Чай с лавандой

      Приготовления к свадьбе шли полным ходом. Гюльфидан выбирали подходящие к платью украшения, подбадривали её, готовили угощения. Племянница султана была не в себе от счастья и не знала, как выразить все свои эмоции. Ей хотелось и плакать, и смеяться, и петь, и все это вместе. Наконец-то из зеркала на неё смотрела счастливая девушка, которая выйдет замуж за любимого человека. Конечно, иногда Гюльфидан одолевали сомнения, точно ли рад этой свадьбе Намык-паша, но она отгоняла дурные мысли прочь. В конце концов, ведь он сам поговорил с султаном, сам согласился, к чему себя накручивать! О, дорогая Гюльфидан, ты многого не знаешь, ты не видишь, что происходит в душе твоего любимого. Для тебя страдания окончены, но, может, стоит над этим задуматься? Знаешь ли ты, дорогая Гюльфидан, где сейчас твой Намык? Гюльфидан не знала. Но она предполагала, что он готовится к свадьбе, покупая необходимое, или выполняет поручения падишаха… Непременно, думала она, ведь Намык-паша так предан султану, даже очень, ведь он ради него и жизнь не пожалел. Втайне Гюльфидан мечтала, чтобы и ради неё Намык сделал то же самое. Это было чем-то вроде эгоистичного желания, которое, однако, девушка старалась заглушить. Смотря в окно, вдаль, Гюльфидан представляла, как она и Намык счастливо живут, не зная бед, как делают все важные дела вместе, как танцуют неизвестный вальс, о котором так много рассказывала Анна. Момент на крыше, хоть и остался болезненным следом в сознании девушки, начал забываться. А впереди — только новое, только светлое будущее, в котором Гюльфидан уверена, как, надеялась она, уверен и Намык. — Салиха, — девушка позвала дочь султана, не отрываясь от занятий каллиграфией, — как ты думаешь, что мне ему говорить, когда помолвка состоится? Лежащая на кровати Салиха только лениво повела рукой, улыбаясь чему-то своему, а, может быть, и некой наивности Гюльфидан. — То, что заставило бы его сказать, что он любит тебя. Пусть говорит каждый день это! — Салиха! — девушка покачала головой. — Я и без напоминаний люблю его… Ты бы видела, как он на меня посмотрел! И жесты, и манеры, да каждая его черточка — я это все очень сильно люблю, до гроба буду любить. Я так счастлива, что наша помолвка все же состоится, что ей не помешали чужие умыслы. Вот только… Гюльфидан, прикусив губу, замолчала, стыдливо уткнувшись взглядом в бумагу. Она как будто засомневалась в своих же словах, передумала говорить, но Салиха уже услышала эти неуверенные нотки в голосе названной сестры. — Только что? — нетерпеливо начала подталкивать к ответу девушку дочь султана. — Гюльфидан! Да что же это за наказание, говори же! — Ну, просто Намык-паша и согласен, вроде, и рад тоже, — после недолгого колебания ответила будущая невеста, всё ещё пряча глаза, — но я же чувствую, что что-то незаметное ускользает от меня. Какая-то мелочь, которую я не могу понять в Намыке-паше, хотя, как мне казалось, я изучила его вдоль и поперёк. Гюльфидан, сказав это, отложила листок с выведенным на ним словом и, наконец, подняла глаза на Салиху. Как и ожидалось, та была настроена весьма категорично и решительно, во всей её позе не было ни капли сомнения. Вот почему, мысленно отметила Гюльфидан, она восхищается этой черноволосой красавицей. Пускай её нрав оставляет желать лучшего, натура Салихи не исключает добродетель. Она смелая, сильная, правда, когда сама того захочет. Гюльфидан хотела бы быть такой же, чтобы без стеснения подходить к любимому и говорить о своих чувствах, не метаться их стороны в сторону от недомолвок… — Гюльфидан, да выбрось ты это из головы! Намык-паша любит тебя и точка. Что бы кто ни говорил, будь уверена, — тут Салиха грозно показала кулак невидимому сопернику, — я выясню всю правду. И пока правда мне ясна: сердце твоего суженого принадлежит тебе. — А твоё?       