Запах трав в походном шатре

Всеотец смотрит на него. Его взгляд неизменен, никаких эмоций, лишь острота и цепкость. Впрочем, последнее время в них есть еще усталость, почти на дне, словно мутная зелень в глубине золотого озера. Тор клонился в поклоне и выпрямился. Всеотец молчит, и он тоже. Наконец царь говорит, и в его голосе есть новые нотки, неожиданные. В его голосе скрытое удивление и настороженность: -О тебе пришли противоречивые отзывы, сын мой. -Я их не слышал, Всеотец. Мне сложно сказать, почему. -Расскажи, что было, и почему ты пришел на два дня позже, чем ожидалось. Тор смотрит в пол, собирает воспоминания. Конечно, он давно был готов дать отчет Всеотцу о боевом походе, который возглавлял, но что-то заставило его снова пройтись по всем дням внутренним взором, словно походные мешки перетряхиваешь хватко, разглядываешь углы, пытаясь понять, остались ли вещества, которые там не должны быть, пыль от золота или запрещенные травы, не забыл ли ты доказательства, которые могут дать повод обвинениям. -Мы прогнали врагов до подножия гор и истребили их. – в конце концов говорит он. Слишком мало, слишком сжато, но сердце его и ум не хотели изворачиваться, нанизывать ненужные бисера слов на нити. -Я слышал это. Как и то, что изначально ты шел, как и должен был, прогнал читаури к лесам. Но после, неожиданно, решил изменить мой указ тебе и изжить племя, спрятавшееся в Ванахейме. Тор пошевелил хмуро бровями и сжал кулаки, признаки упрямства и несогласия. -Зачем нам было оставлять копья за спиной, Всеотец? -Ты пренебрег моим указом! Голос громче. Тор сразу смолк и угрюмо посмотрел в сторону высокого окна, закрытого витражным стеклом, затем снова повернулся к отцу на троне. -Я хочу большей свободы, отец. Воину не вырасти, если он всю битву будет оглядываться на указы царя, который во дворце. – Тор сразу осознал, что это могло прозвучать как укор, и быстро поправился. – Ты – великий воин. Однако и ты вел войска тысячи лет не оглядываясь ни на кого, выпестовал свою воинскую доблесть и смекалку, набирался опыта. Если ты откажешь мне мыслить своей головой и сердцем даже в таких маленьких походах, то ты не можешь ожидать моего расцвета, как военачальника. -Я не хочу видеть тебя военачальником. Ты должен быть достойным трона царем. -Цари должны уметь вести в бой, уметь убеждать и быть достойными доверия. Всеотец вскидывает голову еще выше, смотрит на него как бы свысока, но Тор знает, что почти убедил отца, очень редкое явление в его жизни. -Ты прав, сын, цари не могут не понимать войну. Однако сейчас ты не царь и будешь следовать моим указаниям. Тор с искренней покорностью встал на одной колено и склонил голову. -Да, Всеотец. Тот молчит, и вдруг говорит: -Сказали, ты явил уверенность и силу. И мне это отрадно было слышать. Сказали также, что ты искусственно затянул битву по непонятным причинам. – Тор прикрыл глаза оставаясь стоять коленопреклоненным. В глаза брызнула краснота от злости. –Скажи мне причину, сын. Тор покачал головой и посмотрел синими, чистыми глазами на царя. -Причина лишь одна, Всеотец. Добиться победой на несколько веков больше спокойствия асгардцам. Отец щурится на него и молчит. Затем отпускает его глазами, разрывает контакт, отворачивается немного. И выходя Тор оглянулся, Всеотец повесил вниз голову, словно тяжесть ее, наросшая веками, клонила вниз, а белые кудри закрыли выражения лица от Тора. Он выходит и закрывает дверь и тут же забывает отца. Ему нужно поговорить с Локи и обсудить, что же теперь между ними, как им быть дальше. *** Локи он нашел возле конюшен, тот легко взлетел на своего любимого холеного коня, легко погладил по гордой шее и конь, нетерпеливо перебирая ногами, тронулся. Увидев Тора младший брат захотел свернуть в сторону, но был остановлен взмахом руки. Тор не спеша подошел, взял коня за уздцы, затем, поглаживая, обнял коня