Неравный брак

Его матери следовало отдать должное: миссис Малфой звала Гермиону на подготовку к свадьбе. Без издевок, для принятия реальных решений. Планирование списка приглашенных, их рассадки, подаваемых на вечере блюд, музыки и увеселений – дело тяжкое. Все нужно сделать быстро, слишком быстро, потому лимит приглашенных резко достиг пятидесяти человек. Весьма скромно по меркам аристократического общества магической Британии, но Драко пожелал спешить, а не рисоваться перед соседями. – Свадьба бывает лишь раз в жизни, милый, – напоминала Нарцисса. Но это уж как повезет. Гриффиндорка ожидаемо отказалась участвовать. Происходящее было ей противно, и с каждым следующим часом надежда избежать свадьбы покидала ее все стремительнее, все быстрее. Не за что было зацепиться, нечего предпринять теперь. Гермиона не смогла даже рассказать о произошедшем ни Гарри, ни Джинни, ни Рону: Малфой младший лишил ее личной почтовой совы. Сейчас он сказал, что та понадобится для рассылки приглашений и поручений для поваров и швеи, но после свадьбы он уже сможет открыто заявить, что его супруге общение с прежними друзьями не положено. Должно быть, в этом и состоял весь его план. Гермиона засыпала, думая об этом. О том, как Малфой, ненавидящий ее каждой частичкой своей черной души, как он заставит ее пожалеть о том, что вообще родилась на свет, как он превратит ее существование в ад, в настоящую пытку, как заставит несчастную гриффиндорку жить по его правилам. Тем, что, несомненно, ущемят ее права. – Могу я, – она кашлянула, запнувшись. – Могу я попросить у вас что-то от волнения, миссис Малфой? – спросила Гермиона за день до церемонии, встретив спешащую Нарциссу в коридоре. – Я чувствую себя нехорошо. – Для юной невесты перед бракосочетанием это вполне естественно, милая, – отвечала женщина со сдержанной улыбкой. – Я бы советовала настой ромашки для успокоения и базилика, чтобы не потерять тонус окончательно. Да, пожалуй, так и поручу горничной. Жди. – Спасибо, – отвечала девушка, присаживаясь на диван в гостиной. Нарцисса действительно пыталась помочь. Драко же учтиво игнорировал невесту все эти дни. Они виделись лишь за обедом и ужином, завтракать гриффиндорке позволяли в собственной комнате, чем гостья и пользовалась. Миссис Малфой уверила всех в том, что невесте нужно время на сборы, нужно следить, чтобы не отекало после сна лицо, чтобы в важнейший день своей жизни не выглядеть неухоженной. Гриффиндорке начинало казаться, что в этом холодном старом доме у нее нашлась союзница. Хоть одна. Только это неправда. Миссис Малфой всегда ставила в приоритет свои цели и цели своей немногочисленной семьи. Даже считая Гермиону подходящей партией своему сыну, милой девочкой, достойной внимания, она бы никогда не помогла ей в ущерб себе, Люциусу или Драко. Может училась она и на Слизерине, в груди Нарциссы билось сердце львицы. Если бы Малфой-младший хотел, чтобы до алтаря его невеста шла голой, Нарцисса вряд ли заступилась бы, исходя из интересов гриффиндорки остаться в одежде. Она апеллировала бы лишь позором для семьи, не больше того. О чувствах невестки речи не шло. Главное – это их светлое имя. Этот день наступил, он подкрался слишком быстро, и Гермиона не успела понять, как освежающая кожу маска оказалась на ее лице с самого утра. «Никакого кофе сегодня, он задерживает воду», – сказала ей не то одна из горничных, не то сама миссис Малфой, зашедшая утром до примерки платья. Оставалось только повиноваться чужой воле. К этому пора привыкать. – Бесподобно, – улыбнулась Нарцисса, когда гриффиндорка предстала перед ней в ослепительно-белом платье русалочьего кроя с открытыми