Вопрос был задан совершенно спонтанно и неожиданно для Салихи. Быть может, она бы как всегда смогла удержать лицо и гордо заявить, что её сердце молчит, но сейчас она не ожидала, что дело коснётся её самой. Салиха так и застыла на месте, словно статуя из мрамора, побледнела. Потом медленно откинулась на подушки, хмуря чёрные брови. Сердце, сердце… Слишком много речи о сердце, считала Салиха, слишком уж много. То один говорит, то другой, а какой в этом смысл, если это сердце предаёт тебя саму? Салиха помнила, как играла однажды в детстве с каким-то мальчиком, будущим пашой. Он тогда казался девушке смешным и милым, и она имела неосторожность запутать его в своих чувствах, но, разумеется, это было лишь по детской наивной неосторожности. Мальчик сначала надумал избегать юную дочь султана, а потом пришёл с повинной и принёс с собой тюльпан. Этот цветок был любимым у Салихи, хоть он и не являлся самым благородным. Увы, чувства мальчика, преждевременно повзрослевшего, не нашли должного отклика и он ушёл, унося за собой шлейф обиды и горечи. Салиха не сказала отцу об этом, но она помнила, как в порыве этот мальчик назвал её бессердечной. Маленькой девочке не совсем было понятно, что значит жить без сердца и почему это должно звучать обидно, но зато позже слова приобрели новый вес. До поры до времени девушка старалась не думать о них, но вот теперь Гюльфидан напомнила о них, пусть у неё и не было злого умысла. — Салиха? Девушка вздрогнула, поднимая глаза на будущую невесту, в чьих глазах блестело беспокойство и стыд. О, неужели Гюльфидан думает, что причинил боль, сказала что-то не то? Вполне, вполне, но разве гордая дочь султана скажет об этом… Она, сделав гордый вид, пусть это и далось большими усилиями, почти ровным голосом проговорила: — Моё сердце никем не занято, Гюльфидан, ты прекрасно знаешь. Прекрасно знаю, хочется сказать Гюльфидан, но она только грустно вздыхает. Нет управы на гордую красавицу, уговорить бы можно — да какой толк, если не послушает? С того самого дня, как Салиха вернулась из опалы, Дживанмерт в её устах приобрёл особое значение и она, сама того не замечая, сделала его героем своих мечт. Вот только признавать этого девушка не хотела, даже более того — делала все, чтобы настроить молодого человека против себя. И хотя каждый её шаг был продиктован одним лишь желанием увидеть Дживанмерта, Салиха упрямо строила из себя недотрогу, чем иногда вызывала у Гюльфидан чувство неопределённой тоски. То ли ещё будет? — Как скажешь, — племянница султана снова вернулась к каллиграфии. — Ты бы хоть Анне сказала, как ненавидишь Дживанмерта, может, она и повелителю бы рассказала, а он, глядишь, и… — Нет! Гюльфидан даже вздрогнула от голоса названной сестры, чуть было не испортив букву. Хорошо, что обошлось. Но спрятать улыбку оказалось совсем непросто, когда на тебя смотрит со смесью беспокойства и ущемленной гордости дочь султана. Осознав свой промах, Салиха поспешила исправить его. — Я имею ввиду, будет хуже, если Повелитель узнает. Ещё чего доброго насовсем к нам его приставит, житья тогда не будет! Да и тем более, — невесело добавила она, — Анна бросила нас, а ты все не смиришься. — Вовсе нет. Анна здесь, во дворце, мне Абдул-меджид сказал ещё утром! Глаза Салихи округлились от удивления. Она вскочила с постели, едва не запутавшись в покрывале, и неверяще переспросила Гюльфидан, о чем она только что сказала. — Вернулась, вернулась, я не спятила! — смеясь, ответила девушка. — Иди и сама проверь, она должна быть в своих покоях. Я уже была у неё с