Чай с лавандой

Когда любишь, хочется что-то делать во имя любви. Хочется жертвовать собой. Хочется служить. Эрнест Хемингуэй

      Прогулка по саду стала входить у Салихи в привычку, хотя она понятия не имела, что она здесь ищет и ищет ли. Просто её постоянно тянуло сюда, будто бы здесь было нечто важное. Салиха честно пыталась отыскать причины этой тяги, но надолго её усердия не хватило. В итоге, дочь падишаха просто решила для себя, что эти прогулки есть просто желание «освежить голову», как говорила Анна. Здесь было что-то успокаивающее, напоминающее о тёплом и приятном. Здесь, Салиха-султан помнила, они с Абдул-Меджидом видели первые шаги Абдул-Хамида, здесь произошла их ссора с Гюльфидан, из-за которой Салиха потом очень переживала; здесь они учились французскому… Да, порой девушка скучала по тем временам, когда они доводили Анну, а потом получали нагоняй от отца. Среди вот этих высоких кустарников роз прятался Абдул-Меджид, а Салиха его искала. Потом приходилось идти к лекарю, так как острые шипы не на шутку исцарапали мальчика, но тому хоть бы хны. На следующий день снова в этот куст залез и просидел там долгое время, чтобы показать, что никакой боли он не боится. Славные времена были… А теперь Гюльфидан выходит замуж, и всё их детство рассыплется, потрескается, как тонкое стекло. Племянница султана переедет в новый дом, там, где постоянно будет Намык. От этого осознания Салихе становилось и грустно, и досадно. Хотелось по-детски топнуть и чтобы все проблемы разом решились. Как в одной из сказок Анны, в ладоши хлопнул — и готово желание! Для пробы Салиха даже зажмурилась, досчитала до трех и хлопнула в ладоши, да так сильно, что они даже зачесались. Ничего… Или всё же не ничего? Салиха упрямо досчитала до трех ещё раз и снова хлопнула, потом ещё раз — никаких ощущений! Только ладони зудят неприятно. От обиды девушка со всей силы пнула камешек, невинно лежащий на дороге, и тут же ойкнула от боли. Нет, ну это уже никуда не годится! Камень — и тот боль приносит, да что же такое! Дочь падишаха уже приготовилась снова пнуть несчастный камень, как вдруг до её слуха донесся знакомый голос… — Представь, Мурат Ага, люди жалуются, мол, что-то нехорошо со здоровьем, мол, воздух в деревне загрязнился. Я бы сроду не поверил, сам понимаешь, болтают много, да и сам я дома у себя недавно бывал — вполне приличный воздух. Вот я и говорю, не поверил бы, коли бы мать не сказала. Уж она-то человек уважаемый в деревне, да и врать ей мне зачем? Говорит, действительно, что-то много людей захворало, грудь им тисками сжимает, голова болит, словно в неё углем кинули. Я уж весь извелся, не знаю, что и делать: местный лекарь, Селим, только руками разводит, я был у него, а сам я всё перепробовал — бесполезно! Мурат Ага, посоветуй, что делать? Да знаю, знаю я, Повелитель уже знает о том, что люди болеют, но ты сам подумай — не буду же я у него лично помощи медицинской просить? Ведь глупо же, глупо! Салиха чуть было вслух не ойкнула, узнав голос говорившего. Да неужто сам Дживанмерт? И что он тогда здесь делает, уж не намерено ли отец без конца вызывает? Чтобы расслышать собеседника Дживанмерта, пришлось на цыпочках подбираться ближе и прятаться за живой оградой. Это оказалось затруднительно, ведь то и дело шелестела и мешала юбка. В итоге, удалось пристроиться так, что лиц говоривших Салиха хоть и не видела, но зато слышала каждое их слово. — Не знаю, Дживанмерт, что и сказать, — отвечал Мурат, — быть может, Повелитель все же поможет? Сам знаешь, как он серьёзно относится к гражданам. — Не хотелось бы его тревожить почём зря. Может, мне ещё раз стоит обратиться к Селиму… Послышались шорохи и Салиха услышала, как двое мужчин попрощались, один из них ушёл. Совершенно не понимая, зачем ей это нужно, девушка вышла из своего укрытия, при этом старательно разгладив юбку, и наткнулась прямо на Дживанмерта. Тот был погружен в свои мысли, а потому не сразу заметил дочь султана, и лишь когда его взгляд прояснился, он спокойно, но с нотками удивления спросил: — Госпожа? Что вы здесь делаете? — Разве не видно? — надменно ответила девушка. — Гуляю! Ты даже в этом разобраться не можешь. Янычар в ответ на это только тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, как ему тяжело сдерживаться от колких фраз, готовых сорваться с языка. — А