Ангелы нас будут любить

Юнги спокоен. Юнги собран. Юнги за работой — почти божество. Ну, по крайней мере, для Чимина. Хранитель позволяет себе чуть задержаться, инспектируя сиднейский рейс. Он едва не забывает пробежаться по пассажирам, зачарованно глядя на небрежно растрёпанные локоны авиатора. Проверив остальные лайнеры, хранитель возвращается и вновь любуется пилотом. Это его личная сказка, волшебный сон. Юнги собран. Юнги спокоен. Отчего-то во время полёта бывают такие моменты, когда ему спокойнее всего. Когда он знает, что ничего плохого не случится. Грустные мысли в такие мгновения отступают, холодный обруч, который стиснул его сердце когда-то, растворяется. Обычно это случается несколько раз за полёт, сначала — на высоте перехода, когда он выставляет высотомер. Он ощущает вспышку радости, хотя и не каждый раз. Через пару минут эйфория исчезает, а потом возвращается ещё несколько раз за рейс. Но Юнги знает: если не появилось после взлёта, то уже не будет. Чуть встряхнув головой, чтобы отогнать странные мысли, Юнги проверяет показания приборов. Скоро посадка, надо собраться. Небо за стеклом — безумно красивое. И почему он не смотрит на него в другое время? Юнги видит небо только сквозь лобовое стекло, которое по привычке зовёт фонарём. Он любит небо больше всего на свете. Хотя раньше он любил… Перед началом посадки чувство покоя оставляет его. Так бывает, когда ты нежишься на солнце, но потом кто-то закрывает его собой и сразу становится прохладно. Здесь так же. Счастье растворяется, а Юнги обещает себе взять отпуск и уехать на море. Куда-нибудь, где никто не заслонит солнце. Впрочем, он обещает это себе после каждого полёта. Чимин ловит уплывающие мысли пилота и улыбается. Юнги и правда много работает. А потому Хранитель чувствует себя действительно счастливым, когда несколько месяцев спустя видит лётчика входящим в салон лайнера в качестве пассажира. Счастье это омрачается только тем, что Чимин сопровождает этот рейс не один. — Да ладно тебе, — Хосок щиплет хранителя за пухлую щёчку. — Сегодня только одна душа. Надеюсь, не сбежит. Волосы его черными чуть вьющимися прядями падают на глаза, а блестящие ремни прижимают свободную шёлковую рубашку к телу. Жнец морщит острый носик и игриво косится на Чимина: — Расскажи мне лучше про вашего новенького. Того милашку с красными волосами… — Иди мимо, Жнец, — фыркает Хранитель. — Пфф, какой же ты злой, красавчик. Одно что ангел, — Хосок наигранно дует губы и больно щёлкает Чимина по носу. Парень делает шаг в сторону и расправляет крылья. Уже прыгая к следующему борту, он бросает через плечо: — Без меня не забирай! — Не психуй, крошка, я знаю протокол, — отвечает Хосок в пустоту, неустанно следуя за лайнером по воздушной ленте. Чимин возвращается через полчаса, потом уходит снова. Душа освободится (Хранители предпочитают говорить именно так) только перед посадкой, но Жнец должен сопровождать её в течение последних часов жизни. Ни один слуга смерти не раскроет имени того, за кем пришёл, ни один ангел не попросит об этом. Но сегодня Чимин готов нарушить правила, ведь на борту, за которым следует Хосок, летит Юнги. Чимин очень внимательно проверяет всех — и членов экипажа, и пассажиров. Он мысленно касается сознания каждого, ловя настроение, обрывки эмоций. Никаких признаков агрессии, никому не должно стать плохо… Чья душа? Чья? Когда он доходит до Юнги, тот уже спит. Людских снов Хранители не видят, а потому Чимин просто улыбается, глядя на пилота. Он выглядит таким беззащитным с закрытыми глазами. Щёлк! Хосок даёт ангелу щелбан, ехидно ухмыляясь: — На кого засмотрелся, куколка? — Не твоё дело, — бурчит Чимин и, пользуясь излюбленным методом уйти от разговора, сбегает к следующему в его расписании самолёту. Переживая за Юнги, ангел слишком пристально на него смотрит. Поэтому он точно знает, когда всё идёт не так: когда один из пассажиров, который успел изрядно принять на грудь, встаёт и, шатаясь, идёт по проходу между кресел. Когда не удержавшись на ногах, он валится на девушку лет двадцати, утыкаясь носом в её грудь, а потом бесцеремонно начиная её лапать. Когда девушка визжит, а кофточка сползает, обнажая слишком много. В Юнги, видимо, работает профессиональная привычка решать конфликты. Он оттаскивает мужчину, помогая девушке прикрыться. Он не видит, как обиженный выпивоха достает нож-карточку. Он не видит… Зато видит Чимин. Он кидается вперёд, чтобы помочь, уберечь, он бросает ментальный сигнал — остановить замах, отвести руку. Тщетно. Хлёстким ударом по щеке Хосок останавливает его, злобно шипит: — Что ты творишь? Что. Ты. Нахрен. Творишь? И Чимин не знает, что ему сказать. Он как во сне видит, как тонкое лезвие вспарывает серую рубашку на боку его любимого пилота, как цвет ткани меняется на ярко-красный, как Юнги, скривившись, прижимает к боку руку, как пьяный мужчина отшатывается, оставляя оружие в боку лётчика. Кричат женщины, одна хватается за сердце, бортпроводницы кидаются по проходу — задержать злодея, успокоить разволновавшихся пассажиров. Юнги оседает, а девушка, которой он пытался помочь, просит помощи, обнимая его. Ангел мелко дрожит, когда Хосок, цыкнув и кинув на Хранителя предостерегающий взгляд, шагает в салон. Но выводит он вовсе не Юнги (Чимин выдыхает и сдерживает слёзы облегчения), а пожилую женщину, ту самую, которая схватилась за сердце. — Вот и всё, — ехидничает Хосок. — А ты боялся… — Иди с миром, — отзывается Чимин, едва сдерживаясь, чтобы не напугать душу, которой и так сейчас несладко. Жнец подмигивает ему и уводит женщину за собой, а ангел, позабыв об обязанностях, провожает самолёт. Ему очень хочется попросить взлётного проследить за Юнги, но он молчит. В груди растёт тоска.