Неравный брак

Подушка действительно нашлась, как и огромная кровать, что могла вместить в себя две Гермионы, раскинувшихся звездочками на ее матрасе. Спальня показалась королевской. Поверх балдахина красовался насыщенно-зеленый бархатный лоскут ткани, полупрозрачные тюлевые шторки отделяли кровать от остальной части комнаты. Комнаты огромной, больше, чем спальня девушки в родном доме в несколько раз. Старинные серебряные подсвечники стояли на каждой тумбе, в комнатке имелся и собственный камин, использовали который лишь для перемещения, напротив окна стояло глубокое старое кресло, а шкафы подпирали светло-зеленые, почти фисташковые стены с высокими белыми парапетами. Словно картинка с обложки скучного старинного романа об именитых домах. В подобном замке мог обитать сам Мерлин. Гриффиндорка не долго рассматривала комнату, отметив лишь, что герб Слизерина никто не снял с каминной полки. Львов в доме не было. Это – намек, упрек для нее? Не то случайно, не то в попытке уязвить, но кто-то ведь оставил его здесь, повесил намеренно. Впрочем, зная Малфоя, Гермиона готова была поклясться, что дело как раз в последнем. Она бы не удивилась, узнай, что Драко повесил его сам. Самым маггловским образом: собственными руками. День выдался тяжелым, тяжело было пережить ту поездку, тяжело было заставить себя подняться с постели и выйти в свет, зная, что ждет ее несколькими часами раньше, тяжело было осознать, что Малфой не спешит отвязаться от этого брака и не является ее союзником. Он хотел этого. Все ради детей? Маленьких белобрысеньких Малфоев, заполнивших это место. Переживания утомляли сильнее работы, и Гермиона, не удосужив себя переодеванием, легла в кровать. Солнце пряталось за облаками, но дневной свет все еще правил улицей. Снег блестел под ним, переливался, точно полудрагоценный камень, а Гермиона медленно погружалась в сон. Сиеста. Ей казалось, что она почти слышит крики замерзающих павлинов, чувствует запах обеда в столовой и слышит, как возятся за стенами домовики. Неужели теперь это и будет составлять ее жизнь? Сон до завтрака, проводы мужа на работу, бесцельная ходьба по дому, придирки к работе многочисленных слуг… Нет. Гриффиндорка знала, что страх и ненависть станут ее постоянными спутниками в этом красивом, но бездушном доме. В конце концов, Драко же не позволит ей заскучать. Она уже воображала себе их частые ссоры, его и ее измены, нелюбимых никем детей, которых в будущем загонят в ту же конюшню. Будущее не казалось ей радужным, как солнечные переливы на снежной корке, оно сочилось мраком и холодом. Губы сами собой сжались в тонкую нить. Если луч света не пробьется сквозь тьму, та никогда не растает. Глаза закрылись, и спасительный отдых накрыл ее, точно теплое одеяло. Гермионе снился Виктор Крам, снилось спасение, предложенное им, снились его большие, но ловкие руки. Тогда, три года назад, он не коснулся ее ни разу… Нет. Крам был джентельменом. Он много молчал, подолгу слушал ее рассказы, смотрел на нее с обожанием. Она покраснела, думая о том, что прошло так давно, будто в другой жизни. Той, где не было этого проклятого кольца. Гриффиндорка вдруг вспомнила, как ловец клал ладонь на ее талию в том неуклюжем подростковом танце, как он смущался, но старался держать лицо. Кажется, матушка до сих пор сохранила тот снимок, втайне гордясь тем, что ее дочь вызвала интерес у спортсмена такого уровня. Быть может, она одобрит и более тесный союз с ним? Вряд ли у Виктора имелись финансовые проблемы. Крамм мог бы обеспечить ее семью лучшей партией... Если отделаться от этого жениха, разумеется. Может, гриффиндорка даже сможет влюбиться в своего спасителя? Впрочем, к чему мечтать напрасно? Нутро подсказывало, что Драко не оставит ее просто так, Малфои не уходят с пустыми руками. Гермиона, сквозь