Чай с лавандой

Seeking for answers With darkened thoughts Blind, yet you clearly see us Praying that you will rise up Wake up and face reality Begging for mercy In your workplace No blood to erase Wake up and face reality Victor Mcknight — Face reality

      В дверь аккуратно постучались несколько раз, но в ответ не было никакой реакции. Стук повторился ещё три раза, уже настойчивее, и, наконец, дверь открылась, пропуская Анну в покои Салихи. Не говоря ни слова, юная дочь султана залезла на кровать и угрюмо уставилась в стену, буравя её взглядом, словно именно она была виновна во всех бедах. Немного постояв, Анна так же молча присела с Салихой рядом, ожидая, когда девушка начнёт говорить первой, ведь ей это, очевидно, необходимо. Молчать было откровенно неловко, особенно с Салихой, отношения с которой Анна пыталась выстроить так долго и кропотливо. Сделать что-то не так сейчас, значит, испортить всё, а учительница этого не хотела, тем более, что она чувствовала себя виноватой из-за случившегося. Конечно, Анна совсем не хотела так встревать в чужой разговор, навязывать свою помощь или обидеть кого-то, но раз уж так вышло, то нужно сгладить углы. И потом, Анна мысленно пообещала себе выяснять, что происходит между этим янычаром и Салихой. Неужели…? Нет, Анна, стой! Пока не выяснены детали, не нужно и думать о таком — вдруг именно поэтому Салиха обиделась? — Салиха, — негромко, но настойчиво позвала девушку Анна. Та не откликнулась, упрямо сверля взглядом в стене дыру. — Салиха, я не хотела лезть, правда, просто подумала, что нужна моя помощь… Этот молодой человек сказал, что у него больна мать и описал симптомы, которые я узнала, вот и решила предложить… — Всё нормально, — перебила Анну Салиха, наконец, оторвав взгляд от стены. Она грозно сложила руки на груди и вдруг, повернувшись к Анне, с возмущенным видом начала свою тираду: — Нет, ну это надо же иметь такую наглость! Перебивать меня, дочь султана, пренебрегать моими добрыми намерениями! Неблагодарный жалкий смерд, да что он только о себе возомнил! А о тебе как, а, Анна? «Я был бы рад, но не уверен, что вы сладите с этой болезнью»! Какое он право имеет так говорить о тебе, когда ему предлагают помощь, а он, он… Тут уж Салиха совсем задохнулась от гнева, переполнявшего её, и приготовилась выбить новый поток обвинений в сторону Дживанмерта. Анна только понимающе улыбнулась, придвинулась поближе и положила ладонь поверх ладони Салихи, призывая её успокоиться и взять себя в руки. Та вздрогнула, сначала думая вырвать ладонь, но потом, глубоко вздохнув, передумала. Раньше Салиху задевало такое отношение учительницы к ней, от этого веяло чем-то наставленическим, материнским. Мать у Салихи была и поучений от другой женщины она вытерпеть просто не могла. Однако потом всё изменилось. «Всё» — значит, коренным образом, благодаря чему — это ещё открытый вопрос. Прошло время, а Салиха все усерднее и усерднее копалась сама в себе, хоть и считала это до поры недолжным для дочери султана занятием. С этим самокопанием к Салихе пришло осознание того, что она вовсе не ненавидит учительницу, что ничего злого та ей не желала, и что, возможно, совершенно не стоит слушать более Хошьяр. Разумеется, об этом вслух дочь падишаха не скажет, потому что иначе все посчитают, что она раскаивается в своих поступках. Но зато изменения лёгким восточным ветерком сквозили в нынешнем поведении Салихи, в её поступках, даже в тёмных омутах глаз. Сейчас в ней тоже боролись две стороны: