Кисть в тонких пальцах

      Антон, не чуя под собой ног, выбежал на улицу. В висках билась кровь, а сердце щемила боль.       Предал.       Удивительно, но руки сами подхватили обронённые пожитки с земли. Движения Антона стали резкими, отрывистыми, шаги — быстрыми и уверенными. На место зияющей пустоты пришла ярость.       Да как он мог? Поганый краснонизый манерный граф. Поди испортил я тебе план по совращению и шантажу, да, ублюдок?       Поступь ровная. Звуки шагов на мостовой заглушаются лишь проезжающими машинами, да кэбами.       Ещё и выспрашивал про мою семью, сочувствовал, сволочь. Мол: «Я тоже такой, посмотри, заметь, почувствуй родственную душу. А сам буду трахать тебя во всех плоскостях, да так, что ты будешь чувствовать свою жалость». Ублюдок, приплёл моего отца, а Дима и Паша меня защищали от этого, предупреждали. А я вместо того, чтобы их послушать, укатил к нему в усадьбу.       От быстрой ходьбы дыхание участилось, а руки заныли. Антон поднял голову и осмотрелся. Он совсем не заметил, как прошёл половину пути домой. Завидев лавочку под кроной одинокого дерева, юноша двинулся к ней. С облегчением поставив саквояж, привычно потянулся в карман за сигаретами. В портсигаре, как назло, лежали именно те, что посоветовал Попов.       Вот же дрянь.

***

      Дождь продолжился. Сейчас Антон понимал тех, кто говорил, что Лондон — серый город туманов. Сырость проникла на чердак настолько, что даже простынь на кровати была влажной, липкой, а спички отказывались поджигать сигарету. Из открытого настежь окна дуло. Слёзы жгли жаром щёки, а после грозили застыть на лице. Ярость сменилась болью перемежающейся с пустотой.       Никакого тепла. Никакой поддержки. Никакой любви.              Меня опять использовали и оплевали. Гадские спички, зажигайтесь уже…       Гадский Попов…              Антон обречённо обернулся к портрету, завернутому в плотное полотно. В спешке уходя из дома графа, художник взваливал на себя все свои вещи, которые попадались ему под руку. Возвращаться в это место не хотелось совсем. Видеть его глаза полные надменности и деланной жалости сделалось страшнейшим кошмаром Шастуна.              Лучше бы забрал кисти с красками, в самом деле, а не этот треклятый портрет.              Ощущение присутствия Попова давило. Да, его тут нет. Да, он больше никогда не появится здесь. Но почти живой взгляд с картины, казалось, смотрел сквозь полотно, прячущее холст от мира. Антон встал с подоконника. Казалось, что внутри него ничего не происходило. Взгляд упал на складной нож, которым он резал холсты и точил карандаш. Спокойно взяв его с обшарпанного стола, юноша подошёл вплотную к мольберту с портретом. Ему теперь не страшно, его уже сломали.       Сырое полотно рывком было сброшено на пол. Взгляд зелёных глаз упал на точёные губы, острые скулы, смоляные волосы, и, наконец, вперился в голубые авантюрины. В их выражении не было ни жестокости, ни хитрости, одни сплошные нежность и любовь.       Антон занёс руку с ножом над картиной. В голове было лишь одно: «Покончу с этим раз и навсегда». Лезвие дрожало в тонких пальцах. Но юноша не выдержал даже взгляда с картины, из глаз брызнули слёзы, а тело безвольно рухнуло на колени и стало содрогаться в рыданиях. Шастун опять был повержен, а Попов целый и невредимый возвышался над ним.       