дрему, вспоминала письмо, посланное ею в мольбе о помощи. Ответ должен был прийти со дня на день… Ох, как было бы хорошо покинуть Мэнор, едва получив его. В коридоре слышались шаги, дневной свет давно сменился нежными розовато-сиреневыми сумерками, но гриффиндорка не спешила открывать глаза. Чем дольше она пробудет в этой уединенной спальне, тем меньше придется видеть Малфоя-младшего. Не придется слушать колкости еще целых десять минут, не придется терпеть нападки. Однако, нежиться в объятьях неразобранной кровати весь вечер ей все же не посчастливилось, в громоздкую дверь, отделявшую спальню девушки от остального пространства, нетерпеливо постучали. Тук-тук-тук. – Кто там? – чуть раздраженно спросила Гермиона. – Это я, Бэтси, мисс, старшая горничная. Хозяйка распорядилась принести для вас горячий чай и ужин. – Войдите, Бэтси. Гриффиндорка тут же смягчилась. Она заставила себя подняться с кровати, разлепить глаза и взглянуть вглубь комнаты, словно что-то могло прятаться в этом пространстве. Оправив розовый шерстяной свитер, она отодвинула занавески балдахина. В вечернем свете спальня выглядела более зловещей, цвета вокруг нее темнели, и краешек закатного солнца делил пространство бескрайнего сада пополам. Солнце скрывалось за частью дома, и прощальные лучи его не могли поцеловать все пространство. Девушка заставила себя мягко спрыгнуть с кровати, а после подойти к двери. Служанка действительно внесла с собой поднос с чайником крепкого чая, несколько сэндвичей с копченой индейкой и мягким сыром с орешками, небольшую пиалу с джемом и несколько шоколадных конфет. Аппетит все не возвращался, но придется сделать вид, что она получит удовольствие от еды. – Миссис Малфой получила какие-то рекомендации, касательно меня? – спросила Гермиона, узнав, что джем сварен из роз, ее любимый. – Нет. Вашим рационом заведует молодой хозяин, мисс, – коротко ответила служанка, устанавливая поднос на столик. – Он лично отдал распоряжения кухарке и проследил, чтобы орешки не толкли, а резали. – М-м-м-м... Как романтично, – хмыкнула девушка. Драко. Гермиона невольно повела плечом, понимая, что слизеринец следил за ней на завтраке, обеде и ужине, смотрел, что именно она любит больше всего. Как долго он занимался слежкой? Вряд ли последние дни, ведь уже пару месяцев Гермиона питалась весьма скудно. Даже Гарри и Рон успели заметить. Друзья постоянно пытались подкинуть в ее тарелку кусок-другой. Пироги, вяленное мясо, печенье. Что угодно, лишь бы она попробовала. Гермиона поджала губы, и служанка замерла, сложив ладони на переднике. Обе молчали, одна – ожидая приказа, вторая – не понимая, что именно ей следует сказать. Как отпускать прислугу? Аппетита действительно не было, но нужно отдать Малфою должное – он угадал, нашел именно то, что нужно. Прозорливость жениха начинала ее раздражать. – Во сколько здесь подают ужин? – спросила девушка тихо. – Обычно к шести, мисс. Если, конечно, хозяева не распорядятся иначе. Значит, сейчас ужин уже прошел, гриффиндорка бросила взгляд на часы. Что же, она прожила здесь целый день, и, что удивительно, Гермиону даже не начало мутить от одного только вида чужого еще дома. Поместье все еще казалось сказкой, прекрасным, пусть и мрачным, замком. Осталось продержаться всего шесть дней, ведь так? Невеста осторожно кивнула женщине, и та присела в кротком реверансе, а после поспешила к двери, так и не поднимая взгляда. – Ох, мисс, простите, я кое-что забыла вам сообщить, – сказала она, останавливаясь у самой двери. – Что-то еще? – сперва ей показалось, что речь идет об угощении. – Забудьте окончательно. Ох, я не думаю, что справлюсь даже с этим, – отвечала Гермиона, снова разглядывая предложенную ей трапезу. – Нет, мисс, дело в другом. На ваше имя пришло письмо, его принесла