Прошлого не вернуть.

Auf der Heide blüht ein kleines Blümelein Und das heißt: Erika. Heiß von hunderttausend kleinen Bienelein Wird umschwärmt, Erika. Denn ihr Herz ist voller Süßigkeit, Zarter Duft entströmt dem Blümenkleid. Auf der Heide blüht ein kleines Blümelein Und das heißt: Erika.

1944 год. Кабинет Николауса Ягера.

      Лёгкий табачный дым окутал помещение, нежно щекоча обоняние. Окна, в дневное время освещающие комнату, были задёрнуты плотными багровыми шторами, не позволяя никому с улицы заглянуть внутрь. Несколько напольных ламп прогоняли тени, но те прятались по углам, не желая сдаваться губительному для них свету. Столы из красного дерева, заваленные бумагами, стояли по всей комнате, пол которой был сделан из тёмной и дорогой древесины, тихо скрипящей под шагами. Из радио у огромного шкафа негромко играл марш, создавая атмосферу величия; на стенах находились портреты фюрера, задумчиво смотрящего куда-то в сторону. Ярко-красное знамя с черной свастикой посередине висело на дальней стене, подсвечиваемой слабой лампой, но этого света было достаточно, чтобы любой находящийся смог чётко увидеть знамя. На каждом подоконнике стояли цветы, за которыми очень внимательно ухаживали и вовремя поливали, от чего те всегда были тёмно-зелёного цвета и без единого сухого листика. Неподалёку от знамени стояла широкая кровать, накрытая дорогим шёлковым покрывалом, свисающим до самого пола.       Сидящий за одним из столов Клаус курил любимую трубку, неспеша просматривая документы и ставля на них свои подписи. «Зерах Цивьян, 46 лет, бывший строитель. Физических и психических отклонений не обнаружено». Подчеркнув пункт "Полевые работы", Ягер отложил бумагу в одну из многочисленных стопок и глубоко вдохнул дым, выпуская его через нос. Проведя пальцами по правой щеке, немец сморщился от неровностей, вспомнив события трёхлетней давности. Он по несколько раз в неделю ходил к пленнику и каждый раз обнаруживал того без сознания с новыми ранами. Вздыхая, Клаус доставал новые чистые бинты и обрабатывал чужое тело с нежностью, поражаясь воле этого человека.       Вдруг в дверь постучали; Ягер крикнул входить и снова уткнулся в бумаге. «Сихма Токмань, 8 лет, отделена от матери. Физических и психических отклонений не обнаружено». Клаус подчеркнул "Уничтожить" и поднял взгляд на вошедшего, усмехнувшись. — Николай, присаживайся, — указав на стул напротив, Ягер устроился удобнее.       Ивушкин сжал кулаки и, игнорируя боль, в одно мгновение подскочил к немцу, схватив его за идеально выглаженную форму. — Скотина нацистская, какой ты стал дружелюбный. Не припомню тебя таким в Нефёдьево. Ещё и русский выучил, мразь? — яросто прошипел Николай. — Я действовал согласно приказу. У меня не было больше выбора, — Ягер только шире улыбнулся, смотря в глаза русскому. — Приказу он подчинялся, — Ивушкин отпустил Клауса, усевшись на стул.       Ягер поправил воротник и отошёл к тумбе, на которой стоял графин с коньяком и несколько стаканов. Разлив напиток по стаканам, немец вернулся к своему гостю и предложил один. — Я не собираюсь тебя травить, нет.       Николай взял второй стакан и отпил коньяк, отметив про себя, что выпивка здесь очень даже хорошая.       Клаус оперся на край стола, рассматривая Николая. Всё его лицо было в шрамах и синяках, но благодаря усилиям Ягера, все раны нормально заживали, почти не оставляя следов. — Ты знаешь, зачем я вызвал тебя сюда? — Не знаю и знать не хочу, — одним глотком допив коньяк, сказал Николай. — Я скажу, — положив руку на плечо собеседника, наклонился Клаус. — Знаешь, почему ты еще жив?       Ивушкин посмотрел вверх, столкнувшись с взглядом немца. «Чёрт, ему идут эти шрамы. Так он выглядит более... хищно». — Этого я тоже не знаю. — Потому что ты мне понравился. Ещё четыре года назад, когда мы служили на границе, — наконец отпив свой коньяк, сказал Клаус.       «Понравился? Но я же советский танкист, мы враги. Как это возможно?»       