Чай с лавандой

Улыбки, как листья, растут на моих губах, Но все ж от убийства меня отделяет шаг. Красным светом что-то бьёт в глаза, Небо ядом пролилось, Под рассветом крови полоса… Слава Богу, просто не сбылось.

Канцлер Ги — Баллада       Идя по коридору и слыша свои собственные шаги, Анна думала о том, что ей предстоит сказать, но никак не могла нащупать основную мысль. Она, словно скользкая рептилия, ускользала от девушки, заставляя ту раз за разом переживать. Как назло, все красноречие вдруг решило испариться, оставляя Анне только скудные объяснения, вроде «так вышло…», «я не знаю» и «я не могу». На счёт последнего варианта девушка злилась особенно сильно. Не могу — не значит, не хочу. Долг или любовь, что важнее, а если брать в приоритет долг, то не скрывается ли за ним лишь голая гордость? Тот вопрос, коим задавалась Анна, был простым: выйти ли замуж за султана? О, о такой чести многие могли только мечтать, но что их мечты по сравнению с суровыми реалиями? Любить и не быть способной остаться рядом — вот настоящая мука. Анна терзалась, морщила лоб и до крови закусывала губу, метаясь из крайности в крайность. Если она скажет «да», то не окажется ли дворец золотой клеткой, а сам султан — любителем птиц, у которого есть и другие? Подобные мысли заставляли Анну негодовать. Гордость не позволит ей быть одной из многих, но имеет ли она право просить распустить гарем — вот вопрос. И, вместе с тем, решения все не было, а перед девушкой уже возникла резная дверь и лицо всегда серьёзного Заира. Он даёт девушке проход молча, но даже в его выражении лица Анна замечает укор, которого, конечно же, нет. Анна входит в покои ещё менее уверенным шагом, словно впервые оказалась здесь. Вся смелость разом испарилась, стоило взгляду упасть на улыбчивое лицо султана. Махмуд стоял, заложив руки на спину, как он обычно делал это, когда собирался говорить нечто серьёзное; но вместе с тем он был расслаблен. — Здравствуй, Анна, — рокочущий голос обволакивает, делает девушку пленницей её желаний. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал? Анне хочется крикнуть, что знает, что не хочет об этом говорить и, что пусть будет милость у повелителя, она будет любить его и без свадьбы. Она принесёт больше боли, чем счастья. Но вместо этого Анна покорно кивает. — Да, Повелитель. — Подойди. Этот мягкий тон прекрасно известен девушке, и она хочет, чтобы эта ласка продолжалась вечно. Неожиданно вспоминаются сны, в которых фигурировал Махмуд и становится стыдно. Пустить бы свою совесть на живодерню, да бросит я в объятия падишаха. Анна не живодер и свою совесть бережёт в отличии от сердца. Она подходит, медленно, движения чуть скованы от нерешительности. Сейчас бы было проще открыть правду, нежели ответить на другой вопрос, не менее важный… — Тебя что-то тревожит, Анна? — Н-нет, — бессовестная ложь, и Анна знает, что её раскусили. Махмуд всегда видел её обман. Ну, или почти всегда. — Всё в порядке, абсолютно все! Кого она уверяет? Думается, что только себя. Султан улыбается, подходит почти вплотную и проводит подушечками пальцев по шее девушки, заставляя ту поспешно закусить губу. Запрещённый приём, падишах, но кто тебе запретит? Анна не сдерживается и хватает мужские пальцы рукой, стараясь перенять их тепло. Так бы длилась вечность, девушка готова была молить, только бы вечность!.. — Ты подумала, Анна? Ах, нет, все только мечты! Что ответить?! Снова и снова этот вопрос всплывает в сознании и все никак не обретёт форму. А между тем султан видит колебаний, неуверенность и принимает это за нежелание. Он хмурится, хотя старается сохранить как можно более нежный вид. — Повелитель, — снова горло стискивают стальные когти, душат несчастную. Бог не даст солгать, ей очень трудно, как не было точно никогда. — Я… — Анна? Девушка жмурится, потом отводит взгляд, боясь этого разочарования в ореховых глазах, но всё же натыкается на него. И слов нет для объяснений, и нет сил — что делать? Приходится собирать волю в кулак, чтобы только не заплакать, ведь в глазах уже предательски жжет. — Я… Не могу. Я не могу, Повелитель, не могу!!! Махмуд застыл на месте, и улыбка его застыла вместе с ним. Казалось, что он не понимает, что Анна в действительности ему отказала, но ведь боль в её глазах говорит о другом. Почему? Слова, все слова, но почему же они так жестоки и идут вопреки желаниям? Анна же смотрела прямо, глаза её прятала, но, возможно, стоило, ибо в них были слезы. — Почему? — спустя долгое молчание, наполненное невысказанными признаниями, проронил Махмуд. Анна несколько раз моргнула, пытаясь избавиться от непрошенных слез, судорожно вздохнула, прежде чем выдавить из себя полные искренности слова. — Я не смогла бы жить в гареме. Повелитель! Ведь я не раз говорила об этом, но, прошу вас, не думайте обо мне дурно. Я не ханжа, но вы поймите, я вас