за шею. Конь двигал ушами и нежился, сильные руки проходили медленно, почти интимно по шее животного, а улыбающиеся синие глаза ласкали лицо Локи, красноречиво говоря, кого бы хотелось этим рукам под собой. -Локи. Я рад тебя видеть. Нам надо поговорить. -Нет. Тор улыбался, держа коня за тугую и выгнутую шею, почти повис на ней. Конь прял ушами, ему уже было неприятно, начал дергать головой, перебирая ногами, пытаясь выйти из обхвата, но не мог. Локи смотрел на Тора свысока, даже ресницами глаза прикрыл от презрения. Такое лицо у него бывало крайне редко, к примеру, когда Тор крутил прямо перед ним мечом похваляясь мускулами и не давая пройти, а брат стоял, держа кипу пергаментов в руках. Спина у него прямая, камзол обтекает острые колени, ноги в мягких сапогах мелко барабанят по бокам коня стременами, младший принц злится. -Отпусти! Тор продолжает улыбаться, но хватка у него железная. -Сойди с коня. Я хочу поговорить с тобой. -Нет. Отпусти. Конь болезненно заржал и странно скривил шею, теперь он пытался отступить назад, но не мог и так. Тор перестал улыбаться, нахмурил светлые брови, его руки медленно сжимали коня, заставляя того дрожать, пытаться резко вскидываться, не в силах этого сделать. -Я сломаю твоего коня. – жестко сказал Тор. Ноздри тонкого носа трепетали, глаза стали черными, горящими. Рука резко вскинулась, со свистом подняв плеть, но Тор не дрогнул, не моргнул, стоял, мышцы бугрились на руках, глядел прямо в змеиные сверкающие глаза. И затем его ударило. Не плетью, но острой волной магии, которая откинула его далеко, заставив пропахать спиной порядочное количество асгардской земли. Конь, почуяв свободу, вскинулся на дыбы, заржал, и помчался прочь. Тонкий всадник на нем пригнулся, прижался к шее, слился с черным конем. Тор встал и усмехнулся, глядя им вслед. Что ж, если брат не хочет говорить, он примет решение о дальнейшем за них двоих. *** Несколько дней после возвращения Тор был прекрасным сыном, лучшим другом и замечательным царевичем. Рано утром он выходил на тренировки, красовался на поле махая своим молотом. Часто сидел в обеденное золотистое время подле матери, счастливой от разговоров с ним, вспоминали всех коней, что были подарены царевичам, любимые блюда, любимые яблони, которые Фригг сама сажала семенами. Тор, смеясь, всегда звал Локи к ним, но младший брат вздрагивал (Тор вспоминал его коня, который чутко и недоверчиво прял ушами, дергаясь от его ладоней), не давался, не подходил близко, почти убегал от него. Вечерами Тор славил Всеотца и родительницу в залах, снова тренировался, либо проводил время с друзьями, без меда и вина, лишь разговаривая. Друзья в восторге принимали его щедрое внимание и дарили в ответ не менее щедрое, даже Сиф оттаяла, смотрела нежно и ласково, доверчиво. И ни словом ни делом не задевал младшего брата, чтобы дать ему время успокоиться, спрятать свои ядовитые шипы, остыть, обмануться мнимым миром между ними. Сам Тор изнутри был сжигаем, был проклят мыслями и чувствами. Он понимал, что ничто уже не будет как раньше, ничто не будет прежним. Впустив в себя чувства, крутящиеся внутри него как клубок ядовитых змей, он уже не мог быть былым и, оставаясь среди неизменно прежних друзей и родителей и непрерывной повседневности, он понимал, ему нужно менять все вокруг, может быть насильно и болезненно, если он не желает сойти с ума. На третий день после возвращения, заметив, что Локи вышел из дворцовых ворот и пошел в сторону орехового леса, Тор пошел следом. Он идет за следами брата долго, затем останавливается за высоким кустарником. Это убого, прятаться и подглядывать. Но Тор не чувствует себя убогим, не чувствует себя ничтожным. Все его существо поглощено братом. Локи, к сожалению, раздевается быстро, смазанными движениями, и ныряет в воду тихо, как большая рыба с узким белым телом. Только слабый всплеск и