Приближаясь к Богу

      Винсенту не нравится общаться или даже находиться в компании с Генриеттой. Ему приходится пресекать различные неприятные мысли. Некоторые из них о ревности. По его скромному мнению, глупо ревновать этого неинтересного человека к своему дражайшему другу. Он понимает, что они оба дороги Чарльзу, и тот наверняка желает, чтобы между ними не было даже малейших разногласий.       Ему приходится быть дружелюбным рядом с ней и не обращать внимания на тонну нецензурной лексики, коей она пользуется практически всегда и везде.       Ранее ему приходилось носить маски и пропитывать фальшью некоторые слова, а порой и целые фразы, чтобы всем казаться вежливым и приятным в общении человеком, но постепенно эта необходимость отпала, как и недоверие к Чарльзу. Уже не приходится натягивать на бледное лицо в пластырях приветливую улыбку и прятать взгляд пустых серых глаз, но и сейчас с некоторыми личностями ему не удается найти общего языка или воспроизвести впечатление, которое он бы хотел. Да, он не скрывал, что ему зачастую скучно общаться с остальными одноклассниками, потому что все, как один, его просто попросту не интересовали. Зато, если кто-то сумел завоевать его интерес, Винсент старался продлить беседу чуть подольше, желая узнать мнение по тому или иному поводу у своего собеседника. Особенно он любил разговаривать с умными людьми, беря с собой на прогулку Чарльза — вместе они ходили по музеям, выставкам и иногда по мастер-классам, где им приходилось общаться с совершенно незнакомыми людьми, которые с удовольствием делились и обменивались своими знаниями или опытом.       «Дружелюбие можно изобразить. А вот с умом, к сожалению, такой фокус не пройдет», — потирая золоченую ручку трости, шепчет старый ученый, и это слышит не только Винсент, но и Чарльз. Фраза заставляет их глубоко задуматься, а самого Чарльза еще не скоро отпускает и оставляет неприятно царапнувший что-то внутри осадок.       В чужом мире, где ради смеха и удовлетворения своего животного желания к насилию, люди смотрят шоу, где главным героем выступает некая белоснежная девочка по имени Шарлотта. На ней завязаны сюжетные линии, она доставляет многим неприятности и не гнушается оскорбить или ударить человека, который чем-либо ей не угодил или посмел помешать ее планам.       На этот раз Винс предпочел сбежать от реальности в Царствие Небесное, чтобы вознестись и стать обжигающе белым, чтобы стать Богом. Он разбился об асфальт, просто шагнув в пустую воздушную бездну, и Чарльз как всегда начинает винить себя в своей беспомощности. Бережно сжимая в своих руках его лицо, перемазанное кровью и кусочками мозга, он клянется, что не позволит ему снова сбежать отсюда и заберет его с собой.       «Дружелюбие можно изобразить. А вот с умом, к сожалению, такой фокус не пройдет», — мерзко шепчет высокий мужчина в черном костюме, сжимая в руках зонт-трость черного цвета. Его слова громким эхом отражаются от пустоты и возвращаются обратно, превращаясь в кровавый шум. Незнакомец кажется подозрительно знакомым ему, и этот взгляд одновременно хитрых и жестоких желтоватых глаз заставляет напрячься.       После этого кошмара Эйлера жутко трясет, тело становится ватным и не собирается повиноваться своему владельцу. Приходится проглотить пару таблеток успокоительного, приходится умыть липкое от пота лицо, приходится взять себя в руки, чтобы не позвонить Винсу в пять утра. На следующий день он уговаривает юношу встретиться в парке и, подгоняемый паранойей, ждет его среди аллеи, начиная нервно расхаживать между лавочками. Стоит только Винсенту оказаться в его поле зрения, как Чарльз, словно ошпаренный, срывается с места и, не реагируя на приветствие, хватает его сперва за руки, а после сжимает в своих объятиях, начиная судорожно поглаживать серебристые волосы.       — Не сбежишь, — лихорадочно заявляет Чарльз, игнорируя подступивший к горлу комок и дорожки слез, резко прочертившие его щеки. — Не сбежишь. Не сбежишь. Не сбежишь.       Винсент молчит.       Ледяной октябрьский ветер нещадно бьет по голой шее Эйлера, и он, хмурясь, недовольно ежится и с неохотой разжимает руки.       — Кошмары? — осторожно сбросив с себя чужие ладони, спрашивает Феннел, после чего еле ощутимо касается влажной щеки друга.       — Хуже, — его голос дрогнул. Возможно еще немного, и у него начнется истерика.       Они угрюмо молчат, сдвигаются с места и продолжают прогулку по аллее. Оба не могут подобрать нужных слов. Чарльзу просто паршиво, его внутреннее и внешнее восприятие перемешались, образовав в голове запутанный клубок из обрывков невысказанных слов и тревожащих его мыслей.       — Не держи в себе, — Винсент набирается смелости, и чужое лицо оказывается в плену его прохладных ладоней. Он всегда избегал смотреть кому-либо в глаза, всегда прятал отсутствующий и полный беспощадного безразличия взгляд — и на то был ряд причин.       — Я расскажу, — дает обещание Чарльз.