сова пару часов назад, – поспешила ответить женщина. Родители бы не написали ей так рано, да и отец отправлял почту не с совой, а с филином Джеймсом, чей клюв много лет назад отлили из серебра. Старая птица потеряла его, воруя орешки из кормушки для диких птиц, силы его изнеженных косточек оказалось недостаточно для крепкой скорлупки. Джеймс был хорошей птицей, и всегда прилетал исключительно вовремя. Выходит, что ей уже ответил Виктор Крам? Больше никто написать не мог: Гарри и Рон обещали хранить молчание. Гермиона сама попросила подождать окончания каникул. Драко ни к чему видеть их сов. Подумав об этом, гриффиндорка покраснела, кровь прилила к бледному лицу. – О, вы принесли его? – спросила она, стараясь скрыть интерес в своем внезапно дрогнувшем голосе. – Нет, мисс, не принесла, простите. Молодой хозяин забрал его, чтобы передать лично утром. Он сказал, что вы можете зайти к нему в любой момент, две двери направо от вашей. Но… Сейчас. Наверное, уже поздно для визитов. Доброй ночи вам, мисс, – сказала она, покидая чужую обитель. Гриффиндорка вздрогнула, услышав. Служанка ушла, оставив ее наедине с внезапно проснувшимся беспокойством. Ее письмо, письмо, в котором Виктор должен предложить ей свою незамедлительную помощь, сейчас находится у того, от кого несчастная и просила его защиты? Гермиона сама не заметила, как в порыве беспокойства прокусила нижнюю губу, оставила на ней короткий краснеющий шрамик, ощутила во рту привкус железа. Боль и позволила ей взять себя в руки. Комнату медленно наполнял аромат чая, красного листового, без кофеина, чтобы хорошо уснуть… На травологии они проходили что-то подобное. Жаль только, что спать она не сможет, даже если ее зальют этим чертовым чаем, а кровать уложат ромашками. Драко наверняка уже открыл конверт, уже прочитал содержимое послания и потирает свои бледные ручонки в гневе. Или все же не успел? На это и приходилось рассчитывать, желая избежать громкого скандала. Скандала – вряд ли. Беды. Гермиона собрала в кулак последние силы, открыла старый потрепанный чемодан, сопровождавший ее в школу и обратно, и отыскала в нем длинное пижамное платье, доходящее ей до самой щиколотки. В темно-сером гардеробе с тремя широкими дверцами, как нельзя кстати, оказался и атласный халат. Насыщенная зеленая ткань блестела в ее руках, совершенно не подходила к цветотипу Гермионы, но сейчас это не имело никакого значения. Ей нужно было выглядеть непринужденно, словно девушка решила заглянуть к Малфою перед сном, за несколько минут до него. О, она обнаружит послание на прикроватной тумбе и незаметно умыкнет его, точно. Только Драко – совсем не дурак. Он точно знал, что Гермиона бы никогда в жизни не зашла в его спальню по собственной воле. Она еще никогда не заплетала косы так быстро, что пальцы путались друг в друге, врезались, ноготки оставляли на коже следы. Что, если она застанет Драко в непотребном виде, если он просто не откроет ей? Неважно. Она должна была попытаться спастись. Дверь ее спальни тихо скрипнула, Гермиона накинула на ноги домашние туфли и осторожно шла по коридору, оглядываясь назад, словно загнанный зверек. Не поймают ли ее действующие хозяева поместья? Девушке казалось, что она делает нечто постыдное, неприемлемое, что так поступать нельзя. Только не молодой леди. Лишь бы никто не остановил ее, не заметил здесь, во мраке подкравшейся ночи. Дверь, ведущую в спальню слизеринца, украшали тонкие черные вензеля. Она не принадлежала готическому стилю, отличалась, уходя ближе к порочному веку рококо с его пестрым шиком искусственного золота и гипсовых барельефов. В такую и стучать было страшно, но Гермиона заставила себя занести чуть подрагивающую руку. Костяшки пальцев тут же отозвались болью, дверь оказалась крепкой не только на вид. А Драко