Чай с лавандой

      Всё смешалось во дворце султана… Если точнее, то наступил настоящий переполох. Во-первых, падишах созвал совет и совместным решением было принято уничтожить запасы молока, хоть это и будет означать голод. Во-вторых, янычары подозрительно затихли, а разве может быть затишье хорошим знаком? На улицах не происходило ничего выдающегося кроме того, что горожане просто с ног валились от поразившей их болезни. За исключением этого никаких мятежей не было. Разве может огонь, загоревшись, потухнуть та резко? Муса-ага вызвался возглавить небольшой отряд, который будет направлен в логово янычар и к торговым лавкам, впрочем, с единственной целью — разузнать все и доложить султану. Махмуд одобрял рвение своего генерала, но все время отмечал про себя, что тот стал ещё более угрюмым, чем прежде. Намык на вопрос о Мусе только головой качал. Он не хотел открывать душу товарища для всех и был более, чем уверен, что султан и без объяснений все понимает. И это, разумеется, было правдой. Итак, Муса получил разрешение на разведовательную вылазку. С собой он взял не совсем типичный отряд: парочку воинов из дворцового войска и трех янычар, одним из которых был Дживанмерт. Преданных янычар осталось мало, но Муса решительно был намерен проверить и оставшихся. Его задумка была просто, и между тем эффективна: в случае опасности позволить янычарам выбрать сторону. В Дживанмерте суровый воин не сомневался, так как тот не раз доказывал свою преданность, но искренне беспокоился о преданности других. Муса хотел позвать с собой ещё и Намыка-пашу, но потом перед глазами встала картина близящейся свадьбы. Это вызвало в генерале разного вида эмоции, которые тот не мог по-другому охарактеризовать, кроме как запахом разочарования и табака. Но доверенному лицу не стоит погружаться в сердечные муки; Муса скинул с себя это наваждение и прогнал от себя идею звать Намыка. В конце концов, это не столь уж и важная вылазка, гораздо важнее миссия тех, кто направлен уничтожить молоко. Отряд был уже собран перед воротами дворца, а Дживанмерта все не было. Это медленно, но верно начинало злить Мусу, но он дал себе слово потерпеть ещё немного, а уж потом… Дживанмерт правда спешил. Он честно не собирался никого заставлять его ждать, но так уж вышло, что повелитель вызвал янычара «на пару слов», чтобы сказать ему, как важно уследить за другими янычарами. Дживанмерт покорно кивал, обещая слелать все возможное, и уныло думал, что за опоздание ему влетит от Мусы, пусть тот и знает о желании султана. Тем не менее, день сегодня решительно был против Дживанмерта; торопясь, он едва успевал обходить тех, кто шёл навстречу, и уж никак не ожидал, что сам же и врежется в девушку. Янычар тут же поспешно извинился и подал руку, чтобы помочь пострадавшей подняться, как в мгновение день стал ещё хуже — это была Салиха. Нет, решительно не слишком хороший день… — Смотри, куда идёшь! — немедленно начала наступление дочь султана. — Ослеп ты, что ли? Готовые вырваться вежливые слова извинения словно испарились из головы Дживанмерта. Сколько раз он обещал себе не поддаваться таким провокациям, но каждый раз в борьбе с самим собой он неизменно проигрывал. И сейчас так и подмывало назвать девушку ведьмой, злой фурией, не думая о последствиях, но хотя бы из уважения к султану нужно молчать. Зато про себя можно было вдоволь обругать несносную девчонку, все её поступки, заносчивые слова, необдуманные решения и её вечно недовольное, но прекрасное лицо… В мыслях Дживанмерт никогда не объяснял себе, почему называет Салиху прекрасной. Он либо игнорировать такие суждения, либо начинал думать о