рябь по темному озеру. Локи появляется уже в середине чернильного озера. Выплывает и ложится на воду, раскидывает руки. Словно сам змеиный водяной бог. В белизне его тела чувствуется болезненность и ненастоящесть, будто он всю жизнь сидел в темнице, или был вытолкнут родительницей из живота в густую воду и с тех пор плавал в ней, прикрытый толщей вод и водорослями от солнца. Его темные волосы горгоньим нимбом разошлись вокруг головы, слились с густой водой, стали единым целым. -Ты жалок. Локи говорит негромко, говорит в низкое небо, но слова гладко соприкасаются с озером и отдаются эхом, встают куполом над водой, оглушают Тора. Тот, уже на таясь, выходит из-за кустарника и встает на берегу, жадно высматривает брата. Локи присел в воде, только глаза остались. Вода взбурлила и потянулась к Тору волнами-руками, вместо пальцев змеи, а белые цветы у берегов моргали как глаза. -Локи, уйми магию! Он ныряет и пропадает. Тор входит в воду и плывет к середине, вода все вязче, все гуще, плыть тяжелее, кто-то хватает ногу скользкой холодной лапой, Тор дрыгает ею и возвращается назад, с трудом выходит на берег, вода нехотя отпускает могучее солнечное тело, хочет оставить в своем безликом царстве темноты и ила. В спину Тору несется тихий издевательский хохот, не такой как у Локи, более мелкий и глумливый. Тор медленно уходит в мокрой одежде не оглядываясь назад, чувствуя себя обманутым и высмеянным озером. Он не поворачивается, чтобы понять, не превратился ли Локи в тритона, сидящего на камне и хихикающего вслед, с иссиня-белой мокрой кожей, раздувающимися жабрами на красивой шее, с тонкой талией, переходящей в гибкий темно-зеленый хвост, скрыв длинные ноги и красивый член. Идя обратно в сторону дворца он, наконец, понимает, Локи никогда ему в полной мере не подчинится. То, что было в шатре произошло вследствие ошеломленности и неподготовленности Локи. Теперь он такого не позволит, будет бить магией или ножом, явит ему свою ощерившуюся в гордости натуру, заколет, но не станет подчиняться, тем более таким нечестивым желаниям от старшего брата. Они, боги и асгардцы, живущие слишком долго и слишком размеренно, могли медленно менять свое мнение к взаимоотношениям между людьми или разумными существами, принимая снисходительно либо с пониманием, что ничто не остается неизменным, ветры меняются, солнца покрываются пятнами, боги умирают. Но никогда не признавались отношения между взрослыми и детьми, насильственные отношения, между ближайшими родственниками или с неразумным существом. Тем более этого никогда не примет Всеотец, и никогда не одобрит Фригг. Скорей всего, узнай об этом Всеотец, он подвергнет его, Тора, наказанию, что увеличит шансы Локи стать царем, а значит уменьшит его шансы обнимать Локи ночами. Локи, лежащий на воде как огромный белый цветок, с прикрытыми черными глазами был слишком свободен, слишком независим, захочет и уйдет под дно, намутит, взбаламутит, не подплывешь, захочет – встанет на воду и пройдет к нему, обнаженный, сверкающий белизной тела как позолотой, с ума сведет недоступностью. Его вольные крылья надо было обрезать, перекрыть возможные пути отступления или самовольных действий, его надо было сковать, придавить к одному месту и внушить довольство этим. Думая так Тор шел все быстрее к дворцу. И придя к нему направился в тронный зал. *** -Я женю его. Мысль наконец оформилась. Решение встало перед ним конкретной и четкой тропой. Тор сощурился в сторону высокого окна, думает. Итак, Локи нужно было связать. Без слабости каждый опасен, ему нечего терять, не за что бояться. У каждого есть слабость, у каждого есть страсть, есть любовь, есть желания, ради которых он может идти на поводу, которые можно использовать. У Локи нет ничего за что нужно бороться и что боишься потерять. Если у него будет женщина, независимо от чувств между ними, и если Локи