Static

Этот Хосок, этот чёртов Хосок. У Намджуна внутри от него – настоящая буря. Столько чувств и эмоций не вызывает в нём никто, кроме Хосока, потому что, вы знаете, этот чёртов Хосок действительно несчастлив. И ведь никто этого не видит. Чон не отличается особой разговорчивостью; он не из тех, кто вывалит все свои внутренние сожаления и переживания за бокалом вина, нет. Он копит всё внутри, а потом расставляет на полках памяти, доставая каждый раз то один экспонат, то другой, не давая им покрыться пылью. Достает и смотрит на них, ощущая, наверное, нехватку воздуха в груди, потому что каждый этот предмет в памяти, каждая вещь может вызвать лавину внутри него. Он рассказывал однажды о том, как сильно любил кого-то так давно, словно это было в прошлой жизни. И Намджун цеплялся за эту историю год за годом, находя в ней причины того, кем Хосок был теперь. Причину того, почему Чон постоянно торчит в зале и истекает потом, превращаясь в одно целое с музыкой, бьющей из колонок; почему Чон отшучивается лишний раз, едва кто-то нащупывает кончиком мысков почву за чертой дозволения; почему Чон шумит и теряется в грохоте и смехе, пряча глаза. Намджун находит эту причину, так легко находит её, глубоко въевшуюся в Хосока, что от страха замирает сердце. Как ему? Зачем ему? Почему именно ему, этому светилу локальному, этому звёздному пути, пролитому молоком на ночном небе? Намджун не находит ответа, сколько бы не копался; сколько бы не смотрел ему в глаза – такие небесные, похожие на купол неба летней ночью – неожиданно тёмные и так ожидаемо глубокие и тоскливые, на самом деле. Ему проще молчать, думает Намджун. Примеряя себя на жизнь Хосока, Намджун понимает, что, возможно, поступил бы так же. Если бы любил кого-то так сильно (хотя уверен, что не смог бы настолько), то прятал бы себя внутри, надевая эту чудесную венецианскую маску невероятной красоты, чтобы за ней пылающий огонь не выбирался наружу. В нём столько огня, думает Намджну, глядя на Хосока с толикой зависти, с каплей сочувствия, с морем понимания и желания стать ему таким близким и родным, чтобы открыть перед ним створки души и говорить. Говорить, говорить, говорить – ни с кем в мире Намджуну не хочется так говорить, как с Хосоком. Но Хосок только смеётся громко. «Эй ты! Ноги! Шаг!», - и, заливаясь смехом, блеск в глазах зажигает тем самым пылающим огнём изнутри, от которого сам – сгорает. Но ведь светит. Светит другим.