утра, с тобой хотела прийти, да тебя не было, а мне так хотелось… Простишь меня? — Так и быть, — Салиха-султан шутливо подмигнула и засмеялась. — Я к ней тогда, а ты смотри, без меня глупостей не совершай! И не думай, я вовсе не из-за Анны иду. Просто ноги затекли! Произнеся это, Салиха вихрем пронеслась к двери, шелестя подолом платья, и скрылась за дверью. Тут уж Гюльфидан не выдержала и хихикнула; гордость Салихи не позволяла ей признать, что она действительно скучала по Анне — свежа ещё обида от внезапного ухода, но Гюльфидан-то знала, что дочь султана без промедлений сейчас направится прямиком в поком учительницы. И беда, если учительница окажется не в своих покоях, так Салиха из кожи вон вылезет, чтобы найти её, а потом сама же и обидится.       Тростниковое перо в заключительный раз коснулось пергаментной бумаги, завершая вязь слов. Это искусство приносило в душу покой, некую удовлетворённость от жизни. Выводя каждый штрих, Гюльфидан чувствовала, как её душа немыслимые образом воссоединяется с предками посредством букв, пера и чернил. В этом было что-то свое, уникальное, особенное. Девушка взяла листок и, любовно посмотрев на него, свернула и обвязала лентой. Нет, она пока не покажет эти строки Намыку, ведь она, наивная девочка, ещё не разучилась краснеть при виде него. Но, может быть позже.       Нежные слова, написанные на бумаге, крепко въелись в неё, не смея передать все душевные терзания маленькой, невинной девочки, которой вскоре предстоит стать взрослой.

***

      В Стамбуле светило яркое солнце. Его Лучи касались кристальной поверхности спокойной воды, сухой земли и доставали до людей, заставляя их щуриться и прикрывать глаза рукой. Ни облачка, ни ветерка, только рядом с портом торжествует прохлада, как у божественного источника, да крик птиц наверху слышится. Взглянешь на эту чудную картину, так и настроение поднимется живо. А на улицах снуют люди, простые горожане, торговцы, приезжие — кого здесь только нет. Казалось бы, чего тут высматривать, просто люди, где мы таких не видали? Да только приглядишься и вдруг обнаружишь, что в этой самой суете и кроется тайна жизни, тайна счастья. Для каждого она раскрывается по-своему, для кого-то через объятия, для кого-то — вон там, через дорогу — через нежный поцелуй, а для кого-то через чай с лавандой. Это чужое счастье, но видя его, почему-то сам становишься счастливым. И вдруг задумываешься — а был ли в этом секрет?       Женские руки грубо задернули шторы, окончательно погружая комнату во мрак. Ещё чуть-чуть, и собственных рук не увидишь, собственных ног. Перед глазами — темнота, а ещё немного пляшут странные светлячки-пятна. Дело, наверное, в окне — в него и смотреть не стоило, что там можно увидеть, кроме как… Чужую любовь, да молодых, гуляющих под руку? Все у них хорошо, все отлично. У Эсмы-султан тоже все хорошо. Так хорошо, что пальцы устали сжимать уже горячую рукоять миниатюрного револьвера. В серебряной отделке, с узорами, он был давным-давно выполнен на заказ одним мастером. Только Аллах знает, где он сейчас, жив ли, но больше такой тонкой работы Эсма нигде не встречала. Да и не ей это оружие принадлежало. Раньше оно служило Мустафе, гордо висело на поясе, но недолго. Видя, как Эсма завороженно смотрит на револьвер, Мустафа подарил его сестре как память о себе. Какая ирония, что этот подарок сейчас вполне может прервать жизнь красавицы-султан. Палец чуть надавливает на курок, но тут же смягчается, потому что рука не подведена к нужному месту. И вот, холод лижет висок женщины, словно вгрызается в мозг. Эсме отчего-то кажется, что надави она дулом сильнее, то непременно убьёт себя быстрее, чем это сделает нетерпеливая пуля. В полной темноте решающий шаг сделать не так уж сложно, в каком-то смысле даже проще: никто тебя не донимает, не осуждает, никто не пытается втолковать, что нужно радоваться жизни. А чему радоваться, спрашивается? Чему?       