Неравный брак

Гермионе часто случалось нервничать и раньше. Перед каждым экзаменом, каждой лабораторной работой, каждым тестом, что должен показать всем вокруг, чего она стоит. Школа часто выбивала из равновесия. О, нет, она всегда была готова к проверкам, но страх провалиться, показать слабость перед лицом общества – не мог покинуть ее. Да, волнений в жизни Гермионы хватало, но никогда прежде они не доводили гриффиндорку до нервной дрожи в руках, то странных цветных пятен перед глазами. Гермионе оставалось только смотреть, как трясутся ее ладони. Точно от холода, к которому никак не привыкнуть. А ведь здесь действительно было холодно, как на зимней улице. Когда утром она распорядилась горничной растопить камин в ее комнате, та сказала, что молодой хозяин запретил ей это делать. «Он просил передать, что если мисс станет холодно, она может прийти погреться к нему», – краснея, рассказала ей женщина. Похоже, что она не могла не подчиниться. Гермиона и сама почувствовала тогда, как жар объял ее щеки, но ничего не смогла ответить, смотря за тем, как уходит служанка. Если бы она разомкнула губы, не смогла бы сдержать крик, полный боли и отчаяния. – Посмотрим, что ты скажешь, Драко, когда я заболею и умру, – прошипела она, глядя в окно. Никого из представителей золотого семейства она не видела с тех самых пор, как Люциус Малфой объявил «радостную» новость за тем проклятым завтраком. Гермиона сказалась больной, отказавшись от обеда, ужина и утреннего похода за платьем. Леди Малфой расстроилась, что придется купить готовое, а не заказать на пошив, но откладывать бракосочетание все равно не желала. Она будто и сама хотела предложить поспешить, пока план побега не сформировался окончательно. И ни одна попытка строптивой невесты не могла выиграть хоть каплю лишнего времени. На новое послание Виктору и ответ от него же уйдет не меньше недели, да и здесь, в этом холодном неприветливом доме, ей не найти ни пергамента, ни свободной совы. Оставалось лишь смириться и ждать развода. Если она не могла сходить в магазин, магазин решено было вызвать на дом. Горничная, пришедшая в комнату утром, чтобы раскрыть окна и впустить дневной свет, сообщила об этом будто бы невзначай, на самом же деле – стесняясь правды и спешки собственных хозяев. Она никогда не скажет об этом вслух, но женщина жалела Гермиону, так отчаянно ярко показывающую свое отношение к предстоящему замужеству. Бэтси прослужила в этой семье больше двадцати лет и хорошо знала, что если Малфои хотят – они получают, несмотря на чужие желания. Эта семья не отступит, нет. – Сколько платьев они сюда привезли? – бесцветно, с легкой хрипотцой в голосе спросила гриффиндорка. – О, мисс, не так много, как могли бы. Около двадцати или тридцати моделей на выбор. Вы можете приступить к примерке сразу же после завтрака, – говорила горничная тихо, и чашка горячего чая звенела в ее руках, прыгая на блюдечке. – Я могу принести его прямо сюда. – Сегодня семья не собирается в зале? – спросила девушка в ответ. – Нет, мисс. Мистер и миссис Малфой вынуждены были покинуть дом до самого вечера, их ждут срочные дела. Сейчас здесь только вы и молодой хозяин. Что же… Хорошо, что он не заставляет ее спускаться, ведь правда? Гермиона попросила внести завтрак в ее комнату, и услужливая Бэтси подчинилась ее просьбе. Она покинула комнату гостьи, чтобы вернуться всего через несколько коротких минут, неся в руках старинный серебряный поднос, густо уставленный тарелками и пиалами. Девушка кивнула служанке и села в кресло, ближе к столику, на который и установили поднос, полный угощений. – Я, наверное, заставлю продавца платьев ждать, – смущаясь, заметила