***

             Не успел. Сломал. Потерял.       Сердце Арсения прожигало насквозь, пока он откупоривал очередную бутылку старого абсента. Ноги не держали этого обычно сильного, стойкого, несгибаемого человека. Непривыкший к такой чувствительности, граф терял ощущение времени и пространства, боль захлестнула все его мысли. К такому он не был готов. Попытки собраться рушились о нескончаемые муки совести, опустошение, чувство острого одиночества и алкогольное опьянение. Сгорбленные плечи то и дело вздрагивали от неопределённых всхлипов. Камин давал тепло, но не согревал. Тело била мелкая дрожь.       Я предал своего мальчика. Не смог уберечь его от себя. Я чудовище.       В руках мужчина держал краски, забытые его Антошей. Размочив белую абсентом, Арсений пальцем набрал её и провёл по лицу.       А ведь он тогда забыл смыть сперму с лица, когда пришёл писать меня. Мой невинный, но такой развратный малыш.       Ненавистный огонёк сигары тускло мерцал в нетвёрдой руке. Блуждающий и пустой взгляд Арсения упал на каминную полку, где стоял набросок Темзы, сделанный им.       С трудом поднявшись, граф стал пристально разглядывать его. Тут случайный прохожий ругается с таким же работягой, как и он сам, а там гламурная девушка с китайской собачкой прогуливается вдоль реки.       Арсению никогда не было так больно, он никогда никого не терял по-настоящему.              Но почему же терял? Что я потерял? Бесполезного информатора?              Стрельнувшая в воспалённом мозгу мысль будто отрезвила мужчину.              Моего отца убили, а я должен считаться с каким-то мальчишкой? Я следовал своему плану, что с того? И с чего это я так раскис?              По лицу пробежала омерзительная усмешка, исказившая изящные графские губы. В глазах загорелся демонический огонёк. Плечи, будто бы освободившись от несусветной тяжести, расправились.              Да кто он такой, чтобы ставить мне палки в колёса? Я всегда был защитой и опорой своей семьи, а сейчас был похож на половую тряпку. Мда, впредь нельзя допускать такого поведения. Разумеется, этот Шастун был необычной фигурой в моей жизни, но сейчас он выбыл из игры, да и так удачно бросил мне в руки необходимую улику. Но кто ему отдал дневник отца? Этот некто может сильно спутать карты нам с Оксаной.       Как я мог увлечься игрушкой-однодневкой, что забывал узнавать новости по делу? Я ведь совсем не знаю, что за информацию привезла Окси из усадьбы Шеминовых. Да и Серый ничего не рассказал о своём ужине со старшим братом Шастуна.              В левом подреберье неприятно кольнуло, а по лицу графа пробежала судорога. Быстро приведя себя в порядок, Попов злорадно перевёл взор с пейзажа на тлеющую сигару.              Пора разбираться, а все ложные переживания оставлять в прошлом. А Шастун… С ним я разберусь чуть позже.              С этой мыслью мужчина собирался потушить сигару о набросок художника, но резкий порыв ветра предупредил его действие.       С досады Арсений швырнул набросок обратно на каминную полку. Резко рванувшись к кровати, на которой лежал дневник отца, граф чуть не упал — выпитое давало о себе знать. Поморщившись, Попов все же добрался до кровати и прочёл на записной книге: «Собственность Сергея Попова».              Откуда она взялась у него?              Дверь отворилась без стука. Арсений дёрнулся и обнаружил взглядом сестру. Её глаза пылали беспокойством, а с волос капала вода.              Как же пропустил начало дождя?              -Оксана, добрый вечер, — деланно начал диалог Арсений.       -Где Антон? — грубо спросила девушка. — Альфред сказал, что он собрал вещи и изволил уйти.       -Ах, ты об этом… — скучающе удивился граф, — мальчишка узнал о нашем расследовании и опрометчиво бросил дневник нашего отца прямо мне в лицо. Кто только учит молодёжь манерам? Хотя, в этом случае это простительно — отец-преступник мало что мог бы втолковать сыну за такую непродолжительную жизнь.       Лицо Оксаны побелело.       -Что значит узнал? — по виду сестры можно было сказать, что она временно утратила способность строить длинные предложения.       -Видимо кто-то осведомлённый о наших делах вложил в руки этому глупцу ценную улику, а сам скрылся в ночи? Не знаешь, кто бы это мог быть? — деловито осведомился мужчина.       -Догадываюсь, но пока говорить не буду, — кажется, Оксана вернула способность говорить. Взгляд её сделался обеспокоенным, — как ты? Прошу, не печалься, мы что-нибудь придумаем, обещаю! Ты не потеряешь Антона.       -Зачем мне какой-то Антон? — будто сквозь зубную боль отозвался Арсений. –Меня может волновать лишь его знания и потенциальные импульсивные поступки, способные помешать ходу нашего расследования. Но, полагаю, он сейчас разбит и недееспособен. Да и к тому же, — словно задумавшись добавил граф, — он не обладает никакой силой слова в обществе, его имя очернено. Это нам на руку.       -Как ты можешь так говорить, Арс? Ты дорожил им, я знаю, — растерянно сказала девушка.       -Нет, Окси, дорогая, я использовал его для дела только и всего. Но твои слова делают честь моему университетскому преподавателю по актёрскому мастерству, хоть я и не понимал значимости этого предмета для классического образования, — отрезал мужчина. — Закроем же эту скучную тему, тем более мы получили, что хотели, — в поднятой руке победно был сжат дневник Попова старшего.- Что нового произошло, пока я был занят?       -В усадьбе я не нашла прямых зацепок, ведущих к Шеминову, кроме того, что он часто выезжал в Лондон улаживать дела, — глухо ответила Оксана, — Серёжу узнал Позов и выдал его Воле. Это было прямо перед вашим с Антоном отъездом в поместье. И да, — вспомнила Попова, — Алексей Сурков обещал мне встречу со своим отцом, который участвовал в нашем расследовании двадцать лет назад.       -Что ж, промах Матвиенко можно понять и простить, это теперь неважно. А в остальном всё идёт более чем прекрасно. Завтра ты встретишься со следователем, получишь все документы по делу, а я поспрашиваю у Серого, что нового он узнал о злосчастной семейке и начну копать под Шеминова. Есть у меня один человек на примете, — уверенно закончил граф.       -И кто же? — предвидя что-то липкое и скользкое, спросила девушка.       -Выграновский, разумеется. Он всегда в курсе всех сплетен, да и проявляет ко мне неподдельный интерес. Стоит пару раз прижать к стенке этого плохого актёришку, так он все выложит, ещё и добавки попросит, — презрительно заверил Арсений.       -Тебе не кажется, что это слишком? А Антон? — выпалила леди.       -Забудь об этом замухрышке, Окси, он сыграл свою роль, он больше не нужен, как ты не понимаешь? — повысил голос Попов, — мы закрыли эту тему. Сегодня я планирую изучить дневник, а ты постарайся побыстрее узнать, кому мы обязаны его появлением в нашем доме. Спокойной ночи, — намекнул на завершение разговора граф, сдерживающий из последних сил свой гнев на упоминание Шастуна.       -Спокойной ночи, Арс.       И каким бы серьёзным ни был брат, как бы не опускал Антона в выражениях, речь его была несвязанной, в комнате стоял запах перегара, а на лице ещё не засохла белая краска, точь-в-точь такая, какую Оксана видела у Шастуна в день зарисовки.       