плечами. – И, кажется, по последней моде, да? Боюсь, что не слежу за тем, что предпочитает носить современная молодежь. – Похоже, – пожала плечами невеста. Гермиона – тоже не знала, потому она не могла подтвердить или опровергнуть высказанное предположение. Она почти не смотрела на себя в зеркало, лишь однажды удивилась тому, как легко помощница разгладила ее обычно непослушные кудрявые волосы. Тонкий слой зеленовато-серой мази заставил их распрямиться, укрыть спину аккуратной каштановой волной. Лишь несколько прядей убрали от ее лица назад, чтобы заколоть серебряной заколкой, непременно изображающей змею, кусающую собственный хвост. Символ начинал раздражать. – Тебе нравится? – спросила не то Нарцисса, не то горничная, гриффиндорка не могла и не хотела различить. – Я могу дышать, – ответила девушка, держась за живот. – Боюсь, что корсет будет слишком тугим, – говорила она, избегая прямых ответов. – С твоей фигурой подобного можно не бояться, – заметила Нарцисса, мягко положив ладони на ее плечи. – Тебе так идет бледность… Мы оставим тебя на часок, соберись с силами, повтори клятву без посторонних ушей. Ох, эта бледность, – улыбнулась женщина, уходя. Но Гермиона знала, что причиной ее бледности был страх, ужас, сковавший губы, и то не могло быть красивым в нормальном обществе, ценящем своих членов. Бледность – спутник болезни. Нарцисса ушла, ушла горничная, все покинули ее, оставив в гордом одиночестве. Родной матушке не позволили снаряжать дочь к алтарю, и что-то подсказывало гриффиндорке, что та и не рвалась после всего, что сделала с нею. Будут ли они общаться в будущем? Как вообще смотреть ей в глаза теперь? Гермиона не могла взглянуть и в свои собственные, подведенные черным карандашом сверху, белым – по линии внутреннего века. До чего омерзительный, до чего фальшивый день. Она представила чужие улыбки, мучительно долгий подход к алтарю, кроткое хриплое «согласна», срывающееся с дрожащих губ. Гриффиндорка пообещала себе каждый следующий год, в годовщину этого события, выпивать по бокалу вина за свое упущенное счастье. – Вот и все, – скривилась она. Девушка поднялась, когда в дверь постучали. Условный сигнал, зов к бою. Все слуги в доме были заняты, накрывали стол в гостиной, Гермионе же полагалось оказаться в церкви сейчас. Старинный обычай, клятвы в любви и верности всегда приносились именно там, даже если маггловский Бог был им чуждым. Какая глупость, верно? Она никогда не полюбит Малфоя, даже если поклянется собственной жизнью или жизнью матери. Гермиона не кричала через всю комнату нервное: «войдите». Она сама подошла к двери, чтобы дернуть чертову ручку. В церковь она должна была отправиться с Люциусом вместе, тот передал бы ее руку мистеру Грейнджеру, чтобы отец смог отвести свою единственную дочь к алтарю и подарить Малфою окончательно, как приз, так им желанный. Чем быстрее со всем покончить, тем лучше, меньше придется лить слез. Низкие, но тонкие и неудобные каблуки цокали по полу, и Гермиона открыла дверь медленно, будто заставляя себя сделать это. – Здравствуй, – улыбнулся ее гость. Но девушка не смогла ответить так скоро. Прижав ладонь ко рту, она отступила назад, шла до тех пор, пока спиной не уперлась в белоснежный комод позади себя. Содержимое его ящичков глухо звякнуло, нарушая хрупкий порядок, и гриффиндорка позволила себе выдохнуть, взглянуть на пришедшего вновь, чтобы плотно сжать губы и молчать. В классическом черном костюме, высокий, плечистый, пришедший на ее скорую свадьбу, перед девушкой предстал Теодор Нотт. Кто вообще прислал ему приглашение? Неужели Драко хотел видеть это лицо в момент своего триумфа, в тот самый миг, когда получит