поговорить с Анной или нет. С одной стороны, Салиха прекрасно понимала, что учительница ни в чем не виновата, но с другой стороны её снедала ревность. Ревность!.. Нет, нет, она сама себе это слово не говорит, и не скажет впредь — никого дочь падишаха ревновать не будет, никого! — Салиха, — мягко промолвила Анна, — не будь так строга с Дживанмертом. Он желает тебе только добра, и, я знаю, ты ему тоже. — Он наглый! — Немного. — И заносчивый! — Ну-у, бывает иногда. — А ещё непомерно гордый для янычара! Да такого же, как он, ещё поискать надо! Сказав это, Салиха посмотрела на Анну в поисках поддержки и от изумления даже рот открыла. Девушка ожидала от учительницы ярых возмушений в адрес янычара, обвинений, но никак не весёлой лукавой улыбки. Анна покачала головой, разгладила складочки на платье, а затем мечтательно проговорила: — Мне кажется, тебе стоит все же быть с ним мягче. Того и глядишь, и он тебя так цеплять не будет! Да и потом, помнишь, чему вас учили на уроках ислама? Терпимости, Салиха! Вот увидишь, как только Дживанмерт поймёт, что ты не обращаешь на него внимания, он от тебя отстанет. Салиха недоверчиво посмотрела на Анну, осмысливая сказанное, а затем капризно протянула: — Уверена? — Уверена, — кивнула Анна. Потом шутливо нахмурилась, имитируя мимику своего отца, когда тот сердился на дочку-непоседу. — А если нет, то я лично разберусь с ним! Тут уже и Салиха не выдержала, предательская улыбка расцвела на её красивом лице, выдавая истинные эмоции. Салихе, конечно, было досадно, что улыбка все же появилась, ведь девушка желала сохранить гордый вид, но этот момент не испортил общего впечатления: дочь султана осталась довольна результатом. Приободренная, она медленно поднялась с постели, намеренно двигаясь плавно (хотя Анне прекрасено было известно, что Салиха-султан обычно энергична и предпочитает эмоциональность степенности), и кивнула учительнице. — Да, я тоже так думаю, Анна. Я и сама себя в обиду не дам, пусть этот нахал только попробует ещё раз выразить свою неблагодарность! — и, уже с улыбкой, добавила: — Не сомневаюсь, что ты поможешь матери Дживанмерта. — С твоей помощью, — прибавила Анна. — Что? Что ты имеешь ввиду? Учительница встала вслед за Салихой, поправив подол, и категорично заявила: — Без тебя не поеду! Вот уже второй раз за пять минут Салиха признавала, что Анна удивляет её, причём с каждым разом все больше. Прямой, твёрдый взгляд девушки был направлен на дочь султана, давая понять, что слова русской сомнениям не подлежат. Но этому Салиха втайне была счастлива, ведь именно благодаря этому она сможет поехать с Анной, прикрываясь причиной просьбы. Вот и решение проблемы! Никаких оправданий, Салиха-султан всего лишь не хочет отказывать учительнице. — Так и быть, поеду. Но только ради тебя! Анна радостно засмеялась, вполне довольная результатом своей маленькой хитрости. Ничто не скрылось от зоркого взгляда русской: и непонятные ужимки Салихи, и её гнев, выливаемый на голову этого янычара, и все остальное. Стоило присмотреться к этим двум, подумала Анна, а там и увидим, вдруг Салиха, наконец, нашла себе спутника жизни? С этими мыслями и планами на ближайшее будущее Анна вышла из покоев дочери султана, увлекая ту за собой, и девушки уже вместе направились в медицинский отсек дворца. Собрав необходимое, они отправятся на небольшую прогулку в деревню, одновременно и помогая больной, и оставляя свои дурные мысли позади под влиянием деревенской жизни, которая, как правильно говорят, лечит.