она. – Думаю, стоит сначала заняться примеркой… – Не беспокойтесь, мисс, вы займетесь этим одна, вам никто не помешает. Все платья как следует заколдованы, помощь вам не потребуется. Да... Да, это ей подходит. Никаких советов и комментариев, никакого давления. Прислуга вышла, оставив ее одну, и Гермиона принялась лениво жевать свой сэндвич. Черные маслины без косточки поблескивали своими гладкими боками, джем пах тертой с сахаром ежевикой, возвращал в ранние детские воспоминания. Аппетита у нее не было, но гриффиндорка хорошо понимала, что ей нужно есть, чтобы жить. И лучше заставить себя, если придется. Даже если Драко пытался заморозить ее насмерть, умирать не хотелось. Девушка не спешила, позволяла себе зябко ежиться в кресле, поджимать ноги ближе, продолжать упрямо жевать. Скоро ей предстоит выйти замуж, навсегда лишиться свободы воли, подчиняться чужому слову и желанию до конца своих дней. Нужно ценить каждый оставшийся момент. Закончив трапезу, она свесила ноги к полу, погрузив голые пальцы в высокий ворс темно-зеленого ковра. В глубине души гриффиндорка надеялась хоть немного простыть из-за окружившего ее холода, но хорошо понимала, что в действительности этому не суждено случиться. Малфои позаботятся о ее здоровье, она им слишком нужна, Нарцисса дала понять это. Впрочем, теперь, после ее слов, гриффиндорка не знала, кому нужна больше – подкошенной репутации Люциуса или больному эго его сыночка. Драко. При одной только мысли о нем, тело гостьи полнилось злобой. Эти чертовы глаза… Они снились ей каждую ночь: серые, как лезвие ножа. Закончив, она позвонила в колокольчик, и горничная вернулась, чтобы убрать оставшуюся посуду. Платья принесли уже спустя пару минут. Вереница одинаковых белых моделей, отличающихся лишь длиной или плотностью рукавов. Очевидно, что чопорные Малфои и не думали отступать от канонов, все предложенные Гермионе модели были исключительно белого цвета, отличаясь друг от друга лишь одним-двумя тонами. Все длинные, закрывающие самые щиколотки, будто миссис Малфой боялась, что три сантиметра открытой кожи дискредитируют их знатный род в глазах общественности. В чем, интересно, будет Драко? – Какое же мещанство, – шепнула гриффиндорка иронично, заметив, что если на платьях и были вставки металла, то обязательно из серебра, не золота или платины. – И что именно я должна выбрать? Конечно, она знала, что серебро – не экономия, только дань горячо любимому факультету, но уколоть ненавистное семейство хотелось особенно сильно. Гермиона одевалась лениво и нехотя, она никогда не относилась к тому типу девушек, что находят в подборе новых нарядов особенное удовольствие, видела лишь необходимость, не более. Сейчас же, зная, что ищет платье, в котором ее бренное тело вознесут к алтарю божества, покровительствовавшего замшелым устоям, девушка не рисковала спешить. То ей не нравились особенно сильно раздутые воланы рукавов, то пятиконечные вырезы, создававшие атмосферу прошлой эпохи, то кружева на весьма скромной груди. Каждый раз гриффиндорка находила, к чему придраться. Она уже начинала гадать, позволено ли ей попросить прислать новую партию платьев, но боялась, что это требование расценят как часть интереса к предстоящему торжеству. Будто ей хочется замуж за Драко. Самым удачным вариантом из тех четырех, что она уже успела померить, оказалось дивное платье цвета яичного белка. Юбка, как и у всех остальных, доходила до самых щиколоток, облегала стройные ноги, но позволяла делать нечастые широкие шаги. Вырез не открывал плечи, но острые косточки ключиц игриво выглядывали из-под него. Талию подчеркивал тонкий серебряный пояс, изображавший, конечно же, змею, кусающую