другом. Однако все чаще и чаще мысли возвращались к этой тонкой кошачьей фигуре, буквально полностью выражающей собой непокорность. Эти мысли тонкой змеей струились в сознании, обвивали сердце и впивались в него, ещё чистое и молодое. Не стоит думать, что Дживанмерт был сущим ребёнком и не осознавал, в какой степени кому-то нравится та или иная особа, и что какой-то господин делает с ней, когда они вместе уходят, скрываясь в оливковых сумерках. Но сам янычар ещё не думал об этом, нет, скорее даже не грезил, а это гораздо важнее заявление, чем если бы он сказал, что просто не хочет — то было бы ложью. А так вполне можно было предположить, что «ведьма» — вполне точное прозвище для Салихи, ведь что бы иначе она делала в мыслях Дживанмерта? — Я очень тороплюсь, — наконец, произнёс янычар, вместо извинений. — Был у вашего отца. — Надеюсь, он задал тебе трепку, — пробурчала Салиха, очевидно, не собираясь уходить, а это было бы как нельзя естественно. Она упрямо смотрела под ноги, но с таким гордым видом, что казалось, что она смотрит на весь мир сверху вниз. — Трепку? — непонимающе повторил за дочерью султана янычар, словно смакуя слово. — Трепку?! С чего… Да что с вами не так?! — Салиха открыла рот, чтобы дерзко возразить, но Дживанмерт уже не позволил прервать свой поток возмущений. — Я не понимаю, что тебе надо! Это просто немыслимо, то, что ты всегда делаешь — ты же дочь султана! Но коли бы я не видео самого Повелителя, то ни за что бы не поверил, что он добр и справедлив, так как его дочь совершенно не представляет этих добродетелей! Ты не те, кто на улице ползают и просят на хлеб, ты не те, кто зарабатывает постыдным трудом, ты не те, кто даже торгует; но у тебя нет души! Каждый раз, видя меня, ты делаешь все, чтобы усложнить мою жизнь, сделать её ещё более сложной, ужасной, более нетерпимой. Презираешь низший слой населения, но знай, они духовно богаче тебя, сколько бы золота на тебе не висело! Говорить такое дочери падишаха — смертный приговор, но мне не страшно, ведь смерть меня может настигнуть однажды из-за твоих слов. Ты не человек, Салиха-султан, ты — Ведьма! Сказав это, янычар перевёл дух и взглянул на объект своего злопыхания. Салиха, казалось, превратилась в соляной столб, так поразили её слова. Она даже не была способна возразить — её сковало невиданное чувство, буря эмоций, выражающаяся во всепоглощающей ненависти и горе. Немыслимо хотелось ударить наглого янычара, так, чтобы ему было больно, как больно ей, чтобы ещё больнее… Но тело не слушалось. Салиха не успела сделать и движения, выйти из ступора, как Дживанмерт сорвался с места и, словно подстреляный, помчался прочь, к выходу. Там где-то уже ждал Муса, причём не в самом хорошем расположении духа: вероятно, будет бушевать, но это не так страшно как-то, что Дживанмерт высказал только что. Один камень с его души спал — теперь душил другой. В глубине души молодой человек не хотел грубости, с другой стороны, он предпочёл бы гибель молчанию. Каждому воздастся по его делам, но когда — вот вопрос! Не пойдёт ли оскорбленная Салиха сейчас к отцу, не скажет ли, что наделал нахальный янычар? Ответ был прост: не пойдёт. На это было не так много причин, но ладе их Дживанмерт предпочитал не озвучивать, потому что сила их истины поражала и душила, убивали возрождала. Вот, что такое истина. Вот, что такое попытки человека принять её, как есть. Поэтому Дживанмерт ни разу не оглянулся, ни разу не подумал остановиться. А Салиха медленно развернулась, зацепив взглядом удаляющуюся фигуру. Её тело затрясло, словно у неё была лихорадка, лицо сделалось белее бутона лилии — нет, более болезненным, а