***

Лесная местность началась слишком резко, как бы и не было никакого перехода от бурлящей цивилизации до деревьев да кустов. Широкая дорога постепенно сужалась, а по бокам все чаще стали появляться раскидистые деревья. Эту дорогу местные звали Гремящей, и не зря они её так именовали — то и дело совершались здесь грабежи, и это ещё хорошо, если только деньги потеряешь и украшения. Чаще всего все кончалось более трагично. В дневное время налёты совершались редко, на широкой дороге и вовсе редко, но чем глубже в лес… Сейчас же дорого была достаточно широка, да и солнце светило ярко. Экипаж немного потряхивало местами, но это не была вина кучера: дороги здесь не слишком хорошие, а между тем природа просто прекрасна. Однако каждому она напоминала что-то свое, связанное с личной жизнью. Дживанмерт не особо выглядывал на проезжую дорогу, только смотрел перед собой и под ноги. Это был его родной дом, родная к нему дорога, он её помнил почти наизусть. Не даром бегал ещё в юности на охоту с отцом, все тропы и стали родными. Для Салихи же здесь обитали совсем другие воспоминания, и связаны они были не с самыми отрицательными эмоциями. Действительно, сначала все было просто ужасно; по ночам юной дочери султана до сих пор снятся лезвия и страшные зверские лица. Это свело бы её с ума, если б не другие, светлые воспоминания, когда высокий молодой человек бесстрашно кинулся защищать совсем незнакомую ему барышню. Только и сверкали клинки, голоса гремели, только подтверждая прозвище дороги. Деревенская жизнь, само собой, по нраву Салихе не пришлась, но и в этом было что-то позитивное. И все же, девушка уже несколько раз прокляла свое желание поехать в эту деревню. Во-первых, причиной был сам Дживанмерт. Казавшаяся нужной встреча теперь тяготила Салиху недосказанностью. Какая наглость, однако, кроется в самом облике этого янычара — из-за него дочь падишаха не смеет поднять глаза! Немыслимо! Нет, поправляет себя Салиха, просто не хочется смотреть на паренька, вот и все. Когда они приедут, Салиха тот час же помчится куда-нибудь подальше, и пусть катится эта помощь, все равно от неё Дживанмерт ничего не ждёт. Но чтобы не выглядеть беспомощной, какой себя сейчас ощущала девушка, Салиха гордо подняла голову, словно случайно скользнув взглядом по лицу янычара. К великой досаде дочери султана, Дживанмерт даже не заметил этого мимолетного, но такого важного жеста. Что касается Анны, она была погружена в раздумия о предстоящем разговоре. Её прервали, не дав договорить, но это неприменно нужно закончить, завершить, чего бы это не стоило. Необходимо подобрать слова… Нет, лучше не подбирать, лучше от сердца! Или все же? «Повелитель, я — бывшая шпиона», «меня заставили», «русский посол — шпион»… Так и выходит, что все вокруг шпионы да предатели, даже самые близкие. Анна много тысяч раз говорила себе не сметь делать близким больно, и что же теперь? Придётся. Просто не стоит делать акцент на чувствах и сухо все рассказать, а там уж и видно будет, что да как… Отчего-то только Махмуд не торопился услышать признание. Анна прекрасно видела, с какой тоской он слушал начало разговора, а это пугало больше всего; стало быть, если так любит, что ослеплен, что же будет, когда прозреет? Верно, ничего хорошего. Верить нужно в лучшее, убеждала себя учительница, но получалось плохо. Вот и оставалось только, что смотреть на пролетающие мимо городские пейзажи, а затем лесную местность разглядывать. Впрочем, и от этого занятия вскоре пришлось отказаться. В голову лезли отнюдь не самые прекрасные воспоминания, связанные с лесом. Именно на такой дороге она, Nicolas и отец попали в засаду. Этот момент, увы, крепко засел в голове