Эсма погружается в воспоминания, словно идёт ко дну океана — медленно и болезненно. Она помнит все до мельчайших деталей. Их трое — она, Намык и Махмуд. Мустафа занят поручением отца, а младшие спокойно сбежали из дворца, обогнув старого помощника. И вот, они в саду, бегают наперегонки. Эсма не отстает от мальчишек. Она лихо прыгает через большие корни старого дерева, взбирается на преграды и звонко смеётся, когда ей удаётся обогнать Намыка. — Я первая! Я первая! — гордо кричит девочка, размахивая косынкой, как флагом. На скалы, где стоит Эсма, залазит Намык, опережая совсем отставшего Махмуда. Но ему можно — он собирал ягоды с дворцовых кустарников. — Тебе просто повезло, — отзывается ворчливо Намык. Эсма смеется: ей нравится, что её не зовут по титулу, не тычут этим. Другие пусть, но не лучший друг, не Намык. — А вот и неправда! — А вот и правда! — А вот и да! Вместо ответа Эсма не вполне по-султански показывает язык мальчику. Тот растерялся вначале, но потом наигранно возмутился и сделал огромную наглость — кинул в Эсму-султан листвой. Такого отношения к себе юная госпожа стерпеть не смогла — кинула листвой в ответ, причём охапкой побольше. Намык тоже не заставил себя долго ждать и вскоре завязалась настоящая лиственная битва, исход которой был очевиден: Намык, слишком уж хитро улыбаясь, сдался. — Но это только в этот раз, — грозно пообещал он раскрасневшейся девочке. — Я в следующий раз выиграю! — Если только я не буду участвовать, — фыркнул Махмуд, который уже успел нарвать охапку ягод. Его глаза воровато озирались вокруг. — Ешьте, пока никто не увидел! Узнают — влетит. Дети соглашаются с этим, и вот уже трое едят злощастные ягоды, от которых потом никому хорошо не будет. Но разве ж думали они об этом? Конечно нет! Миг детской радости затмил все предостережения, пускай болят руки-ноги-живот, пускай болит голова. Мгновения, проведённые с друзьями, казались тогда дороже всего на свете. Эсма ненавидела Намыка за то, что он посмел предать её. Она ненавидела Махмуда за то, что тот фактически своими руками убил Мустафу, а теперь кичится добродетелью. Эсма ненавидела мать, которая подговорила султана выдать дочурку за нелюбимого ею мужчину-пашу. Эсма ненавидела каждого человека в отдельности и весь мир — а самое главное, она ненавидела себя. За то, что все это допустила. За то, что пережила. Но в руке блестит револьвер, и он готов помочь, прервать мучения, уврачевать душу. Стоит нажать, стоит сделать маленькое усилие!.. Перед глазами Эсмы, в непроглядной тьме, образовывается силуэт маленького мальчика. Он непонимающе переводит взгляд с оружия на Эсму, а потом неодобрительно качает головой. В не по-детски серьёзных глазах блестит осуждение и жалость. — Ненавижу! — кричит призрачному мальчику Эсма, скрывая голос. — Ненавижу тебя, да будь ты проклят!!! Гори в аду!!!       Гремит выстрел. Во дворце воцаряется мертвенная тишина, а затем слышится звук, словно что-то упало на пол, а затем — женские надрывные рыдания. Подарок Мустафы, дымясь, лежит на полу, а на противоположной стене болтаются остатки разбитого пулей зеркала. Осколки впиваются в ладони Эсмы-султан, которая словно и не замечает боли. Слезы так неромантично перемешиваются с кровью, а Эсма смотрит на свое отражение в одном из осколков. Она там видит несчастную, истерзанную женщину, но ещё не до конца сломленную. Ещё нет. — Ненавижу! — шепчет отражению Эсма, и это, пожалуй, единственное, насчёт чего она не лжёт.