллярами.       Нет, больше Ира не плакала. Никто не заставит её вновь пережить это.       Как ни странно, на Оксану она не злилась. Подумаешь, что девушка, которую любишь всю жизнь, отвергает твои чувства. Всего-то.       Щемящее ощущение в солнечном сплетении не давало расслабиться. Затёкшие стопы ломило от усталости, а на левой лопатке перекрученная бретелька давала о себе знать, оказывая неприятное давление.       Шеминова расстегнула платье и приспустила его.       Легче.       С лицом, не выражавшим даже боли, она села на кровать, подтянув к себе колени. Разминать ноги было приятно. Хорошо быть занятной хоть чем-то. Лишь бы не думать.       Опустив лицо к коленке, челюсти непроизвольно зажали нежную кожу.              Я ей не нужна. Больше нет.       Кто знал, что она меня использует? Что я лишь цель в её игре в детектива?       На что я надеялась? Поповы всегда так поступали. И я бы так поступила на её месте.       Знала бы она, что мы на одной стороне… Уж слишком сильно мне нужен компромат на папочку. Неужели он решил, что продавать меня как династический товар, уместно?        Я — Шеминова. Этого у меня никто не отнимет. Ни Шастуны, ни Поповы, ни даже сами Шеминовы. Придётся искать другой выход.              Разжав зубы, Ира неотрывно смотрела на оставленный укус на колене.              Глупо. Но что теперь попишешь? План «б»?       Как же не хочется. Это будет низко по отношению к Оксане. Она знает, что у меня есть должок перед ним.       Она поймёт. Поймёт и простит. Простит, но не подпустит к себе. Никогда.       Но я же должна найти компромат на отца, чтобы отменить эту нелепую свадьбу, которую он организовывает? Я должна остановить вмешательство в мою жизнь. Следовательно, расследование должно продолжаться. А значит, мне необходимо отдать этот дневник ему. С меня причитается.              Ира провела рукой по истёртому корешку дневника, по багровому пятну крови, по желтоватым страницам. Эта вещица откроет ему частичку правды о Поповых, реальную причину знакомства с ними, узнает про своего отца.              Солнце совсем уже встало. Ложиться смысла нет.              Расскажу всё вечером, когда они приедут в город.              Сердце сковывали обида и боль за себя, Оксану, Арсения и Антона, которому планировала отдать записную книгу.       

***

             Выехав по размытым дорогам в город, граф и художник веселились ровно настолько, насколько позволяло давление вечернего портвейна. Никто из них не жалел выпитого, но сна катастрофически не хватало. Тем не менее, после ночного проливного дождя земля очистилась, наполняя воздух невинной и дикой свежестью, с шумом влетающей в открытые окна автомобиля.       С одной стороны, было печально, что их короткий совместный отдых подошёл к концу, но с другой — они стали гораздо ближе. Исчезла та неловкость и скованность, пришло понимание.       Арсений, поглядывая за дорогой, обратился к насупившемуся юноше:       -Тош, ты чего такой смурной? , — его действительно беспокоило состояние юноши.       -Арс, — недовольно начал обладатель бесчисленных колец, — ты время вообще видел? Кто в девять утра едет в Лондон?       -Прости, соня, я и забыл, что ты завтракаешь в два часа дня, — посмеиваясь, ответил Попов.       -Ой, не начинай, я уверен, что если бы вчера не сломалось телефонное соединение, мы бы сейчас сладко спали.              Случайно сказанное «мы», согрело душу обоим.              -Антош, если бы нам позвонила Оксана и не смогла бы связаться с нами, то я даже боюсь представить, что там было бы, — Арсений нервно сжал руль. — И вдруг, она уже звонила? А я не ответил. Она же там извелась уже вся.       Антон положил руку на колено водителю. Тот дёрнулся, но от легких поглаживаний начал успокаиваться, втягивая носом свежий воздух.       -Не мучай себя, я всё понимаю. Вы с сестрой — единственные, кто есть друг у друга. Я понимаю, — у Арса больно кольнуло в грудине.              И его я обманываю? Нет, нет, нет. Я это выдержу.              -Спасибо, солнце, — и ещё раз прости, что не получилось подольше отдохнуть вдвоём, — ласково глядя на художника, сказал граф.       -Ничего страшного, Арс, портрет мы и в городе дописать сможем, только зря возили, — весело заметил юноша.       -Конечно, Тош, обязательно закончим, — и, придавая голосу заинтересованность, добавил, — я же очень хочу узнать, как у тебя получается.       -Узнаешь, узнаешь, — скрывая позитивным тоном лёгкую панику за свою работу, ответил Шастун.              Добравшись до города, оба недовольно сморщили носы. Воздух пропах выхлопами автомобилей, а лёгкий аромат дождя и вовсе покинул нагромождение каменных строений.              -Какая гадость! — встрепенулся художник, стараясь не зевать. — Как же хорошо было там.              Попов с замиранием сердца взглянул на зеленоглазого. Сонное выражение лица вызывало невероятную теплоту. К Шастуну тянуло. Попов боялся, что предсказания сестры были точными. Он не мог представить и дня без своего мальчика.              -Арс! — возглас резко выдернул Попова из раздумий. — Ты чего?       -Да, было очень хорошо, солнце, — юноша зарделся, — но я действительно слишком переживаю из-за Оксаны. Да и выпитого, как известно, не воротишь, а в сон клонит.       -Понимаааю, — не сдержав зевоту, ответил художник.              Я не мог. Не мог и всё тут.       Я не влюбился.       Чёрт, я не влюбился.              -Тош, я заберу на работе кое-какие бумаги, посидишь в машине? — заботливо глядя на юношу спросил граф.       -Да, конечно, Арс, — кивая, ответил Шастун, — я посижу.       -Не усни тут, — весело заметил мужчина.              Когда они подъехали к «П&М», Арсений, поколебавшись секунду, легко коснулся губами виска Антона. Затем вышел из машины и быстрым шагом зашёл в здание. Лаконично отвечая на приветствия, Попов влетел в свой кабинет.              Я не влюблён. Я не влюблён.       Ведь есть дело, есть отец. Я должен знать правду. Я должен добиться её для своей семьи.       Семья…       А кто для меня семья? Окс, Серый… И Тоша. Тоша тоже часть моей семьи.       Но я не влюблён. Это симпатия, привязанность, заинтересованность, но никак не любовь. Я никогда не любил прежде.       И сейчас нет. Я не влюблён.              С этой мантрой в голове Попов старался аккуратно собирать бумаги в кожаный портфель. С виду он был спокойным и собранным, лишь лёгкое подрагивание пальцев выдавало эмоциональное напряжение графа.       Бесконечный поток «Я не влюблён» прервался в тот момент, когда мужчина сел в автомобиль. Повернув голову, он увидел сладко уснувшего Антона, причмокивающего во сне пухлыми губами. В солнечном сплетении завязался тугой узел, а в голове стрельнуло:              Я влюблён. И это серьёзно.       