собственный хвост. Уж не символ ли это страдания? Бесконечного и бессмысленного. Малфои не позволят ей хоть как-то намекнуть на ярко-красный факультет, ставший ей второй семьей, эту постыдную страничку жизни юной леди Малфой они будут скрывать всеми силами, тут не было никаких сомнений. В дверь не стучали прежде, чем она распахнулась перед вошедшим. Удивительно изящная, из темного букового дерева, она впустила в комнату его. Конечно же, Драко Малфоя, единственного представителя семьи, не занятого никакими делами. Слизеринец улыбнулся, его бледная ладонь прошлась по платиновым волосам, и без того безупречно уложенным назад. Юноша ухмыльнулся гриффиндорке. Гермиона не поворачивалась, наблюдая за Драко через зеркало. – Я ведь могла быть неодетой, – сказала она вместо приветствия. – Знаю, Грейнджер. Должен признаться, что на это и рассчитывал, – ответил ей слизеринец. Взгляд его серых глаз скользил по ее фигуре, и Гермиона видела, как бесстыдно тот задерживается на определенных частях ее тела. Тех, что хорошо подчеркивал именно этот фасон. «Мое. Или скоро станет таковым», – читалось в этих холодных серых глазах. Она сдержала порыв прикрыться, будто стыдясь себя, старалась отвлечься от мыслей о том, что чувствует себя голой перед ним и этим хищным взглядом. У всех мальчишек в этом возрасте сносит голову от желания? – Ты не должен видеть меня в свадебном платье до торжества, знаешь? Это – плохая примета. – Верно. О, прости, мы же не хотим, чтобы наш брак был плохим, – парировал он, закатывая глаза. – Я просто принес тебе подарок, Гермиона. Не мог ждать. – Тогда научись ожиданию к следующему разу. Казалось, что он заставляет себя произносить вслух ее имя, не фамилию, перешагивает через себя. Отвыкает? Ничего хорошего в этом нет. Гриффиндорка нахмурилась, наконец, решив повернуться к незваному гостю. Подарок. Интересно, о чем он. Лучшим подарком была бы отмена этой свадьбы, но вряд ли слизеринец готов подарить ей свободу. Да и под подарком Драко может иметь в виду что-то плохое, подарок для самого себя. – Только бы не белые розы, – сказала она тихо. – И в мыслях не было, – ответил Драко, сжимая в руках крошечный кусочек невесомых белых рюшек. – Ну разве не красота? – Это… Что это такое? Это – подвязка? – спросила девушка тихо, точно не веря своим глазам. – Серьезно? Он кивнул, но подтверждения и не требовалось, Гермиона видела собственными глазами: Малфой принес ей свадебную подвязку на тонкой белой резинке. Она не знала, что такое практикуется и на свадьбах представителей высшего общества, людей чуть более богатых и знатных, чем ее родственники. Драко заметил, как покраснели ее бледные щеки, теперь, когда загар не портил эту кожу, румянец был на ней особенно заметен. Гермиона прикрыла глаза, отступая на шаг назад, точно прячась от предложенного ей дара. Губы юноши исказила довольная улыбка. – Что случилось? Не нравится? – спросил он, изображая обиду. – Я так старался, Грейнджер, разве она не красива? Давай примерим ее, – подумать только, Драко снова явился сюда, чтобы поиздеваться. – Придурок, – шикнула девушка, снова отходя назад. – Ха, возможно. Привыкай к этому, – ответил слизеринец на выдохе. – Стой спокойно, Гермиона, я не сделаю тебе больно… Сейчас. Мы просто примерим ее. «Ты вообще никогда не сделаешь мне больно, потому что я не позволю такому уроду касаться меня», – подумала гриффиндорка. Только были ли у нее силы, чтобы воплотить эти мысли в жизнь? Она отступила, спиной натолкнувшись на низкую кушетку. Малфой продолжал наступать, будто хищник, загоняющий растерянную добычу в угол. Нет пути к отступлению, нет ни двери в шкафу, ни секретного хода в стене. В голове