учительницы, и это было крайне досадно ещё и потому, что все давно кончилось, а, стало быть, переживать незачем. Хотя, надо быть честной, Анна долго не могла потом определиться, как же она относится к тому, что совершила: переживает ли, не придаёт значения или винит себя? Нет, последнее был особенно вряд ли, хоть это и претило принципам Анны. Так уж заложено в человека, что он любит винить, но не себя, а других. На это рвения всегда хватает с достатком; в этом основопологающая самого существа смертного. Другой вопрос, доставило ли убийство наслаждение, и в этом случае нужно было покопаться в себе. Анна копалась, очень усердно, как только могла. В итоге выяснилось, что убийство все так же является для Анны отвратительным и только угроза жизни любимым людям вынудила её сделать это. Но, пожалуй, об этом вслух говорить было нельзя, тем более, что правда пока не озвучена. А как отреагирует повелитель? Скажет, что это ужасно, выгонит из дворца? А может, одобрит? Нет, не может одобрить, это было бы неправильно, это… — Анна! Девушка вздрогнула и обнаружила, что на неё пристально смотрит Салиха. — Что-то случилось, Анна? Ты такая рассеяная сегодня. Мы приехали уже, а ты все сидишь, смотришь куда-то! — Действительно, отвлеклась, — отстраненно отозвалась Анна, но на её лице тут же снова появилась улыбка. — Всё в порядке. Дживанмерт, покажешь дорогу? — Ты бледная, как полотно, — продолжала настаивать Салиха. Она подозрительно щурилась, вглядываясь в учительницу и пытаясь понять суть её тревог, но загадка оставалась для неё нераскрытой. — Просто душно стало, — русская беспечно отмахнулась и повернулась к янычару. Тот стоял, не вмешиваясь и ожидая, когда можно будет продолжить путь. Заметив взгляд Анны, он кивнул и показал рукой вперёд, туда, где виделись небольшие халупы. — Нам туда. Экипаж не подъехал прямо к домику, так что пришлось идти пешком. В этом не было бы надобности, но деревня была обустроена таким образом, что между домиков могла проехать только одна небольшая повозка, чего для живущих здесь людей вполне хватало. Экипажей здесь не было и предусмотрено дорог тоже не было. Можно было поехать в объезд, но это заняло бы много времени, а Салиха сказала, что нужно вернуться до вечера. Во-первых, потому что будет уже поздно, а в позднее время возвращаться неприлично, а во-вторых, вернётся Гюльфидан, которая должна была быть в это время на прогулке с Намыком-пашой. Никто не был против. Если Салиха шла с гордо поднятой головой, стараясь идти исключительно по тропинке, которую она назвала «отвратительно грязной» и не смотрела по сторонам, то Анна, наоборот, наблюдала. Здесь было, на что посмотреть и что изучать. Анна никогда не была в деревне близ Стамбула, а узнать что-то новое всегда было чем-то обязательным для неё. По обе стороны располагались ветхие домишки, почерневшие от времени и невзгод, в небольшом дворике перед ними были обязательно или жестяной таз с бельём, или столб, где это бельё сушилось. Где-то валялась домашняя утварь, то на скамейках, то и вовсе на земле. Около домиков побольше располагался скотный двор с многочисленными животинками. Тропинка становилась все менее и менее заметной, пока, наконец, не оборвалась около очередного домика. Дживанмерт резко остановился, так, что Салиха с размаху врезалась в него, сдавленно пискнув, перед этим только и успев выставить руки перед собой. Янычар, не ожидая подобной «атаки», чуть было не дернулся рефлекторно в жесте защиты от нападения со спины, но, видимо, осознание пришло к нему как раз в порыве движения. Чтобы не дай боже не причинить вред дочери султана, Дживанмерт отклонился, так, что его занесенная для удара рука просвистела