***

      Подъехав к дому, Арсений потрепал Антона по кудрявой макушке, тот сонно перехватил руку и прижал её к своей груди. Умилённо вздохнув, граф наклонился к уху Шастуна.       -Тош, просыпайся. Мы приехали. Дома отоспишься, — прошептал старший.       -Да, да, Арс, — Антон протёр глаза кулаком, не отпуская руку графа.              Обоим в голову пришла мысль о том, как быстро они забыли об этикете, приличиях и разном статусе в обществе. Антон приподнял голову, притягивая к себе Арсения. Быстрый поцелуй украдкой. Они никогда не чувствовали себя так хорошо.       Но показывать близость в машине посреди улицы было опасно. Мало ли кто мог увидеть?              -Тош, пошли в дом, — отстранившись, сказал севшим голосом мужчина.       Быстро кивнув, художник отпустил поповскую руку и вышел из машины. Про вещи парочка благополучно забыла, стремясь оказаться в безопасном месте. Залетев в дом, они в темпе вальса поднялись на второй этаж. Антон потянул старшего в гостевую комнату, но тот сипло возразил:       -Нет, идём ко мне.       Антон никогда до этого не был в спальне Арсения, но рассматривать её не было времени. Как только дверь захлопнулась, Попов припал к губам юноши. Они целовались страстно, но нежно. Арсений не хотел навредить своему мальчику, своему сокровищу. Их языки мягко переплетались, а Антон сам притягивал к себе мощное возбуждённое тело. Попову очень не хотелось давить на художника, но тот сам разорвал поцелуй, смотря расфокусированным взглядом на партнёра, а затем начал медленно выцеловывать шею. Так хотелось сделать приятно своему малышу, но сейчас Арсений лишь подставлялся под поцелуи, мягко сжимая ягодицы младшего. Тот возбуждённо постанывал в ключицы, усеянные родинками. Арсению окончательно снесло крышу, и он мягко опустился на колени перед Антоном.              -Арс, ты что, не обязательно, Ааарс, — прервал свою речь Шастун, когда сильная рука накрыла его член и легко сжала его через брюки.       -Я этого хочу, Тоша, — снимая штаны с младшего, проговорил мужчина.              У Антона не хватило сил возразить и показать удивление, когда тёплые губы Попова прошлись по члену. Язык плавно обводил головку, ласкал уретру. Арсений втянул щёки и стал медленно насаживаться на возбуждённый орган ртом. Перебирая яички младшего, граф наслаждался уже почти не сдерживаемыми стонами. Доставлять удовольствие своему чуду было приятно. Попов не закашливался, хоть до этого ни разу не делал минет. Ни один из его одноразовых ночных спутников не удостоился увидеть мужчину на коленях. Но ведь Антон не одноразовый.       Сейчас молодой человек не успевал анализировать ситуацию, захлёбываясь в ощущениях, которые ему дарил Попов. Перед глазами мельтешило цветное пятно, очертания предметов сливались. Высоко задрав голову, Шастун перестал контролировать звонкий голос и громко застонал, уже ничего не стесняясь. Ловя губами воздух, которого катастрофически не хватало, юноша забрался тонкими пальцами в тёмные волосы Арса. Его Арса. Тот никогда бы не позволил такого любому другому, но ощутив холод колец металла на затылке, лишь усмехнулся, насколько это было возможно с членом во рту, и продолжил неторопливые движения головой.              