девушки невольно мелькнул вопрос: а действовал он так раньше, с другими своими пассиями? Пассиями. Как не хотелось относить себя к ним, стать одной из этой коллекции. Слизеринец улыбался, но в его серых холодных глазах мелькал огонек нетерпения. Игры забавляли его, но сейчас не хотелось ждать, хотелось лишь действовать, брать то, что ему положено. Жаль, что у Драко и Гермионы о статусе некоторых вещей были весьма разные представления. Например, Гермиона не считала себя вещью, которую он может трогать, когда ему этого захочется. – Не подходи, – процедила она. Только кого волновали ее желания и просьбы? Уж точно не Малфоя-младшего. Гриффиндорка упрямо шла в сторону, не желая подпускать Драко ближе. Он только ухмылялся, понимая, что в сковывающем движения платье ей все равно не уйти далеко. Глубоко в душе это знала и Гермиона, понимавшая, что отступать ей больше некуда. Она споткнулась, неосторожно упала на спину, и Малфой поспешил нависнуть над ней, лишь слегка согнувшись в спине. Ключицы впились в ковер. – Знаешь, Гермиона, боюсь, что я все же собственник, – заговорил он тихо. – И что я поддерживаю эту замечательную идею, – он опустил взгляд ниже. – Прятать твои ноги за длинными юбками. – Ты не можешь выбирать, что мне носить, а что… – Правда? Так уж не могу? – спросил он, прекрасно зная, как Грейнджер закончит фразу. – Хочешь посмотреть, как я буду выбирать, что ты будешь говорить гостям, что есть на завтрак, как проводить время? – Я могу превратить тебя в жабу, Драко. – И я буду квакать тебе каждую ночь, – рассмеялся он. Юноша опустился перед ней на корточки, и Гермиона не смела двинуться, продолжая следить за его движениями. Высокий ворс зеленого ковра оказался удивительно мягким на ощупь, он и смягчил ее падение, не позволив удариться так, чтобы оставить на теле след. Малфой не спрашивал, больно ли ей было падать. Он одним резким движением поймал гриффиндорку за лодыжку, чуть притянув ее к себе. Его кожа оказалась холодной, точно Малфой – рептилия, но не человек, не благородный волшебник. Почувствовав касание, Гермиона попыталась оттолкнуть юношу, ударив его ногой, но, к своему удивлению, обнаружила, что юбка ее платья стала уже, стянула ноги плотнее. Заметив ее беспокойство, Малфой улыбнулся. Он знал, знал об этом с самого начала, понимал, как все произойдет. Розовые щеки девушки стали бледнее, страх начал вытеснять гнев. – О, дорогая, ты меня боишься? Ну, это ничего… Это закономерно, да? – спросил слизеринец, наклоняясь вперед, ближе. – Я же – ужасное чудовище, а? Дракон, которому на съедение отдали прекрасную принцессу. – Драко, я… – Ты так писала Виктору Краму, не помнишь? «Перестань, я не хочу этого слушать», – хотела не сказать, но попросить Гермиона, но что-то мешало ей говорить в этот пугающий момент. Она чувствовала себя побежденной, сломленной перед ним. В его доме, в платье, что он ей принес, в его власти. Гриффиндорка понимала, что сейчас Драко действительно может сделать с ней что угодно, и никто не остановит его, даже если она закричит особенно жалостно. Горничная будет вынуждена сделать вид, что не слышит. – Я не хочу подводить тебя и выставлять лгуньей, – изображая беспокойство, произнес он, и пальцы юноши заскользили вверх по ее ноге. – Я… Я… Но были ли оправдания? Она все еще не могла говорить внятно, не знала, как собрать воедино мысли, занявшие голову. Его близость причиняла почти физическую боль, осознание собственной слабости собирало у горла ком, мешавший дышать и мыслить. Все силы уходили на удержание слез, она не должна при нем плакать, нет. – Я, как самый ужасный жених на свете, ведь просто обязан превратить твою жизнь в ад, – шепнул