Выдержав паузу, Ягер продолжил: — И все твои раны не воспалились из-за меня. Я каждую неделю ходил к тебе и спасал от заражения крови, от которой здесь умирает каждый третий человек. Крал спирт и тряпки, ухаживал за тобой, — сместив руку на подбородок, немец провёл пальцем по чужим губам. — Это звучит глупо, Николай, но я люблю тебя.       Ивушкин подскочил, наливая себе полный стакан коньяка и пытаясь понять то, что ему выдал Клаус. Одним глотком выпив почти всё, Николай медленно обернулся на немца. — Любишь? — Да.       Николай отвернулся обратно, допивая алкоголь и осторожно ставля пустой стакан. — Клаус, подойди сюда, — дождавшись, пока немец выполнит просьбу, Ивушкин наклонился к уху Ягера. — Я не верю в любовь с первого взгляда, но я верю в тебя.       Резко прижав Николая к стене, Клаус впился в чужую шею, чувствуя под губами бьющуюся артерию. Шумно выдохнув, Ивушкин зарылся пальцами в волосы Ягера, прижимая его голову еще сильнее. Танкиста однозначно развезло от коньяка.       Клаус подхватил русского, укладывая на кровать и целуя в губы, собирая на язык привкус алкоголя. Углубив поцелуй, немец расстегнул и отбросил китель, не заботясь о его внешнем виде.       Оторвавшись от губ, Николай осмотрел немца и тихо охнул. Подтянутый живот, сильные руки и выступающие ключицы украшали Ягера не хуже его шрамов. Сняв с себя рубаху, Ивушкин расставил свои ноги, позволяя Клаусу встать между ними.       Чем тот и воспользовался, вновь кусая в шею и сразу же зализывая образующиеся следы. Спускаясь вниз поцелуями, немец сжал губами сосок, лаская его языком и поглядывая на Николая, который закусывал губы, цепляясь за кровать. Сжав второй сосок пальцами, Клаус добился стона, довольно улыбаясь. Аккуратно стянув с Николая штаны, Ягер развернул его на живот и поставив на колени.       Ивушкин нервно оглянулся, прогибаясь к кровати. Укусы на шее приятно болели, создавая такую смесь в скупе с удовольствием, что сознание улетало не хуже, чем от коньяка.       Облизнув свои длинные пальцы, Клаус осторожно надавил ими на задний проход Николая, медленно проникая внутрь. Услышав шипение Николая, Ягер положил вторую руку на член друга («друга ли?» — пронеслось в голове) и сжал пальцы.       Снова застонав, Ивушкин покраснел. Он двинул бёдрами назад, намекая на продолжение. Оказавшись перевёрнутым на спину, Николай сам спустил брюки с Клауса, затягивая его в очередной поцелуй и прижимая за спину.       Немец тихо прошептал: «Расслабься», аккуратно входя в Николая и отвлекая его от боли поцелуем.       Вцепившись в чужую спину, Ивушкин старательно пытался расслабиться. Он повернул голову на щеку, подставляя очень чувствительное ухо и кожу за ним.       Укусив за ухо, Клаус толчком вошёл до упора, выбив из Николая полустон-полувскрик. Остановившись на минуту, он задвигался, облизывая всю шею и ключицы партнёра, чтобы доставить ему такое же удовольствие, какое получает Ягер.       Николай прижался к груди немца, царапая тому спину в кровь. Он больше не мог сдерживать стоны, поэтому при каждом попадании по чувствительной точке где-то внутри, Ивушкин громко стонал, извиваясь и мелко дрожа.       Вслушиваясь в стоны, Клаус вместе с физическим получал огромное моральное удовольствием. Вновь укусив Николая в шею, Ягер старался оставить свои следы везде, чтобы другие видели, кому принадлежит советский танкист.       Издав протяжный стон, Ивушкин кончил, пачкая животы вязкой спермой. Он расслабился, раскинув руки по кровати.       Зарычав, Ягер последний раз вбился в Николая, кончая следом за ним и сваливаясь на кровать рядом.

Через час.

— Николай? – М? – Ивушкин сонно посмотрел на немца.       Клаус пошарил рукой под своей подушкой и достал заряженный Люгер: — Мы не сможем жить вместе. Мы враги.       Николай ошарашенно скосился на пистолет. Застрелиться? — Неужели нет другого выхода, Клаус? — Мне жаль.       Ягер потянулся к чужим губам и поцеловал их, будто это последний раз. Он нежно приобнял Николая, проводя языком по белоснежным зубам.       Ивушкин отклонился, отводя рукой пистолет. — Мы найдём, Клаус. Обязательно найдём.