Почувствовав, что его мальчик уже на пределе, Попов поднялся, поцеловал розовые губы, пробираясь языком в мокрый от слюны рот. Ловя постанывания и всхлипы, брюнет подхватил под бёдра младшего и понёс его к кровати. Аккуратно положив того на тёмную простынь, Арсений навис над шатеном, заглядывая в просящие большего зелёные глаза. Обладатель изумрудных очей сам приподнял голову и увлёк Попова в нежный, пропитанный лаской, поцелуй. Не разрывая его, мальчик запустил окольцованные руки под рубашку старшего, поглаживая мощное, подкачанное тело, от которого больше не исходила неконтролируемая агрессия. Медленно, отдаваясь во власть губ Арсения, Шастун расстёгивал нескончаемые пуговицы на одежде старшего.              Оторвавшись от желанных губ, граф быстро избавился от лишних элементов одежды и, поцеловав ключицу младшего, хотел увлечь его в новый поцелуй. Предугадав действия голубоглазого, Антон мгновенно переполз к краю кровати, не давая Попову лечь снова. Поймав ртом истекающий смазкой орган старшего, шатен погрузился до самого конца. Арсений поражённо смотрел, как мальчик сам насаживался головой на его член, причмокивая заглатывал его, играя с головкой, преданно смотрел на него зелёными глазами с расширенными зрачками.              Такого Антона не хотелось насиловать, избивая до полусмерти.       Такого Антона хотелось любить.       Любить до конца своих дней.              Пока юноша насаживался на возбуждённую плоть, не обращая внимания на постоянно образующиеся ниточки слюны, Арсений поглаживал бледную спину, сжимал упругие ягодицы, массировал колечко мышц. Погрузив в Антона первый палец, старший почувствовал сильную вибрацию, прошедшую по его стволу, поскольку младший стонал. Продолжая усердную работу рукой, Арсений пытался не срываться на бешеный темп уже двумя пальцами. Ему нравилось медленно растягивать своего художника.       Растянув упругую попку шатена, Попов перевернул того на спину, наклонился и оставил смазанный поцелуй на раскрасневшейся щеке. Соединив их члены, граф начал медленно надрачивать их вместе. Ощущения били через край. Казалось, что это удовольствие до черноты перед глазами может продолжаться вечно, пока тоненький голос не пропищал:              -Арс, войди в меня, пожалуйста. Я хочу тебяя…              Оперативно забросив ноги Антона себе на плечи, Попов медленно вошёл, закрыв глаза. Его слух улавливал нескончаемые стоны нижнего, а нервные окончания сообщали о непозволительно узкой дырочке. Не набирая темп, Попов начал аккуратно двигаться в Тоше, стараясь задевать простату каждый раз. Художник плавился в руках старшего, которые поглаживали его тело и придерживали бёдра. Не останавливаясь, Арсений протянул ладонь к лицу юноши, а тот быстро заглотил большой палец и стал посасывать его как сладчайшую карамель.              От преданного взгляда, невероятной узости и сшибающей с ног нежности, Арсений понял, что продержится недолго. Хотя его мальчик тоже был на грани. Граф начал надрачивать член младшего в такт своим движениям. Почувствовав, как бархатные стенки сжимают его всё сильней, Попов излился в нутро Антона. Тот, почувствовав внутри себя вязкую тёплую жидкость, выгнулся дугой и с протяжным воем, кончил себе на живот. Арсений плавно вышел из молодого тела и, улёгшись на кровать, притянул его к себе.              Сейчас в голове билась лишь одна мысль «Я люблю тебя, Антош». Которую он и озвучил на ушко художнику.       -И я тебя люблю, Арс, — облегчённо пролепетали в ответ.              Теперь это точно его мальчик.       