желаемое и возьмет ее в жены? Возможно, его черная душа жаждала зрелища, ему нужно было видеть, как разбиваются чужие мечты и надежды, как умирают последние искры радости в двух парах глаз. Лишь ее очей было мало, правда? – Не хотела меня видеть? Прости, я не хотел тебя смутить, – будто сожалея, выгнул бровь юноша. – Как ты пробрался сюда? – Не поздороваешься как следует? – удивился гость, но тут же улыбнулся. – Ничего, у тебя просто очень нервный день, я понимаю. Прости, что явился без приглашения. – Я так и подумала, что тебя не приглашали. – А выбор гостей не в твоей власти? – удивился Теодор. Гриффиндорка продолжала смотреть перед собой, чувствуя, что сердце ее начало биться все чаще. Она не надеялась увидеть Теодора вновь скорее, чем через полгода или даже год, если в учебе ей будет отказано. Драко, разумеется, придется выводить ее в свет, но если молодожены проведут наедине друг с другом год, никто не сможет возразить их общей воле. Разве что непослушанию жены аристократы могут возмутиться, тирании мужа – никогда. – Что ты вообще здесь делаешь? – спросила она тихо, запирая дверь с громким хлопком, отражающимся о стены коридора. Будто они – преступники, будто воплощают в жизнь сговор против английского короля, будто планируют недобрые дела, и никто не должен их видеть. – Все кончено, Тео, я выхожу замуж… – Просто хотел увидеть тебя, – ответил слизеринец так же тихо. – Гермиона, я… Я слышал о твоем письме Краму. Гермиона закусила губу, узнав об этом. Сейчас, после случившегося, гриффиндорке оставалось лишь ругать себя за поспешность, за глупость, за то, что решилась на эту авантюру. Если слух дошел до самого Теодора Нотта, что никогда не был сплетником, можно говорить точно: о произошедшем знает весь высший свет. Гермиона представила вдруг, что Виктор мог воспользоваться масштабом собственной личности и обратиться за помощью к журналистам. Губы девушки задрожали, обида вспыхнула в ее груди. Она никогда не хотела навлечь на Драко и его семейку такой позор… Даже несмотря на то, что ненавидела его каждой клеточкой души. – Ох, Мерлин. Все знают? – спросила девушка, прикрывая рот ладонью. – Думаю, что так, – почти виновато ответил ей Нотт. – Но тебе не стоит стыдиться этого. Мы все знаем, как Драко… Каким он может быть. Твоей вины нет в том, что ты пыталась разорвать эту помолвку всеми доступными тебе способами. Нет, в этом она не сомневалась. Гермиона знала, что в этой истории она была только жертвой несправедливости, пытающейся выбраться из капкана, отгрызая собственную ногу, и чувство вины за свою попытку не грызло ее. Может, лишь немного? И все же опозорить Малфоя столь сильно ей не хотелось. Прежде всего – именно из-за того, что факт этот скажется на его к ней отношении. – А Драко все еще хочет на тебе жениться. Забавно, – заметил Нотт, отводя взгляд. – Полагаю, ему за радость получить надо мной полный контроль и растоптать окончательно. В глубине души я надеюсь, что мы сразу же разведемся, сразу, как он докажет, что может получить желаемое. – Или он влюблен в тебя без памяти и никуда не отпустит, – пошутил Нотт, и его улыбка озарила комнату. – Боюсь, что развод для Малфоя подобен концу рода. – Времена меняются, разводов все больше. Улыбка гриффиндорки оказалась грустной, вымученной. Драко Малфой не способен ни дарить любовь, ни чувствовать ее в своем сердце. Гермионе казалось, что у него и животного домашнего никогда не было, не было тяги заботиться о ком-то и дарить свое драгоценное время. Мог бы завести змею, ей бы понравилось это поместье. Куда больше, чем будущей жене. Девушка невольно вспомнила кота, оставленного в замке под присмотром домашних