вы разобраться можете, госпожа, — всё же не удержался от шпильки Дживанмерт, терпеливо ожидая, что сейчас на него обрушится поток ругательств, но и тут Салиха-султан удивила его. Вместо своего обычного недовольства она вдруг самодовольно улыбнулась, сложила руки на груди и вызывающе-игриво посмотрела на янычара. — Могу! И ещё в кое-чём могу. Я слышала, — голос девушки сделался наигранно пренебрежительным, — у тебя мать заболела? Я, знаешь ли, в детстве травами увлеклась, могу помочь. Если захочу, конечно. — Подслушивала, что ли? — Нет! — моментально оскорбилась дочь султана. — Вот же нахал, а! Да нужны мне твои разговоры, с этим, как его. Не знаю! Тебе от чистого сердца предлагаешь, а он… — Ладно-ладно, хорошо, — Дживанмерт примирительно поднял руки и улыбнулся, ожидая, пока девушка немного остынет. — Хорошо. Как ты можешь мне помочь? Я был бы… Рад. — То-то же! — буркнула Салиха и продолжила уже чуть более дружелюбно. — Я же сказала, в детстве я немного изучала лекарственные растения, мигом вылечу. Какие, ты там сказал, симптомы? — Дышать трудно, голова кругом идёт, руки тяжелеют, — покорно повторил янычар, с опаской наблюдая за тем, как загораются инициативой глаза Салихи. Бояться тут было чего. Зная буйный нрав красавицы, Дживанмерт справедливо полагал, что отказ ему грозит большими проблемами, а согласие… Впрочем, тоже проблемами, так что особенно выбирать не приходилось. Уже собираясь дать своё согласие, янычар вдруг услышал женский голос, обращающийся, судя по всему, к ним двоим. Да что же это такое, сад проходной двор, что ли?! — Прошу прощения, вы сказали, затруднённое дыхание, кашель и головокружение? Торопливо сходя с тропинки и придерживая платье, к Салихе и Дживанмерту направлялась Анна. В этой части сада она, отчего-то, теперь бывала нечасто, предпочитая другой, более тенистый уголок. Некоторые наложницы поговаривали, что Анна там тренируется каллиграфии и потом показывает свой труд повелителю. Но подтверждений словам, конечно, никто не давал, а Салиха предпочитала пропускать некоторые слухи мимо ушей — ей и Хошьяр в своё время хватило сполна. Её, кстати, что-то давно не видно… — Здравствуйте, — янычар вежливо склонил голову в приветствии, а затем, чуть покосившись на Салиху, подтвердил то, что сказал ранее. По лицу Анны скользнула тень тревоги. Она задумчиво закусила губу и словно погрузилась полностью в свои мысли, забыв о присутствии янычара и дочери падишаха. Наконец, она, всё ещё задумчиво, проговорила: — Я эти симптомы знаю. Простите, что влезла, просто я помню, как, когда я была маленькой, то помогала отцу лечить одну такую больную с такими же признаками болезни, — учительница мечтательно улыбнулась своим воспоминаниям, однако, с оттенком какой-то грусти. — Но я бы не стала выносить окончательного приговора, вдруг это лишь такая простуда. Кто заболел? — Его мать, — опередив Дживанмерта, ответила Салиха, и передёрнула плечиками, сделав обиженный вид. — Видишь, янычар, тебе уже две дамы помощь предлагают, а ты все не соглашаешься. Да как ты себя ведёшь! — Я просто уточняю, — терпеливо объяснил парень, однако, судя по всему, он уже начал терять терпение, и только из-за присутствия Анны ещё не позволял себе открытый сарказм. — Да, верно, моя мать больна, но не только она — у многих в деревне появились странные симптомы. И, да, хоть я и не говорил о кашле, вы верно подметили, кашель есть. Я беспокоюсь, как бы это не переросло в нечто более серьёзное и неотвратимое. Я уже рассказывал госпоже Салиха-султан, я обращался и к нашему местному лекарю, и к некоторым другим, но те только руками разводят. — А лекари Стамбула, городские? Дживанмерт усмехнулся. — К тем не обращался, но, видимо, придётся. Среди них выбрать нужно правильного. Берут много, а потом руками разводят, мол, не знаем как лечить, а приехать мы приехали. Я немного опасаюсь к ним идти именно из-за их нечестности; разумеется, я это сделаю, ведь здоровье матери мне дороже всякого золота. Анна слушала янычара очень внимательно, кивая в такт его словам головой, при этом лицо её было чрезвычайно серьёзным, как если бы она смотрела на больного и видела его симптомы прямо сейчас. Её волнение передавалось во взгляде и казалось, что доброе сердце Анны сейчас страдает за каждого описанного больного. Когда Дживанмерт окончил, девушка