люблю! Как я могу делить любовь с кем-то, как я могу знать, что вы любите ещё кого-то? Это ранит меня, это убивает! Я знаю, я знаю все, что вы могли бы мне сказать; но умоляю, не говорите, что можете разменять любовь, как монету. Я вас люблю; а что же другие? Готова поклясться, что и другие любят вас тоже, не можете же вы отказаться от них? А если нет, то и я не могу принять предложение. Молю, простите! Я готова быть вашей женой и умереть в один день, только бы не делить вас с кем-то другим. Всё это Анна выпалила, как скороговорку, ведь это все, что было, что копилось в её душе. В глазах предательски защипало, губы стали дрожать, но не смотря на это девушка приняла гордый вид, понимая, что только это спасёт её от истерики. Непонимание и угрюмость Махмуда замелькали на его лице калейдоскопом, смешиваясь с печалью. Он боролся сам с собой, желая, с одной стороны, переубедить упрямую русскую, сказать ей, что он любит её и только её… Но ведь она права, как бы это не было больно. Куда же он денет гарем, когда он — символ власти? Это все равно, что Королю отказаться от трона и короны, но продолжать величать себя главным. Было нечто, что нельзя менять, что всегда должно оставаться таким, каким оно есть. — Анна… — Я понимаю, понимаю… — Зато я не понимаю! — не выдержал султан и с горькой усмешкой заметил, как вздрогнула девушка. — Анна, я люблю тебя и только тебя. Я не могу отказаться от гарема. Я не люблю никого из них, но это не часть моего сердца, не моя прихоть! У каждого султана должен быть гарем! Это символ правления, символ власти и силы. — Но почему?! — Потому что это традиция! Анна хотела что-то пылко возразить, но лишь прикусила губу, с досадой опустив глада в пол. Если она сейчас начнёт доказывать, то точно сорвётся. Девушка понимала, что глупо спорить, ведь Махмуд говорит очевидные вещи. Он прав. Пряча лицо, Анна попятилась назад. Она буквально кожей чувствовала исходящую от султана тревогу. Ей и самой было стыдно за то, что она растревожила его сердце, но как быть со своим сердцем? На душе — тяжёлый груз, а мнимый выбор душит, заставляет грудь взрываться сдавленными рыданиями, а все из-за людских правил. Кто придумал их, какой ненавистник чувств? Стук. Кажется, это был он, хотя Анна не разобрала даже того, что ей, вроде бы, говорил султан. Его лицо было мрачно и не предвещало ничего хорошего, но разве можно было после таких слов ждать благоприятных вестей? Ждать больше не было сил, как не хватало и терпения выносить осуждающий взгляд Махмуда. Стоило дверям отвориться, Анна, дед позволения падишаха, кинулась прочь, едва не снеся Заира. Дальше, дальше, прочь от боли!.. Только бы султан понял. Только бы не осудил… Но как тут не осудишь, когда она сама поступает так глупо? На душе было неспокойно и тяжело. Айпери снова не было рядом и скрыться от своих демонов было некуда. А правда, это ненавистная правда, до сих пор оставалась нерассказанной…

***

      Мрачная тень скользнула к краю лестницы, медленно поднялась по ней и устремилась к окну просторной комнаты. С первого взгляда можно было заметить некоторые изменения, что претерпело это помещение: сняты некоторые картины, задёрнуты занавески и комната погружена в пыльный полумрак. И тишина, такая, что точно оглушает, от неё хочется зажать уши и зарыться в окружающие всё пространство тени. Но женская фигура, точно плывя по воздуху, оказывается возле занавесок и рука проделывает щель. До невозможности яркий луч проникает внутрь, рассеивая тьму, и женщина вздрагивает, точно этот луч смертельно опасен для неё. Но нет — свет это всего лишь свет. В нерешительности она стоит ещё некоторое время, словно прислушиваясь к звукам. Однако всё остаётся так же тихо, это прибавляет женщине решимости. Она снова тянется к занавескам и резким движением отдёргивает их. Волна света топит комнату и ложится пеленой на уставшее лицо Эсмы. Она давно не видела света — в прямом и переносном смысле. После перенесенных трагических событий сестра султана не выходила из дома и не разрешала никому к ней заходить. Только верная служанка неизменно оставляла под дверью поднос с едой, в тайне надеясь, что госпожа оправится. И в один прекрасный миг Эсма дрогнула. Вернее, дрогнуло что-то внутри неё. Она не могла точно описать, что побудило её встать с кровати и подойти к двери, чтобы взять поднос. Но это «что-то» было живым и шевелилось прямо в сердце. От этого не было ни больно, ни неприятно. Просто никак… Оно лишь только шептало нечто непонятное, что Эсма никак не могла разобрать, как не пыталась. Сначала ей подумалось, будто она сходит с ума — ведь как иначе объяснить голос в голове? Женщина пыталась успокоить себя, но ничего не выходило, хотелось крушить и немножечко умереть; тут снова вернулся голос и прошептал слова, которые вмиг заставили Эсму успокоиться. И тогда сестра султана приняла эту новую