он, наклонившись к ее губам. – Разве изнасиловать тебя сейчас – не хорошее начало отношений с настоящим монстром, а? Очень, – он подбирал слова, продолжая тянуть губы в улыбке. – Очень чудовищно, правда? «Изнасиловать», – эхом раздалось в голове гостьи, громкое слово заставило ее невольно дернуться в сторону, точно это могло спасти от его жадных холодных рук. Драко, делая вид, что не замечает ее смятения, продолжал вести ладонь все выше и выше. Хватка ткани слабела, но Гермиона понимала, что не может двинуть ногой, словно заколдованная, на самом же деле – испуганная столь сильно. Малфой не останавливался, пальцы его сжимали ее ногу теперь под коленкой, и гриффиндорка дернулась лишь тогда, когда почувствовала легкую щекотку. – Прекрати это, – произнесла она тихо. – Но что, если я не хочу прекращать, Гермиона? – спросил он, аккуратно вдевая ее ногу в подвязку, натягивая ткань выше и выше. – Я не должна была говорить о тебе так, – оправдывалась она, поджимая губы. – Мне очень жаль. – Конечно, не должна была, – Драко продолжал натягивать подвязку, минуя ее острую коленку, двигаясь вверх, к бедру. – Особенно другому мужчине, Грейнджер. Ты сделала мне так больно, что я плакал всю ночь. – Вот бы посмотреть. Улыбка заняла его красивые тонкие губы. Она закусила губу, чувствуя, что рука юноши остановилась. Стыд, страх, смятение… К ним примешалось легкое чувство вины, легкое, почти ничего не значащее. Что-то подсказывало гриффиндорке: ты не должна была говорить о нем так, он действительно обижен, другая же часть уверяла, что Малфой заслужил это. Разве не он дразнил ее семь лет подряд, разве не он заставлял чувствовать себя жалкой и никчемной, не он ли отравлял все ее существование? Драко остановился, оставил подвязку на ее теплой коже и встал. Его тень нависла над гриффиндоркой, высокая юношеская фигура купалась в лучах света, и смотреть на него приходилось сквозь боль в глазах. Он молчал, молчала и Гермиона, драгоценные камни на расшитых свадебных платьях поблескивали на этом свету. Блики прыгали по стенам, даруя комнате хоть каплю тепла. Мгновение длилось слишком долго, и Гермиона готова была поклясться, что его холодные руки оставили на ее коже ожог, след, который не пройдет еще долгие-долгие месяцы. Она чувствовала тонкие пальцы, чувствовала, как те сжимаются, как давят, как приносят ей боль. Еще немного, совсем капля времени – и они переместятся на ее тонкую шею, в одно мгновение переломив ее пополам. – Знаешь, Грейнджер, – начал он тихо, убирая руки за спину. – Мне даже нравится, что ты меня так боишься, – Драко улыбнулся, словно сумасшедший, но Гермиона уговаривала себя думать, что так свет лег на его лицо. – Но я волнуюсь о том, что в долгосрочной перспективе это может принести нам проблемы. Он замолчал, точно дав ей время для ответа, но у гриффиндорки не нашлось для него слов. О чем она должна была сказать, о чем спросить, что озвучить? Пыльцы вцепились в ворс ковра. «Я чувствую себя использованной и не хочу, чтобы ты когда-либо касался меня снова»? Она понимала, что сейчас лучше придержать язык. – Просто делай так, как я прошу тебя, и все будет хорошо. Ясно? – Ясно, Драко, – неожиданно хрипло ответила она. – Моя умничка, – похвалил ее Драко, будто собаку. – Из тебя выйдет замечательная жена, – бросил он, разворачиваясь к двери. – И ты права, я не должен видеть тебя в свадебном платье, просто… Ох, я так соскучился, что не смог удержаться. На какое-то время мне хватит, но потом я снова к тебе приду. Буковая дверь захлопнулась, и комната погрузилась в тишину так быстро, что уши гриффиндорки заложило от резкого перехода. Сердце пыталось пробить ребра и выбраться из ее груди.