подскочила к нему и совершенно искренне предложила: — Я лечила раньше эту болезнь, у меня на Родине она зовётся чахоткой. Я могу помочь, запасы необходимые есть… Если надо, я сейчас же соберу и поеду к вашей матери. — Я тоже предлагала, а он молчит, — фыркнула Салиха, но в её притворно безразличном тоне Анна с удивлением уловила ревность. Дочь султана избегала смотреть на учительницу, но и на Дживанмерта не смотрела — взгляд блуждал по кустам и деревьям, словно ей нравился пейзаж. Янычар же вдруг улыбнулся благодарно Анне, как будто она сейчас предложила одно единственное спасение. — Я был бы рад, если бы поехали со мной, — и, кивнув искоса взгляд на Салиху, поспешно добавил: — Но я был бы рад и тому, что вы с нами поедете, госпожа. Слова эти могли бы возыметь необходимое действие, но Салиха, услышав согласие янычара, слишком быстро сделала собственные выводы. Она даже не дослушала, что молодой человек предложил поехать и ей — собственное достоинство дочери падишаха было беспощадно растоптано. Даже не удостоив Дживанмерта словом или взглядом, что означало ярость и полное оскорбление девушки, она развернулась и чуть ли не бегом направилась во дворец. Анна её, кажется, окликнула, даже три раза, но дочь султана мчалась, не оглядываясь и не проронив ни слова. Отчего-то грудь жгла обида, а горло спазматично сжималось. Это чувство было знакомо Салихе, но она испытала его лишь единожды, когда думала, что отцу до неё дела нет. Что же теперь, думала девушка, а между тем её мысли затуманивались и словно терялись в зарослях тех самых колючих кустарников роз. До покоев оставалось немного, и чтобы никому не попасться на глаза в таком плачевном виде, Салиха из последних сил приняла гордый вид, прошествовала к себе, не отвечая ни на чьи вопросы, и, закрыв за собой дверь, тихо сползла вниз, стекла, как капля по стеклу. И застыла. Что происходит? Что же происходит…

***

— Повелитель, янычары притихли, может, нужно принять меры? — Повелитель, кажется, лучше оставить их в покое. — Повелитель!.. Махмуд переводил взгляд с одного советника на другого и тёр пальцами ноющие виски. От споров приближенных уже начинала гудеть голоса, удивительно, что у самих советников до сих пор не сорвался голос. Великий Визирь стоял в отдалении и молчал, хотя чувствовал, что ещё немного и султан заставит его угомонить этих болтунов своим решением. А пока повелитель терпеливо выслушивал все предложения, пасмурно глядел перед собой в пустоту и уже точно намеревался отклонить их все. Янычаров нельзя было ни оставлять в покое, ни давать им волю; удивительно, что предыдущие правители не упразднили этот корпус, зная их безобразную дисциплину. Впрочем, в планы султана это вполне могло входить, однако стоило для начала разобраться со всеми советниками. Их бесконечные ссоры между собой, свары, склоки и интриги выводили падишаха из себя, медленно, но верно доводя его до точки кипения. Так или иначе, пришлось дослушать перекрикивания советников, а затем, учтиво сказав что-то наподобии «вопрос будет обсуждаться», выпроводить их из зала. После того, как Махмуд остался один, он вдруг почувствовал небывалую усталость. Эти обсуждения буквально выкачали из него все силы, но султан знал, что на этом все не кончится. Встала на повестку дня опасность вражды с Россией, пришлось ограничить ввоз товаров, а также уладить некоторые дела с русскими дипломатами. И все это нужно было решить в ближайшие сроки, иначе ситуация могла ухудшиться. Русское посольство, что странно, молчало, хотя на днях объявился новый посол Константин, как сообщил, в помощь другим. Махмуд, разумеется, пожелал удачи в работе, но что-то в этом человеке не давало покоя султану. Посол был молодой, среднего роста, со светлыми вихрами и темно-карими глазами, и вот как раз на глубине этих глаз падишах и заприметил будто бы чертовщинку. Конечно, приём посла был после многочисленных советов, а потому некоторые нехорошие мысли Махмуд просто отмел — может, это все нервы, может, кажется. И все же, султан своей интуиции доверял как никому другому, а потому пообещал себе присмотреть за этим Константином. Стоило спросить об этом Анну, уж она-то должна знать.       