мимо. Зато равновесие парень потерял и весьма не грациозно попятился назад, грозясь угодить в чан с водой. К счастью, он успел ухватиться за деревянный выступ и только благодаря этому устоял на ногах. В свой адрес янычар тут же услышал отнюдь не лестные высказывания от Салихи, обвиняющей его в нерасторопности, неуклюжести и вообще всех грехах мира. В назревающую перепалку вовремя встряла Анна. — Здесь живёт твоя мама? — учительница указала рукой на дом, перед которым стояла. Янычар кивнул, напоследок одаривая дочь султана хмурым взглядом. — Да. Прошу прощения, идемте. Внутри домика оказалось не слишком просторно, но вполне уютно. Пахло травами, настойками и чем-то горьким. Как только все вошли, из глубины дома послышался сухой кашель, и Дживанмерт, не медля, кинулся туда. Анна последовала за ним. На узкой кровати, укрытая толстым одеялом, на деле оказавшихся многочисленными тряпками, лежала сухая женщина преклонных лет. Она была до того иссушена болезнью, что казалось, что она съежилась на этом клочке постели. Кожа обрела серый землистый оттенок, глаза двигались под закрытыми веками, а губы беззвучно двигались, потрескавшиеся и совершенно белые. Очевидно, больная услышала шум, но ей стоило больших усилий посмотреть на пришедших. Когда она смогла открыть глаза, то её испещренное морщинами лицо тронула слабая нежная улыбка, а Анна смогла разглядеть нездоровый блеск в глубине покрасневших глаз. — Матушка, — янычар опустился на колени перед постелью больной и взял мать за тонкую слабую руку, — Я привел помощь. Вам помогут. Вы поправитесь, вот увидите! Старушка, силясь засмеяться, сипло закашляла, поднося платок к губам. Её грудь так и ходила ходуном от сотрясающих несчастную приступов. Дживанмерт молча смотрел на мать, словно мог помочь взглядом и только от этого зависело дальнейшее её благосостояние. Наконец, приступ отступил, и старушка смогла говорить. — Сынок, спасибо тебе, что не бросаешь… Но ты бы об этом Повелителю нашему сообщил, ведь я-то не единственная. Заметил, что ни души на улице нет? — янычара кивнул. — То-то и оно, что нет. Все перепрятались по халупам, кому жизнь дорога, а кому уже и невмоготу. Ты посмотри, скот изнывает там, что никто не доит, но знаешь, что? От них это и пошло, говорю тебе. Мы как деревней молоко бурой нашей коровки выпили, так и слегли. Судья наш местный сказал, чтобы мы все молоко от этой, да и некоторых других коров свезли в одно месте, в сарай на краю. — Это очень мудрое решение, матушка, — янычар нежно улыбнулся и, улодив руку старушки на постель, уступил место Анне. — А теперь, позвольте, госпожа вас осмотрит. — Можно просто Анна, — поправила Дживанмерта девушка и поставила корзинку с травами на табурет рядом с больной, чтобы начать осмотр. Стараясь одновременно держать дистанцию, Анна ещё раз оглядела худое тело больной, словно прямо поверх костей обтянутое кожей. На ощупь кожа оказалась горячей, хотя на щеках не было красных следов, лицо бледное, осунувшееся. Глаза несчастной неестественно блестели и одновременно было похоже, что они абсолютно сухие, как у мёртвой рыбы. Грудь поднималась и опускалась неровно, судорожными рывками, после которых следовал надсадный кашель. Мать янычара лежала недвижимо, покорно предоставляя саму себя на попечительство Анны, вердикт которой приобретал всё более и более неумолимые черты. С каждым новым приступом кашля глаза учительницы блестели всё более тревожно и, наконец, когда она окончила осмотр, то повернулась к Дживанмерту совсем печальной. — Как я и думала, — проговорила она тихо, — это чахотка. Может, вы под другим названием знаете эту болезнь, но в России она именуется именно так. Поверьте, это