создаст ребенка с ней, то этот ребенок станет его слабостью, благодаря которой он, Тор, сможет его контролировать. Когда Тор все обдумал то вспомнил где он. Обернулся к отцу. Тот стоял, полуобернувшись, замер, кажется не двигался все это время, что Тор смотрел, сощурившись, в окно раздумывая, словно слышал его тяжелые и неуклонные мысли, словно те шли мимо тяжело гружеными повозками, и Всеотец рассматривал их не двигаясь, все больше изумляясь, словно не веря, что перед ним сын, выросший на глазах. -Думаешь, он хочет этого? В голосе отца есть странный изучающий тон, с легким оттенком скрытого интереса, направленного не на желание получить ответ, а на желание узнать больше о Торе. -Мне все равно, чего он хочет. Это нужно, чтобы обезопасить Асгард. Локи неспокоен, и в отличие от многих неспокойных, у него есть власть, данная ему с рождения. Власть и беспокойство довольно опасные элементы для совмещения. Он не говорил истину отцу, и не пытался его убедить. Он вообще не собирался обращаться к нему, потому что все его мысли сейчас были важны для него самого, а все его слова были чтобы убедить себя лишь. Отец молчит, заложив большие пальцы за пояс, смотрит на него так, словно впервые увидел. -Сын мой. Разве тебя не смущает, что ты можешь обречь Локи на несчастье, используя свою власть старшего и заставляя делать то, что ему не по нутру. Тору казалось, что он один в тронном зале, наедине со своими размышлениями. Слова отца привели его в чувство, напомнив, что он не один, что он не царь, ему нужно всегда и во всем не советоваться с Всеотцом, а исполнять его волю. Он словно обрушился всей силой на землю, и она выбила из него дух. Он медленно обернулся к Всеотцу и последний, кажется, увидел что-то в его глазах, обычно синих и добрых, а теперь ледяных, с отблеском кровавой грозы, полыхающей у горизонта, вроде далеко, но быстро может настичь бурей и молниями, свернуть горизонт в черную воронку и смести все живое. -Я вижу ответ в твоих глазах, Тор. Ты свободен. Тор не уходит. Он как никогда остро и четко осознал, что перед ним и Локи стоит этот человек, его отец, прародитель всего и ее защитник. И он же стоит перед ним и троном. Всеотец молчит и смотрит на него, и Тор спохватился, прикрыл глаза, спрятал, погасил сверкающую грозу во взгляде, смиренно (лживо) склонил голову и улыбнулся как послушный сын отцу. -Прости отец, я устал за те дни. Теперь понимаю, как сложно тебе бывает в походах. Позволь отдохнуть несколько дней, позволь мне сделать это в Ванахейме. Поверил смирению Всеотец или нет, Тору это осталось неизвестным. Но довольно мягко спросил: -Почему же ты не отдохнешь дома? Потому что здесь Локи, которого ты родил и вырастил мне на погибель. Ходил рядом и тянулся гибкий вверх, был для меня значим меньше чем мои родители, друзья, даже меньше чем мой боевой конь. И именно в Ванахейме, в густых отдаленных лесах я увидел его впервые, с летящими кинжалами, с опасной, порочной улыбкой тонких губ, и глаза его пронзили меня, как эти кинжалы. Потому что мне надо оторваться от родной асгардской земли, которая кормила меня светом и водой, чтобы спрятаться, не страшась ее проницательности и умения смотреть в душу, и неспешно рассмотреть свои чувства на вытянутых ладонях. Я должен понять, отец, как далеко я могу зайти в своих желаниях на трон. Ибо трон твой, это Локи. -Позволь вернуться в дом без желания войны. В этом походе во мне всколыхнулось темное, я возжелал то, чего не было во мне, возжелал битв и крови наших врагов. На чужой земле я очищусь и вернусь прежним Тором, светлым и спокойным громовержцем. Всеотец удовлетворен и польщен мудростью сына. -Пусть будет так, Тор. Возвращайся к следующим полнолуниям. Тор глубоко благодарно поклонился, и не оглядываясь вышел из тронного зала. Уже у ворот его остановила Сиф, вышла к нему неспешно, прикрыв ресницами бархатные