эльфов. Интересно, после долгих жалостливых уговоров ей позволят забрать его или Живоглот отправится жить к родителям? Расставание дастся ей нелегко. – Ты выглядишь болезненно, – осторожно заметил Нотт. – Удивительно, – выдохнула невеста, невольно проводя пальцами по необычайно белому запястью. – Зачем ты пришел? – Я надеялся, что смогу помочь тебе. – Хах, – усмехнулась девушка, опустив глаза к полу, чувствуя, что губы начинают дрожать. – Ты не можешь помочь мне, Тео. Кажется, что никто уже не может. Родители, разве что, могли бы отменить эту свадьбу… Только им, очевидно, нет дела до моих желаний и страхов. Они хотят денег. – Мы можем бежать прямо сейчас, – развел руками слизеринец. – Вдвоем, Гермиона. Ты можешь доверять мне, Гермиона. – Сбежать? – она выгнула бровь. – Со мной, – напомнил юноша. – Какая очаровательная глупость. Девушка вновь заставила себя улыбнуться, выпрямить спину. Холод на улице пробирался в комнату все настойчивее, Гермиона чувствовала, как ветер задувает в щель меж створками окна. Распахнуть дверь – и получится сквозняк, что вытравит все тепло в коридор, кубарем спустит его с лестницы, прогоняя до самых дверей. Нервная дрожь захватила конечности невесты. Предложение Теодора могло показаться заманчивым. Бежать от всего на свете, от родителей, от долга, от их жестокосердных слов и стремлений. «Они предали тебя, почему ты не можешь предать их в ответ? Это – вселенская справедливость», – спрашивал страх в тишине комнаты. Гермиона не находила ответа, только знала, что не может бежать вот так, прямо перед алтарем, опозорив обедневшую семью еще сильнее, вбивая в их общий гроб свой последний гвоздь и обрекая на медленную смерть в голодном забвении. Глухой смешок сорвался с ее тонких губ. Пожалуй, жалеть их сейчас – глупо. Родителей ждет их счастливый конец, Гермиону – преодоление. Гриффиндорка отвернулась, заставляя себя остановиться у окна, смотреть в бесконечную даль сада семейства Малфоев. Придет день, и она почувствует себя хозяйкой этого поместья, придет день, и ей придется решать, кого из павлинов пора выпустить, кого – усыпить, отправив в бесконечные сады Рая, придет день, и она забудет об этом мгновении. О том, как боялась выйти из комнаты. Гермионе нелегко дались эти слова, и все же, губы не дрогнули, гордость взяла свое. – Мне жаль, Тео, но последнее слово уже сказано. Ничего не изменить, мне придется выйти за него замуж. Ты не можешь помочь. – И ты правда выйдешь за Малфоя? – Он собирается помочь моим родителям, – Гермиона поджала губы. – Как хорошо, что ты помнишь об этом. Голос одного слизеринца сменился голосом другого. На этот раз гордость подвела, и Гермиона порывисто развернулась назад, желая скорее подтвердить или опровергнуть свое предположение. Это – не Тео, ведь верно? Ее осунувшееся лицо, казалось, стало еще бледнее, в карих глазах блестел страх, страх особенно острый, точно наконечник стрелы. Глаза Драко Малфоя, стоявшего напротив нее, блестели иначе. Холодные, стальные, жестокие, как и он сам, они излучали удовольствие. – Я так рад твоим словам, что сердце выпрыгивает из груди, Грейнджер, – произнес Драко, и тут же, будто в доказательство своих слов, приложил к груди руку. – Ты даже заслужила поцелуй. Он двинулся к девушке, осторожно, разведя руки в стороны, точно успокаивая беспокойную лошадку. Последние черные волоски в его прическе вновь приобрели привычный платиновый цвет, действие оборотного зелья закончилось, и Драко ухмыльнулся особенно довольно, чувствуя свой триумф. Время шло, в дверь больше не стучали, и гриффиндорка спиной чувствовала холод, исходящий от стекла. Слезы подступили к глазам. Психопат...