действительно ждал ее. Юноша открыл дверь движением палочки, и Гермиона чуть надула губы, встретив его сидящим в кресле напротив разожженного камина. Удивительно… Любовь к теплу не наблюдалась за ним раньше. Возможно, что огонь ему был нужен лишь для придания атмосферы. – Нам ведь все еще запрещено колдовать вне Хогвартса, – заметила она, не удержав порыва. – Даже во время каникул. – Я помню об этом. Расслабься, Грейнджер, на доме чары, скрывающие подобные шалости от Министерства, – улыбнулся слизеринец. – Присядь, – сказал он, жестом указывая в сторону соседнего кресла. Но ей все равно хотелось как можно скорее покинуть эту комнатку. Обиталище Драко походило на пещеру василиска, оставалось лишь залить ее водой. Не по наполнению, но по впечатлению, что оно производит. Несмотря на разведенный огонь, здесь царил пронизывающий душу холод, в воздухе едва заметно пахло сыростью. Черные цвета мешались с серыми металлическими, кое-где можно было узнать изумрудный и мшисто-зеленый, самые мрачные оттенки зеленого. Кровать Драко покоилась за непрозрачной ширмой в другом конце комнаты, к ней вело несколько ступенек. Едва ли жар камина мог достать до него во сне. – Спасибо, конечно, – кивнула гриффиндорка, замечая, что кресло, предложенное ей, было меньше того, в котором расположился Драко. Должно быть, они появились тут в разное время, возможно, что второе поставили как раз для нее. – Но я все равно пришла к тебе ненадолго. – Ты, что, уже намеревалась лечь спать? – спросил он, без стыда скользя взглядом по ее фигуре. – Рановато, как по мне, но дело только твое, – Малфой пожал плечами. – Зачем же ты тогда пришла? – Просто так, хотела пожелать тебе спокойной ночи, – краснея, ответила девушка. – Было бы невежливо не попрощаться перед сном. – О, правда? – выгнул бровь юноша, иронично улыбнувшись ей, Драко явно забавляли эти старания. – Мило, Грейнджер. Просто проявить вежливость к своему жениху? – Да. – Лгунья из тебя никудышная, – он закатил глаза. Гермиона инстинктивно прикрылась руками, плотнее запахивая халат, чувствуя, как пальцы скользят по ткани. Она опустила взгляд и нашла на полу сломанную печать из традиционно красного воска. На печати изображался золотой снитч, зажатый в чьей-то крепкой руке. Личный герб, заслуженный Виктором на спортивной арене. Драко вскрыл конверт и прочел ее письмо, следовало этого ожидать. – Присядь, – настойчивее произнес слизеринец, проследив за ее взглядом. – Мы просто поговорим, не бойся. – Ты правда считаешь, что это – нормальные отношения? – Холодно спросила девушка, следуя его совету, действительно устраиваясь в кресле. – Когда ты предупреждаешь меня о том, что сейчас-то тебя можно не бояться? – Да, вполне. Соответствуют твоим ожиданиям, правда? – с губ слизеринца слетел горький смешок. – Это – нормальное отношение к тому, кто пишет обо мне, как о жестокосердном монстре, и просит защиты у другого мужчины, – ответил ей Малфой. Возможно… Возможно, что она капельку переборщила в своем послании, но этого он знать не мог, не должен был. Если только Виктор не выражался излишне экспрессивно в своем ответе, а ведь болгарин мог позволить себе эту вольность. Или не мог? При личном общении он всегда оставался немногословным. Сердце подпрыгнуло в груди, и гриффиндорка вздрогнула. Неужели ее вдруг накрыл стыд? Девушка потупила взор, пальцы ее безотчетно теребили завязки халата. Гермиона ждала, пока Драко подберет слова. – «Мне так жаль, что это приключилось с тобой. Жаль, что холодные пальцы долга оплели твою тонкую шею и прижали к стене», – процитировал он чужое послание, изображая грубоватый голос спортсмена. – Как приторно, а? Или тебе просто нравится подобное, Грейнджер? – Где мое письмо? – спросила девушка тихо. Драко поднял руку, тонкий пергамент просвечивался на