глаза, спокойная и гордая, и только руки подрагивали, когда она взяла его коня под уздцы, и только глаза были мутные, словно сонные, будто осеннее небо, готовое пролиться дождями от малейшего дуновения. -Куда ты, Тор? Бросаешь нас? -Великая воительница Сиф, я вернусь к следующим полнолуниям. Мне надо очиститься от грязи войны, я слишком ее возжелал. Она снова сонно опускает ресницы и медленно, нехорошо усмехается. -Ты возжелал войну, или кого-то другого? Тору не нравится ее слова и ее тон, он хмурится, и несмотря на белые руки, держащие коня, бьет ногами в стременах и конь резко двигается, толкает леди Сиф широкой грудью и она бледнеет от страха, хватает луку седла, заглядывает снизу вверх в хмурое жесткое лицо, умоляюще проводит маленькой и твердой ладошкой по сапогу: -Проклятый, он околдовал тебя. -Замолчи! – как хлыстом по лицу. Но она не отшатывается, только бледнеет больше и открывает рот, словно не может вдохнуть воздуха. – Не смей так говорить о царевиче. Она судорожно вздыхает, жмурится, и снова открывает глаза, теперь в них больше осмысления и решимости. -Прости, Тор, не знаю, что со мной. Скажи, когда ты вернешься, ты пойдешь со мной в сады на праздник? Тор смотрит вдаль. Затем оттаивает, смотрит вниз на Сиф, жадно ловящую оттенки его эмоций, и улыбается в вспыхнувшее от радости лицо. -Да. Я пойду с тобой в сады на праздники. Даже если девы не приглашают первыми, но твое приглашение я принимаю с удовольствием. И она отпускает его ногу в сапоге, медленно отступает, а он гикнул, пригнулся к шее коня, поскакал прочь, к Хеймдаллю. И тут же забыл обо всех. *** Тор будто в воде. Опускается медленно на дно, смотрит в подрагивающий круг солнца, все больше бледнеющее. Тору не выжить было без солнца. Хоть он и громовержец, хоть и чувствует молнии будто живых электрических змей, которые летят туда, куда он им указывает силой мысли, хоть и насылает вихри и дождь когда расстроен, но вся его сущность это солнце. Если бы Тора спросили во что он хочет превратиться, то он без сомнения превратился бы в солнечный вольный край, щедрый пшеницей и луговыми цветами, зеленой высокой травой, мягкими не опасными деревьями, крупными чистыми ручьями. И солнце заливало бы эти земли, а ночи были бы мягкими и светлыми, работали бы на рост трав и деревьев и крупных, безобидных животных. Вся сила Тора, кровь и могучее сердце стали бы таким краем, богатым на радости и плоды. Таким себя знал Тор, пока не прошел две тысячи лет, пока не остановился на поляне, полной горячей битвы и не увидел своего брата с кинжалами в руках. И после поляны в темноте, крадясь как вор к шатру в первый раз, он пытался вспомнить, видел ли бога коварства без одежды. Ему хотелось наделить виденное давно угловатое и подростковое тело широким разворотом плеч и твердыми взрослыми мышцами. И, обнимая-таки тело молодого мужчины своими солнечными руками, прикасаясь мягкими губами к бледной коже и смешав свои пшеничные волосы с черными локонами, Тор потерял себя. Его светлый и солнечный край ушел в небытие, раскололся глубокой трещиной, и небо заволокло тучами. Теперь Тор был черной ядовитой землей, населенной опасными нечистыми хищниками, готовыми загрызть за желаемое, поесть остатки зеленых трав, задрать мирных животных и само солнце над землей сожрать, лязгая клыками. Тор потерял покой и мир. Тор потерял свой страх и уважение к родителю. Тор приобрел лишь страсть. И страсть его была хищна, потому что все были против нее. Бог коварства был теперь его целью, а трон, лишь дорожка к нему. Он солгал сказав, что примет решение отца. Он готов был принять его только если станет царем. Быть царем давало гарантию, что сможет держать Локи подле себя, даже насильно, пусть в цепях. Ему было ясно, что трон должен достаться ему. Солнце медленно пошло на убыль, трава вокруг пропиталась его мрачными чувствами, поникла, отодвинулась, отвернулась. Тор