Анна… Совершенно невольно султан почувствовал, что улыбается, стоило только подумать о ней. Она, как настоящая голубка, приносила в душу мир, покой и радость. Махмуд редко беседовал с учительницей на эту тему, но однажды речь зашла о религии, и султан попросил рассказать о религии Анны побольше. Тогда-то она и упомянула Великий потоп, когда весть о существовании суши принесла сизая голубка, передав Ною веточку с листвой. Когда Анна рассказывала об этом, то очень мило краснела. Должно быть, она непременно понимала, что повелитель видит в образе голубки именно её, но вряд ли она могла представить, какой мир создала в душе султана…       Не выдержав давления четырёх стен, Махмуд решительно направился в сад, в его северную часть, где часто смотрел на чистое небо, на звезды. Это занятие заставляло забыть о мирских заботах и почувствовать себя призраком, облаком, лёгким, беззаботным, а не каким-то там султаном. По пути в сад султан приказал позвать Намыка. Тот не заставил себя ждать и появился довольно быстро, застав повелителя любующимся звездами. — Помнишь, Намык, как мы раньше любили ночью выбраться наружу и поглядеть на звезды? Намык-паша улыбнулся, хотя и знал, что султан этого не видит. Конечно же, Намык помнил эти чудные моменты, просто не мог забыть. Когда мать укладывала султана спать, тот ухитрялся, не разбудив её, просочиться невидимым по коридорам и сквозь охрану, чтобы, наконец, оказаться в саду. Там его и поджидал Намык. Вместе мальчишки бежали навстречу приключениям, дурачась и шикая друг на друга. Но самым излюбленным местом непосед была высокая ива. Она была очень древняя, кажется, пережила восемь правителей, или больше — кто же знает? Во всяком случае, на ней было очень удобно сидеть, на одном из её толстых сучьев. Мальчишки залазили на неё и до самого утра спорили, кто победит — созвездие Ориона или Скорпиона, догонят ли псы Большую медведицу и почему та схватила за хвост Рысь. Конечно, из-за бессонной ночи учиться было тяжело, но это того стоило. — Помню, Повелитель. Намык подошёл ближе и встал рядом с султаном. Так они и простояли в тишине долгое время, совсем как раньше, бок о бок. На чёрном смоляном небе что-то сверкнуло и чиркнула по глади вспышка падающей звезды. Она погасла так же быстро, как и появилась, но своим появлением будто бы оживила мрачный ночной пейзаж. Наконец, Махмуд прервал молчание. — Намык, скажи, если ты любишь, то обязан ли ты сделать все ради своей любви? — Смотря до каких граней вы хотите дойти, — ответил с улыбкой Намык, но султан оставался серьёзным. — И все же? Ведь ты умелец в этом, так скажи, стоит ли любовь жертв? Стоит, ещё как стоит, хотелось ответить паше, но язык не поворачивался. Стоило сделать раньше, стоило сделать недавно, но Намык раз за разом беспощадно уничтожал своими руками любые тропы любви. Это было ужасно, смотреть, как горят твои чувства, но в то же время ты ощущаешь, что так необходимо, что так нужно и что так правильно. Тогда остаётся только отвести взгляд от пепелища и больше никогда к нему не возвращаться, чтобы не задохнуться. Нет, Намык решительно не был в этом дельным советчиком. — Стоит, — все же с усилием выдавил мужчина. — Только смотря что вы имеете ввиду. Если вы хотите, наконец, открыть ей свои чувства, то это приемлемая жертва, которая никому, кроме вашей гордости, не нанесёт вреда. Другое дело, когда любовь касается проблем страны, и тут уже речь заходит совершенно о другом. Взвесить необходимое будет нелегко, так что я не могу посоветовать вам, что делать. Но, позвольте поинтересоваться, что заставило вас думать о жертвах? Что вы задумали? Ещё только задавая этот вопрос, Намык-паша предвидел, что скажет султан. Ответ был до того очевиден, что просто невозможен, но так же были невозможны и те события, что произошли недавно с Намыком. Он никогда не думал о свадьбе с Гюльфидан, и вот, она уже маячит перед носом. А что же дальше, когда розы чувств завяли, а раны в сердце гноятся? Что же делать, если долг разрывает на части, заставляя растоптать в сожженном саду последний живой росток? Ненавидеть, как это делает Эсма, или любить, но страдать? Намык не знал ответа. Он впервые не знал, что делать. А вот Махмуд, кажется, знал. Его взгляд окончательно приобрёл решимость и заблестел тем светом, который означал и хорошее, и плохое. В следующий миг Намык понял, что и правда: и хорошее одновременно, и плохое. — Намык, я собираюсь сделать предложение Анне. Я собираюсь сделать её своей женой.