***

             Юноша ушёл за своими вещами, оставив Арсения лежать на кровати, помнящей нежные объятия и долгие поцелуи. Попов не мог поверить. Он признался себе в том, что любит Антона, признался в этом самому Антону и вдобавок услышал признание в ответ. А сейчас Шастун совершает променад до своей квартиры, потому что деньги на кэб брать отказался, чтобы забрать свои немногочисленные пожитки и переехать к нему, Арсению!              Как же граф был счастлив. Доселе незнакомое чувство согревало грудь, но сталкивалось с другим, разъедающим душу чувством вины. Вины за обман, за попытку выпытать информацию и использование, за нескончаемую ложь своему чуду. Жить под одной крышей с единственным человеком, которого смог полюбить, Попов не собирался.              Как бы тяжело не было сказать правду, я должен. Я должен это сделать. Он узнает это от меня.       Я обязан был сказать раньше. Но лучше поздно, чем никогда. Ведь одну правду я уже сказал — я действительно люблю ушастое чудо. Я не должен ему лгать.              Взяв себя в руки, Арсений стал дожидаться возвращения Антона, которое могло закончиться не так радостно, как его отход.              

***

             Возвращаясь к Арсу с небольшим саквояжем, Антона не покидало чувство лёгкости и желания наконец-то вернуться домой. Дом Арса стал для него самой настоящей обителью уюта и душевного тепла. Да что уж там говорить, сам Арсений и стал эти теплом. Единственным в его жизни на данный момент. Ведь друг предал его, брат из-за предрассудков отказался от него. Остался только верный Арсений, который никогда не солжёт и не предаст, не использует.              Антон больше не чувствовал себя одиноким, он наконец доверился. Доверился тому, кто признался ему в чувствах, тому, кого он так страстно полюбил. И этому не могли препятствовать ни глупейшие законы, ни осуждение общества, ни вечная потребность скрываться. Потому что друг с другом они могут быть настоящими, честными, открытыми.              Окрылённо подходя к особняку, Антон встретил удивлённым взглядом Иру Шеминову, которую он ожидал увидеть меньше всего, выходящей из дома Поповых. Он, конечно помнил, что она дружила с Оксаной, но в голове зазвенел тревожный звоночек, когда она направилась прямо к нему.              -Привет, Антон, — с грустной улыбкой поздоровалась девушка.       -Здравствуйте, Ирина Станиславовна, — растерянно ответил Шастун, разглядывая уставшее лицо случайной собеседницы.       -Нам нужно поговорить, — прервала юношу Шеминова. — И давай на «ты».       -Мы же всё обсудили, Ира, — предчувствие дурного сжимало сердце.       -Это касается вас с Арсением. И не смотри на меня так. Я не имею ничего против, но должна рассказать.       -Рассказать чт-то? — ходьба по лезвию ощущений довела Шастуна до лёгкого заикания.       -Он не всё тебе рассказал. Его отца убили двадцать лет назад, сейчас он расследует это дело вместе с сестрой, — удар сердца о грудную клетку. — Тогда его отец работал с моим, а Оксана выискивала улики у меня в доме, я прочитала об этом в её дневнике, — ещё удар. –Я нашла эти записи у своего отца. Они сделаны Поповым-старшим, - опять удар. –Предполагаемый убийца не дожил до суда, — удар. — И это был твой отец, — удара нет.              Пазл стал складываться. Арсений использовал его для получения информации. Он бы никогда не влюбился в того, чей отец убил собственного. Он обманывал и насиловал его всё это время. И даже заставил его, Антона, влюбиться в себя. И все недомолвки о страшном деянии родителя. Паша и Дима лишь пытались защитить его! А он поверил какому-то слащавому голубокровому манипулятору. Позволил играть собой, поверить.              Больно.       Моя единственная любовь — фальшивка. Меня все предупреждали, когда я связывался с аристократией во второй раз. Но я не послушал.       Лучше бы я умер.              -Антош, мне очень жаль, — начала Ира, когда увидела застывшее лицо собеседника, на которое натянулась тоска и боль. — Я должна была сказать, ведь из-за этого мой отец тебя тогда выгнал и опозорил. Я сама не знала.       -Спасибо, — безэмоционально ответил Шастун. — До свидания.       С этими словами он забрал у девушки дневник и двинулся в сторону ненавистного теперь дома. В ушах звенела кровь, вместе с признанием Арсения и словами Иры. Шумно поднявшись на второй этаж, он резко открыл дверь и застал сидящего на кровати графа.              -Рад тебя видеть, Антош, нам надо погово…       -Ты лжец, Попов. Самый искусный из тех, что я встречал. Я думал, что ты отличаешься от своры аристократишек, но ты такой же мерзкий манипулятор, как и они. Я верил тебе, в наши чувства, а ты предал меня, дав мне надежду на счастье, -в гневе выпалил Антон и бросил в руки Арсения окровавленный дневник. –Подавись своими уликами и будь проклят.              С этими словами он вылетел из комнаты, которая готова была стать его домом.              Арсений остался сидеть с мокрыми глазами и дневником отца.              Не успел. Сломал. Потерял.