опасное, серьёзное дело. Как вас зовут? — Дживанмерт. — Дживанмерт, я советую вам немедленно взять помощь и уничтожить то самое молоко, в котором содержится зараза. Мало того, что я подозреваю, она заразна (хотя даже в России об этом подтверждения не слышно), а значит вашу матушку придётся изолировать от других, да что там… Ведь всю деревню нужно срочно лечить. Боюсь, сейчас моих запасов, что я взяла с собой, хватит только на вашу мать, но вы ведь доложили об этом Повелителю? Ох, я надеюсь, это не эпидемия, только бы не она… Янычар покорно кивнул и, развернувшись и уже направившись на выход, столкнулся взглядом с Салихой. Однако вместо привычного вызова, молодой человек был готов поклясться, он увидел искреннее сочувствие. Девушка, заметив внимание к себе, тут же отвела глаза, опять же безмолвно, стараясь не смотреть на больную, как будто её искренне тревожило её состояние. Это была новая эмоция, которую Дживанмерт разглядел в Салихе, но она была доли секунды. К сожалению, сейчас разбираться в этом времени совершенно не было, а потому янычар, коротко кивнув дочери султана, поспешил за подмогой. Тем временем, Анна достала из корзинки небольшие две склянки и начала смешивать жидкость в них, заливая водой, так же принесённой ею. Чуть погодя весь дом наполнился легким ароматом настойки, которую девушка приготовила, а затем протянула больной, помогая ей сесть. — Вот, выпейте. Вам станет чуть получше, но я настоятельно советую вам сегодня же выйти и хотя бы посидеть немного на улице перед домом. Вам необходим свежий воздух. Я, к сожалению, пока не знаю достойных средств от вашей хвори, но я обязательно скажу об этом Повелителю и он поможет вам. А пока… Раздался скрип входной двери. Учительница повернулась к дверному проёму, ожидая увидеть Салиху, но та стояла рядом. В комнату же вошла худенькая девушка в серой грубой косынке, тёмном, слегка мешковатом, платье и в удивительно белом передничке. Она несла в руках кувшин с какой-то жидкостью и явно не ожидала увидеть кого-то, кроме больной. Девушка вздрогнула, заприметив Анну, а потом с удивлением перевела взгляд на старушку. — Здравствуйте, Санжи, — произнесла девчушка тонким голосом. — Извините, я наверное невовремя… — Нет-нет, что вы, это вы меня извините, — тут же ответила Анна. Она встала с табурета и подошла к девушке, которая явно опасалась учительницы. — Вы к Санжи-абла*? Как вас зовут? — Джан, госпожа, — представилась незнакомка, но всё ещё продолжала смотреть на учительницу чуть испуганно. Вероятно, причина состояла в том, что в деревне давно не видели таких высокопоставленных господ, а Анна, по мнению Джан, к ним относилась, так как была хорошо одета и воспитана. — Я помогаю Санжи-абла по хозяйству, да и здоровье у неё… — Что же вы принесли? Джан покорно показала содержимое кувшина. Анна, заглянув в него, всплеснула руками и решительно вырвала кувшин из рук девушки. — Откуда вы взяли это молоко? Мало того, что оно заразное, так ведь и при чахотке не известно, можно ли… Давно вы этим молоком лечите Санжу-абла? Кто вам дал такое наставление? Несчастная девушка вся сжалась от страха. Очевидно, ей показалось, что в словах Анны есть неприкрытая угроза или вовсе обвинение в отравлении больной. Джан судорожно всхлипнула и неуверенно покачала головой, делая шаг назад от учительницы и обхватывая себя руками, словно в попытке защититься. Анна было сделала к ней шаг, чтобы успокоить, но быстро поняла, что сейчас это подействует строго отрицательно на запуганную девушку. — Не так давно, — наконец, выдавила из себя Джан. — У нас тут разбойники повадились, обычно они не такие буйные, а сейчас словно взбесились все. Нападают прямо на широкой дороге, уже