медленно придавливал землю весом, погружался в нее, засыпал глубоким нехорошим сном. Где-то в сознании мелькнул смех матери. Стучали серебряные вилки, и Локи, подросток, говорил о травах, что собрал последний раз в далекой части орехового леса. Он говорил о том, что этот лес безлюден и смур, деревья благородны но нехороши, под ними пусто и твердо, земля не покрывается шерстью трав, не обновляется. А Фригг смотрела на него с улыбкой и нежностью. Она тоже может встать между ним и Локи. Но только если он будет царевичем. Против царя она не пойдет, тем более любя его как сына. Он никогда не обращал внимания на Локи подростка. Кажется, у него были чернила под ногтями и на рукаве. Кажется, он пытался хорошиться на праздниках, зачесывая густые волосы назад и жался у колонн, смотрел на танцующих, но никогда не звал дев на танцы. Все пространство занимал Тор, несший тогда в груди весь солнечный край, которым он мог стать. Тор хватал за руки любую подвернувшуюся, сжимал маленькие ручки, смотрел в восторженные горящие глаза (карие, синие, голубые), и, топая, скакал по овалу зала, кружил ее и отпускал, хватал другую. Однажды он заметил Локи, пробрался к нему и не давал уходить, зажимал к колонне, поставив две руки по обе стороны головы, а Локи покраснел от злости, толкал его в грудь, чуть не выл от досады, как же Тору было весело и смешно, будто мед пузырился в груди, он все спрашивал почему не идет на танцы, а только подглядывает за кем-то, и хочет ли чтобы Тор его вытащил за руку, а Локи, в ужасе от этого возможного действия ударил его кулаком в левую часть бока, выскользнул ужом и темной тонкой тенью бросился прочь по коридору с факелами. Тор прижал руку к боку и увидел кровь, пустяковая рана, он нес в себе тогда весь ясный и щедрый край, и ни капли не озлился на брата, лишь схохотнул и ушел к друзьям допивать свой мед, а Сиф была зла как змея, шипела и требовала донести на брата, он махал рукой на нее, на всех, схватил ее после за твердые руки и поднял с скамьи, понесся по залу, как же она злилась от этой выходки, говорить не могла побелевшими губами. Подросток Локи любил лунные ночи, иногда Тор возвращался поздно и видел его в окно, смотрящего вверх, стоящего тонкой фигурой без движения. Как мало они говорили. Наверное, Тор мог бы подняться к нему и помочь раздеться на ночь, снял бы его сапоги и штаны, снял бы его верхние одежды, прижался бы к тонкой шее губами как жаждущий к ручейку, прижался бы к губам его спелым, упрямым. Но этих мыслей и этих чувств не было в то время. Кажется, не было. Луна спешит как и солнце, катится по небу и уходит за леса. Тор все больше погружается в землю, стал покрыт семенами ночных цветов, которые разбрасывал ветер. Он мог бы уйти в другой мир на несколько сотен лет. Он мог бы возмужать там, выбрать достойную деву из знатной семьи и построить своими руками дом. Он мог бы вернуться в Асгард выздоровевшим от темной страсти, суровый и взрослый, с тяжелыми руками огрубевшими от работы, но не от меча, бородатый и еще более нескладный. Он вел бы за руку своих детей. Тор ощутил ночную черноту всем телом, самую темную часть ночи перед началом рассвета, будто мрак коснулся его сердца, пробрался под тонкую кольчугу и впился в кожу, пролез к сердцу. Он вернулся бы в Асгард оправившимся от болезни. Но в первый же миг увидев своего брата, смотрящего ему в глаза, раскинувшего руки для объятий, что почувствовал бы он тогда? Забыл бы детей своих и жену? Нырнул бы в объятья, прижался бы незаметно губами к волосам? Дрожал бы от странного жара? Возможно. Оставшись он будет опален, иссушен этой страстью, сойдет с ума медленно и верно. Ожидая решения отца он будет гнуть свою тяжелую шею, бежать в войну по его велению и останавливаться как вкопанный от его окрика. И через сотни лет Всеотец может выбрать его, укажет перстом ему в