затем посерело. Красивые губы искривились в горькой усмешке, а затем весь облик девушки представлял из себя надломленную ненависть. — Я тебя… Я тебя… Звуки всё не покорялись, и неопытный юнец мог бы сдуру решить, что дочь падишаха сейчас скажет три заветных слова, и потому её губы дрожат; но не эти заветные три слова она намеревалась сказть. Словно вытолкнув из себя вихрь, словно освободившись от него целиком, она, с каждым словом говоря громче, в конце уже крича, взорвалась эмоциями: — Я…Тебя… Ненавижу… Я тебя ненавижу!!! Её слова летели острыми стрелами, но ударились о дворовые двери. В отчаянии, Салиха промчалась прочь, надеясь только, что проклятия ей помогут. Но нет проклятий от любви. И нет лекарств. Отряд Мусы все же выдвинулся в путь. Смерив Дживанмерта суровым взглядом, от которого у последнего мурашки даже по телу пошли, Муса отдал приказ задал направление. Двое янычар выглядели взволнованными, точно понимая, что это — их проверка. Оглядываясь по сторонам, как сторожевой пёс, Дживанмерт видел вокруг многое, и видел абсолютно ничего: люди, снующие в разные стороны, делающие свои обычные дела. Лодочники, торговцы, обычные люди, где-то мелькают одежды приезжих и тени детей. Но в этой суете не было ничего необычного иди подозрительного. Это и хорошо, думал Дживанмерт, наконец-то настал хоть какой-то покой. Муса уже был готов, не доходя до янычар, укоротить путь, но тут, вопреки словам о спокойствии, оно было нарушено. Четверо низкорослых мужчин в гражданской одежде (но более подранной) бессовестно грабили прилавки. Они даже не стеснялись взглядов, направленных на них, наоборот, даже гордились этим вниманием. Один за другим они опрокидывали товар, если тот им был неугоден, злословили на торговцев, а одного даже уронили на землю и, прижав в его горлу кинжал, что-то напористо требовали. Увидев сию наглость, Муса не стал долго ждать. Переговоры никогда не были его любимым делом, а уж тем более он не собирался договариваться с какими-то разбойниками. Обнажив саблю, Муса-ага успел пресечь попытку убийства торговца, но и разбойники были не из пугливых. У каждого из них тоже была сабля, и по ним Дживанмерт смог понять, что они из янычар. То же поняли и дворовые спутники Дживанмерта и, переглянувшись, тоже обнажили оружие с явным намерением не предавать, а помогать. Городские хлынули в разные стороны, а потом образовали вокруг дерущихся плотный круг. Самый нахальный из разбойников сделал выпад, но промахнулся, а следующий Муса с лёгкостью отбил. Рядом просвистело лезвие второго бандита, но в дело уже вступил Дживанмерт и другие янычары. Казалось, все позабыли о правилах ведения боя — все дрались без ужимок, без отступлений и другой лирики. Только и слышались, что звон металла и подбадривающие крики Мусы. Он, наконец, был в своей среде, где ему комфортно и всё понятно, где можно забыть о переживаниях. Где можно допустить, что все идёт своим чередом и нечего менять. Разбойник, у которого на голове осталось лишь пара прядей, сделал шаг в сторону и начал обходить генерала, намереваясь атаковать его со слепой стороны, но тщетно; быстрее молнии Муса развернулся к разбойнику, по пути отправив «спать» другого, и полоснул лезвием ему по плечу. Когда нападавший выронил свое оружие, Муса ударом сапога заставил потерять сознание и этого. Ситуация Дживанмерта была примерно та же. Не смотря на то, что разбойники бросались с особым ужесточением на дворцовых вояк, те с напускным спокойствием отбивали сыплющиеся удары, один за другим. Неожиданно, кто-то схватил Дживанмерта за шею и стал душить крепкими руками. Янычар захрипел. Отрывать от себя такие клешни — дело бесполезное и тщетное, но вот если ударить чем-то другим… Попятившись, и тем самым заставляя пятиться разбойника, Дживанмерт стал судорожно шарить ладонью по деревянному прилавку, пока перед глазами появлялось все больше «чёрных мушек». Наконец, ладонь нашарила рукоятку инструмента — это был прилавок мясника. Как бы это мерзко не было, Дживанмерт заставил себя схватить инструмент и, замахнувшись, ударить наугад по рукам противника. В лицо тут же брызнула горячая кровь, а вслед за диким криком хватка разжалась. Судорожно втянув сквозь сжатые зубы воздух, Дживанмерт, шатаясь, оглянулся на поверженного разбойника. Тот, воя, катался по земле, хватаясь за мясистую руку, в которую наполовину вошёл грубый тесак. — Порядок? — Муса презрительно оглядел проигравших и сплюнул. — Мерзкое отродье! Немедленно доставим их к Повелителю. Эй, вы! Янычары! Вы хорошо проявили себя, можете занять место в моем отряде, официально! Дворцовые янычары облегчённо выдохнули и стали помогать поднимать разбойников. Муса остановил воинов, когжа те приготовились взвалить тела на плечи. — Много чести! — он указал рукой на землю. — Волоките так, они не достойны большего. А затем, отдав другие приказы, Муса-ага повернулся к Дживанмерту, чтобы что-то спросить, но его взгляд упал на руку янычара. Брови генерала поползли вверх. — Дживанмерт, да тебе к лекарю надо! Пойдём же скорее, ты ведь не хочешь разделить участь больных? Сам знаешь, как быстро раны гноятся. Дживанмерт растерянно посмотрел в ответ и только спустя несколько мгновений почувствовал, как что-то горячее стекает по пальцам, капая на камни. Ладонь, как оказалась, была глубоко рассечена, прямо посередине. Взглядом янычар тут же обнаружил предмет, о который он так неудачно поранился: то был большой ржавый гвоздь, торчащий из дерева. — Ничего, Муса-ага, и не то приходилось терпеть, — все так же растерянно, но уже с более уверенными нотками возразил молодой человек, сжимая руку в кулак. Рана пульсировала, но гвоздь — подумаешь, страх! — И все же, сходишь к лекарю, — покачал головой Муса и дал знак идти обратно во дворец. Ничуть не торжественная процессия, перед которой расступался народ, медленно шла обратно. И только на мосту, когжа до дворца оставалось совсем недолго, Дживанмерт почувствовал, что рана стала подозрительно горячей…

***

      Одна из самых оживленных улиц сейчас, казалось, собрала в себе всех жителей Стамбула. Новые лица на каждом шагу и каждый, как представлялось Надин, улыбался её счастью. Она не видела ни одного пасмурного человека, порхала птичкой между прилавками, иногда останавливаясь, чтобы выбрать товар. Надин сделала остановку около очередного скопления людей и с любопытством стала смотреть туда же, куда и все. В кругу толпы выделывала разные фокусы и трюки угольная длиннохвостая обезьянка. Она трещала бубном, наматывала на лапкой на мордочку шёлковый шарфик и жонглировала камешками. Надин не сдержала смеха, когда животное подскочило и, скорчив гримаску, кувыркнулось через голову. Народ заулюлюкал, раздались смешки и аплодисменты. Девушка радостно вторила всеобщему веселью, совсем забыв, что пришла за овощами для своего блюда. Дух праздника захватил Надин, да так сильно и крепко, что она даже не сразу обратила внимание, что чья-то рука тронула её за плечо. В такой толпе — мало ли, кто тронул! Там много людей, так весело… Но тут, прямо над ухом, Надин услышала голос, который не раз слышала в более близких ситуациях, и кровь застыла в девичьих жилах: — Здравствуйте, Надин.       