и Гремящей им мало. Я сама как-то… Как-то стала их жертвой, так насилу вырвалась. А недавно мы подобрали раненного, тоже жертва разбойников. Вот он-то и посоветовал нам молоко использовать, как в себя пришёл. Анна застыла на месте и почувствовала, как её сердце замедляет такт, а затем начинает биться, словно у насмерть перепуганного зайца. Руки стали холодеть и трястись, совсем как у больной, а дыхание затруднилось. Перед глазами всё стремительно поплыло, и Анне стоило огромных усилий, что не упасть, а всего лишь прислониться спиной к стене. Салиха, до этого молчавшая, обеспокоенно дотронулась до плеча учительницы, но так словно ушла в прострацию, сумев только прохрипеть: — Где… Где вы подобрали раненного? — Недалеко. Не я подобрала, местные наши, а я помогала выходить. Я всем стараюсь помочь, лекарю, вон, тоже… А этот явно не из наших был, одет по-другому, знать, из господ каких. Лицо всё в крови, еле говорить мог, но мы его дотащили, рану обработали всеми известными нам средствами… Слава Аллаху, очнулся. Как звать его — не сказал, мол, не помнит ничего, хотя я не особо поверила. Может, разбойники его запугали, вот и молчит. Ну, а случилось это совсем недавно. Я Селиму-ходжан больных помогаю лечить, во и этого человека на себя взяла, сказала, чтобы побыл у нас хотя бы две недели, а там и знакомых поищем. — Он еще здесь? — дрожащим голосом спросила Анна, ощущая, как земля медленно уходит у неё из-под ног. Легкие, казалось, сжали стальные когти и сдавливали, всё сильнее и сильнее. Из последних сил учительница вцепилась в стену, чтобы не упасть. Салиха, кажется, что-то спрашивала, но её слова гудели, смешивались с посторонним звоном, тонули в пустоте. — Нет, не здесь. Буквально несколько дней назад ушёл, да так и не вернулся. Надеюсь, Аллах упасёт его… Что с вами, госпожа? Госпожа! Тело всё же подвело Анну. Колени предательски подогнулись, а сознание стало уплывать в небытие, девушка сделала судорожный вдох, как в последний раз, и плавно осела на пол, подхватываемая чужими женскими руками. Салиха начала что-то кричать Джан, а так, поспешно кивнув, буквально вылетела из дома. Но Анна этого уже не видела: перед глазами померк свет и она обмякла в руках дочери султана, потеряв связь с реальным миром окончательно.       Двери сарая были широко распахнуты и Дживанмерт с другими янычарами поспешили туда. Внутри никого и ничего не обнаружилось, только убирался какой-то старик, бурча себе под нос. Сердце предательски кольнуло в преддверии чего-то нехорошего. — Эй, — окликнул старика Дживанмерт, — скажи, здесь было молоко. Где оно? Где всё? Старик прекратил ворчать, распрямился и одарил янычаров взглядом, полным раздражения. — Как же вы надоели! То привези, то отвези, то запри, то отдай! По вашему же приказу торговцам отдал, они и свезли молоко в город. Тьфу! — старик смачно сплюнул и отвернулся, более не реагируя на шум и вопросы янычар, заданные отнюдь не в доброжелательной форме.       Дживанмерт застыл на месте. Постепенно к нему пришло осознание, что же случилось и молодой человек застонал, прижав руки к лицу. Кто-то отдал приказ за янычар, ведь те точно этого не делали, им не было никакого дела до молока. А теперь его уже передали городским торговцам и те, наверняка, уже добавили его в сови блюда… Быть может, ещё не поздно что-то сделать? Нужно было без промедления отправляться к повелителю, забрав с собой и Анну, и Салиху. Янычар, кивнув солдатам, поспешил вернуться обратно, оставляя за собой совершенно пустой сарай без единого намёка на заражённое молоко, совершенно не замечая тёмной фигуры, появившейся спустя мгновение около сооружения и передавшей янычарам два мешочка с деньгами.