свету. Языки рыжего пламени поднимались в камине, и Малфой не отводил от них взгляда. Только сейчас гриффиндорка поняла, что Драко не смотрит на нее, взгляд его прикован к огню. Дрова потрескивали, искры поднимались вверх по дымоходу, и юноша следил за из танцем. Неужели он действительно расстроен произошедшим? – «И надо же, какая ирония, главный мучитель твой стал твоим же женихом», – продолжил он, наконец, переведя взгляд. – Мучитель, а? Какое интересное он выбрал словцо. Он или ты? – А разве это не так? – спросила девушка, чувствуя, что невольно морщит нос. – Ты доводил меня все эти годы, относился ко мне надменно, потому… – Да потому что я лучше тебя, Грейнджер, это же очевидно, – перебил ее Драко, выгибая бровь. Он вновь замолчал, и ярко-рыжий свет от огня отразился на бледном лице слизеринца. Гермиона видела: происходящее мучает его, несмотря на деланную веселость. Она словно задела что-то глубоко внутри него, тронула старую рану, заставила смутиться от сравнения с другим. Темное наслаждение волной прокатилось по ее телу, и гриффиндорка невольно сжала подлокотник кресла, впиваясь в него острыми ноготками. Сколько раз он неосторожно дергал самые отзывчивые струны ее души, задевал самые больные точки… Драко шутил о ее нарядах, перешитых из бабушкиным вещей, смеялся над ее волосами, над кругом общения. Он не упускал шанса, видел в этом смысл их общения. Кончено. Настал и ее черед приносить обиды. – Даже сейчас, – сказала она громче, чем планировала. – Сейчас, когда ты злишься на то, что я весьма обоснованно считаю тебя ублюдком, – это слово она заставила себя произнести, выплюнула к удивлению слизеринца. – Ты умудряешься обидеть меня вновь. – Может в этом весь я, – бросил Драко, не оборачиваясь к невесте. – Такой черствый порочный ублюдок, надо же. Не такой артистичный и известный, как великий Виктор Крам, так ждущий твоего ответа, конечно, но такой, какой есть, Грейнджер. Весь я. – Верно, Малфой. Весь ты, – эхом повторила собеседница. – Поэтому я и хочу оказаться от тебя подальше, – гриффиндорка поднялась с места. Ей хотелось вырвать письмо из его рук и бежать с ним прочь из этой спальни, чтобы запереться в своей и прочитать там. В уединении. Удивительно, но в душе невесты вдруг поселилась вина, вина надавила на ее сердце, заставив остановить дыхание. Гермионе казалось, что теперь у нее кружится голова. Чувства Драко Малфоя не должны были ее заботить, он сам виноват в том, что с ними произошло. – Жаль, что от меня не убежишь, а? Он улыбнулся, и пламя превратило его лицо в гримасу, маску, отражающую гедонистическое удовольствие, боль, страх и желание. Гермиона отшатнулась, и Драко скомкал бумагу в кулаке. Он бросил ее письмо в пламя камина, угли приняли его, огонь распростер жадные руки. Бумага превратилась в пепел за пару коротких секунд. Всего одно мгновение, промедление, стоившее ей слишком много. Чужие слова стали для нее загадкой, ответ на которую мог дать только он, бумага обратилась мелким пеплом, что под утро выгребет вездесущая горничная. Малфой продолжал улыбаться, точно сумасшедший, а гриффиндорка все не решалась подать голос. Она смотрела в огонь, и сама завороженная его танцем, представляла, как толкает туда слизеринца. – Иди к себе, у тебя завтра важный день, а мне еще предстоит отправить несколько писем, – сказал он громко, но девушка не сдвинулась с места, ноги ее точно вросли в пол. – Нет? Я не собираюсь выгонять тебя, если хочешь остаться со мной этой ночью... И лишь когда Малфой начал снимать одежду, Гермиона шмыгнула за дверь, продолжая кусать губы до крови, пробегая мимо растений, томящихся в посеребренных кадках, мимо картин и старых подсвечников у изумрудных стен. На секунду ей показалось, что от одного из горшков слышен приглушенный крик молодой мандрагоры.