Повинуясь совершенно нечеловеческому инстинкту, девушка дернулась, чтобы убежать, но эта самая весёлая толпа сыграла с Надин дурную шутку — сквозь такое обилие народа было невозможно прорваться. Сила страха душила девушку, шипела на всех возможных языках, но к этому начал примешиваться голос ненависти и презрения. О, да, Надин искренне ненавидела и искренне презирала, а потому сделала бы то, что сделала, ещё много тысяч раз. Повернувшись, девушка придушила свой ужас, который не желал отступать. — Ну что же, Вы, Надин, не узнаете меня? — вполне себе живой посол насмешливо прищурился, точно довольный кот. — Ах, какая досада! — Здравствуйте, — ничего не добавляя, выдавила из себя Надин; но будучи девушкой смелой и решительно, она добавила в голос максимум яда и презрения, которое питала к послу. Дмитрий будто бы будничным тоном вдруг заявил: — Я слышал, вы замуж выходите. Нет, не протестуйте, я рад за вас. А когда, говорите, свадьба?.. Услышав столь возмутительный вопрос, Надин подняла на Дмитрия глаза, полные праведного гнева, и захотела немедленно отметить, что Его Превосходительство проиграло доброте, но длинный шрам на виске мужчины неожиданно напомнил, что ничто, никакие слова не смогут разбить лёд в сердце этого человека. Сердца просто не было. — Какое вам дело? — не скрывая неприязни, ответила Надин и тут же пожалела об этом. Крепкая рука схватила её за плечо, сжимая с такой силой, что на коже определённо останутся следы. Надин силилась закричать, но тут же поняла, что её крик никто и не услышит. Такая толпа в сущности своей была одновременно и ушами, и глухой стеной. С другой стороны, в панике рассуждал девушка, ведь не убьёт же её посол прямо злесь, ведь это немыслимо! — Как грубо, где ваши манеры, Надин? — серые глаза нехорошо блеснули. — Вы должны мне. Бог видит, если бы я хотел вам смерти, вы были бы уже мертвы, но ваш долг сам душит вас. — Что вам нужно?! — Ничего особенного! — тут мужчина свободной рукой вынул из кармана накидки маленькую бумажку и протянул её Надин. — Через четыре дня, будьте по этому адресу. Одна! И, клянусь, если вы придёте с кем-то… Надин сделала ещё одну попытку освобождения, но только причинил себе боль. Наконец, Дмитрий раздал тиски, и когда он это сделал, девушка отшатнулась от него. Впрочем, послу не было до этого никакого дела, а вот бумажка в руке Надин жгла ей руку. Мужчина насмешливо оглядел свою «пленницу» с ног до головы, словно оценивал товар, а затем кивнул, продолжая улыбаться, однако в глазах его горел опасный огонь. — И не думайте обмануть меня. Если вы придёте с кем-то, клянусь, вы пожалеете. Ваш дорогой Николай так расстроится, если с вами что-то случится. Надин не видела, как исчез этот страшный человек — словно призрак в её голове, он растворился так же быстро, как и появился. Это не успокаивало и не отменял тот факт, что записка в руке с адресом быда реальностью. В отчаянии, девушка хотела выбросить бумажку, но что-то удержало её от этого необдуманного поступка. Если она это сделает, то вдруг произойдёт нечто плохое с Николаем? Нет, она не могла этого допустить, она только обрела счастье… Нужно сообщить Анне. Она и раньше могла принимать здравые решения, она неприменно поможет, она… Нет, стоп. Надин сама себя остановила в своих рассуждениях и категорично покачала головой. Анне говорить нельзя. Её и так мучают другие проблемы, ей самой нужна помощь — к чему ей другие заботы? Да и в конце концов, Надин уже придумала план. Она неприменно напишет Николаю и тогда уже, если Дмитрий и убьёт её, все будут знать, что это сделал он, а не кто-либо иной.        С этими мыслями Надин стала продираться к более свободной улице. Но шаг за шагом она все больше загоняла себя в тупик, сама же того не зная…