***

             Оксана долго не могла уснуть. Ворочаясь на большой кровати, она старательно пыталась выбросить образ Иры из головы. Теперь леди знала, что именно дочь пэра передала Антону этот злосчастный дневник.              Да пропади пропадом это расследование. Сейчас Арсений потерял единственного человека, который был способен растопить эту глыбу льда. Сейчас же брат стал прежним — жестоким, чёрствым, готовым идти по головам человеком. Конечно, он страдает, но теперь он вряд ли подпустит кого-то так близко к себе, как подпустил Антона. А Тоша…       Он, наверное, убивается с горя. Арс стал для него лучиком сета после всего того ужаса, который юноше довелось пережить. На него же сейчас так много свалилось — предательство любимого человека, преступление, которое совершил его отец. От него так много скрывали.       А Ира… Как она могла это допустить? Как посмела? Ей мало было растоптать Антона тогда, лишив его репутации и заработка? Мерзкая Шеминова разрушила жизни многим людям. Сомневаюсь, что она плохо обдумала свои действия.       Но откуда она узнала про наше расследование? Ни с Арсом, ни с Серёжей она не общалась. Понятно, что она пыталась провернуть трюк с влюблённостью и доверием на мне, зная, что на брата это не произведёт ни малейшего впечатления. Но это не отвечает на вопрос. Откуда она знает?       Что если Выграновский? Они могли пересекаться на флэпперских вечеринках и до вчерашнего вечера. Она совсем не была удивлена его присутствию там. Но Ира с таким омерзением смотрела на него… Нет, это не то. Но откуда тогда?              Страшная догадка как громом поразила Попову. Она вскочила с кровати, потирая виски. Хотелось сказать всё этой сомнительной особе в лицо и как можно скорее.              Теперь всё сходится. Какая же я недалёкая, раз не заметила этого?              В порыве просветления, Оксана быстрым шагом, спустилась на первый этаж дома, где стоял телефон. Дом уже давно спал — слуги в своих комнатах на верхнем этаже, а Арсений у себя, сваленный объёмами выпитого сегодня. Их разговор никто не услышит.       Оксана знала номер телефона дома, где жила Ира. Наверняка она не спит.       В поднятой трубке заговорила сонная телефонистка, сообщающая о соединении с абонентом. Гудки и…              -Добрый вечер, извините за поздний звонок, позовите пожалуйста к телефону Ирину Шеминову, — нарочито спокойно проговорила Оксана, готовая взорваться в любую секунду.       -Окс, что случилось? Почему ты так поздно не спишь? — обеспокоенно ответили голосом дочери пэра.       -Я просто хотела узнать, — распаляясь, ответила Попова, — как предатели спят по ночам? Слышу, что не очень-то и спокойно. Сначала ты травишь меня какай-то гадостью, чтобы прочитать мои записи в дневнике, потом делаешь вид, что мы лучшие подруги, а после и вовсе разрушаешь жизнь моему брату и своей бывшей игрушке?       -Оксана, я всё объясню, — пыталась вставить Шеминова, но ей не дали договорить.       -Ничего не надо объяснять, Ирочка, — зло прервала леди, — ты показала своё истинное лицо. Единственное за что могу сказать спасибо, так за дневник отца, тут ты не промахнулась, молодчина. И то это не твоя заслуга, а лишь удачное стечение обстоятельств. Больше не зови с собой на вечеринки. И не бойся, я шантажировать тебя этим не буду, не опускаться же мне до твоего уровня. Не появляйся больше в моей жизни!              Трубка с негромким звоном приземлилась обратно на телефон. Оксана ушла к себе.       А на той стороне провода в кромешной темноте сидела Ира, не способная пошевелиться. Её сердце громко стучало. Совесть не давала уснуть. Потеря Оксаны ударила сильнее, чем она думала. Голос не слушался её, а мозг подвергся новой панической атаке.       -Вот же дрянь, — пролепетала она.