странность. Странность разве? Отчего же, когда многие больны другим! Говорят ведь, что на улицах люди падают от бессилия, что ломятся уже во дворец, лишь бы добыть лекарство близким умирающим… Какая жалость! Эсма даже слабо улыбнулась. Хоть где-то Махмуд не властен. А кто же властен над жизнью? Аллах, разумеется, ответит любой. Но Эсма отнюдь не относится к этим любым. Она готова драться до последнего, как львица, готова рвать когтями — но и хищники иногда устают, окруженные стаей шакалов. Что делать тогда? Смириться? Да ни за что! Но как тогда быть, на кого уповать, как не на Аллаха? Но Эсма больше не собиралась уповать на волю небес. Не в этот раз, не в этом случае. Женщина взяла в руки фарфоровую кружку, пристально и вместе с тем отстраненно любуясь узорами на ней. Этот набор, кажется, давным давно дарил ей Намык-паша… Они были совсем-совсем молоды, ничего не смыслили и думали, будто мир благоволит их желаниям. Но жизнь, как говорится, жестокий дирижер, она вовсе не было добрым существом. Мечты разбились, подобно хрупкому материалу; созвучно этим мыслям на пол полетела кружка и со звоном разлетелась на множество острых осколков. В мягкую ткань ковра тут же впиталась жидкость, что находилась в кружке — лавандовый чай. Лекари говорили, он успокаивает, однако никакого успокаивающего действия чай на Эсму не оказал. Со страшным равнодушие она посмотрела на появившееся пятно, совершенно не придавая этому значения, а потом засмеялась. Если бы кто-то услышал это со стороны, он бы поспешно скрылся из виду, ибо смех этот был страшен. В нем отражалась накопленная злоба, ненависть и отчаяние, которые бились словно об зеркало души. И вот, зеркало дало трещину. Мысль созрела в голове мгновенно. Вернее, так подумалось Эсме. Что она хотела больше всего? Наверное, прежде всего, убить Намыка. Своими руками задушить за то, что он предпочёл Гюльфидан вместо неё, Эсмы-султан, никому, кроме себя, женщина бы этого не позволила. А чего же ещё она хотела? Она хотела, чтобы Махмуду было больно. Так же больно, как и её израненной душе, искалеченной и подпаленной. А что могло бы заставить Махмуда страдать? — услужливо прошептал внутренний голос. Не что, а кто, поправила Эсма. Ведь решение глобальной проблемы, оказывается, лежало на поверхности! Как же она была слепа, что не заметила этого! Поистине, это было великолепным решением. Пока Эсма добровольно изображала из себя затворницу, до неё дошли вести, что султан влюблен, да не в кого-то, а в Анну. Эсма слышала о ней: русская, ничем не примечательная, учительница, которая ничем не могла заинтересовать такое лицо, как султана. И все же, она сделала это. Какие усилия она прикладывала для этого, сестре падишаха было неизвестно, но такие сведения и не требовалось. И чем больше анализировала Эсма приобретённые знания, тем жёстче становилась её улыбка, все больше похожая на оскал. Нет-нет, она больше не позволит себе рвать и метать, больше не позволит быть эмоциональной дурой. Теперь она во власти холода, долой пожар страсти, долой нервное биение сердца! Отныне только лёд и холодный расчёт. — Рейхан! — громко окрикнула служанку Эсма. Спустя несколько секунд девушка показалась на пороге, словно она все это время была поблизости. — Да, госпожа? — с готовностью говорит она, как обычно, без особых эмоций, но в глубине души она рада, что её позвали наконец. — Скажи, эти сведения о той русской учительнице правдивы? — Да, госпожа. — И ты считаешь, что все может зайти далеко? Глаза Рейхан-калфы загорелись. — Да, госпожа, уже зашло! Ходят слухи, что повелитель предложил русской стать его женой! Эти слова ударили точно в цель. Эсма вся подобралась, выпрямилась и её грозная тень на мгновение могло показаться воплощением хищной птицы Аргентавис. Когти судьбы тянулись к горлу несчастной Анны, готовы были растерзать её по чужой воле… Но нет, эти когти не подарят быстрой смерти. Они долго будут душить жертву, пока та самостоятельно не примет правильное решение. — Скажи своим подругам, — намеренно медленно, растягивая слова, проговорила Эсма, — они должны знать правду. Скажи, что наш славный султан собирается жениться на русской. — Но… Но что это даст? — неуверенно переспросил девушка. Эсма снисходительно хмыкнула. — Пусть народ знает, что Махмуд собирается уничтожить все древние традиции. И первый шаг к этому — женитьба на русской и уничтожение гарема. Рейхан молча кивнула и вышла, буквально спиной чувствуя прожигающий взгляд госпожи. Несмотря на то, что такое решение девушке не нравилось, она была готова исполнить его, лишь бы госпожа больше не грустила. Порой преданность приводит к ужасным последствиям и это — один из многих случаев, которые положили начало разрушению целой эпохи.       Спустя день народ начал подозрительно перешептываться и посылать неопределённые взгляды в сторону дворца. Начиналась буря.