грудь и наделит его молот частично силой Гунгнира. К тому времени он станет жалким стариком с болезненным румянцем, думающим лишь о том, как потерял себя в молодости поддавшись похоти, без возможности быть мужем своей жене, мужем в постели и в семье. Он будет пить мед для силы перед тем как пойти к жене в покои, и это станет привычкой. И когда-то его рука дрогнет на войне, ибо молот, наделенный воинским духом Гунгнира, не даст ему сидеть в тронном зале, дрогнет от излишков вина и меда, и он упадет на землю, сраженный острой дланью врага, проткнутый магическим мечом прямо в сердце. И умирая будет смотреть в белое небо, подернутое дымкой сожаления и раскаяния. Птицы начали петь издалека. Тор, погруженный в глубокое сонное оцепенение все-таки ощутил рассвет. Он видел другую жизнь, где Всеотец указал на Локи и Тор прошел с ним церемонию и позже встал ниже трона, смотря на своего брата, гордого до бледности, с задранной головой, с горящими от счастья глазами. Он был бы бестолковым царем, но бестолковость была бы легка и даже беспечна, собственные царские указания он мог изменить, а эмоциям поддаться. Мог бы падко слушать лесть, и длинные оды царю. И Тор больше никогда бы не увидел Локи обнаженным, всегда завернутый в одежду, лишь лицо и кончики пальцев видны. Никогда он не был бы в царской купальне, или в озере вдвоем во время похода. Никогда он не прикоснулся бы к его щеке, не обвил бы талию, Локи был бы за частоколом копий стражников, уж те бы затмили заменили ему брата, любовников и учителей, оградили бы от них, уж кто бы и смог пробиться сквозь колья, то только Фригг и советники-льстецы. Зато Локи был бы веселым правителем, устраивал бы шумные балы и празднества, наверстал бы за все смущенные подростковые подглядывания. И иногда Локи бы пропадал, впадал бы в магический транс колдуна, уходил бы в лес, дико огрызаясь на стражников, оставив их у лесного порога, искал бы травы и камни, вынюхивал, варил, учился под луной, занимался бы магией без сна и еды и вернулся бы похудевшим и потрепанным, но счастливым, с магической зеленью в зрачках. И все было бы мимо, параллельно, где-то, не касаясь Тора, не имея к нему отношения, не завися от него. Ни к спальне подойти, ни за столом поговорить. Ни прижать к стене, ни обнять во сне. Локи был бы везде и нигде, никогда с ним. Тор заворочался как от боли. Он лежал в земле, почти полностью погруженный, будто в вырытой по его фигуре яме. Верный Мьельнир лежал рядом, также погрузился в землю, потускнел. Если Гунгнир расколется. Если не ждать восхода и заката солнца, если самому заставить солнце быть там, где ему надо. Он мог управлять своей жизнью, стриг свои волосы и мыл тело. Он подмигивал красивым девам и приглашал их танцевать, водил их в сады и сжимал там упругие твердые груди, бывал груб или нежен, в зависимости от настроения. Он мог уйти из дворца и скакать на коне, или рубить деревянных воинов с болтающимися руками на тренировках. Он мог выбирать друзей. Но то, чего он не мог, вставало перед ним слепящей издевательской стеной, слепленной из врагов, которых он не знал, из будущей жены, призывно ожидающей и за руку приведенной, из всех тех дней, когда он вынужден был заниматься тем, что было важно всем в девяти мирах, но не ему. Если быть честным, то путь у него был лишь один. И этот путь требовал действий и жертв. Как и все, что особенно дорого и ценно. Тор начал дышать спокойнее, не выходя из сна. Его грудь успокаивалась, мучительные морщины разгладилась и лицо стало жестким, хищным. Мысли и сны начали понемногу отступать, тело позволяло мыслям тихо угасать, а страхам уходить, набираясь решимости. Тор готов был лежать еще один день, набираясь сил перед единственным путем, и, словно медленно выплывая со дна глубоких вод, поднимался к танцующему голубому кругу солнца, его тело неспешно просыпалось. Тор принял решение.