Неравный брак

Чтобы пережить то мгновение, принять собственную беспомощность, двигаться дальше, следует отпустить. Собрать в кулак волю и позволить себе забыться. Прошлое может превратиться в петлю, что будет душить тебя еще долгие годы, а может остаться в прошлом. Гермиона знала об этом. Она судорожно пыталась выдумать возможность, предлог, способный сгладить произошедшее в ее памяти. Можно ли было назвать это перерождением? Смена имени, смена дома, смена положения. Она сама стала другой? Гермиона взглянула на собственные руки: те же пальцы, те же ладони, те же ногти, погрызенные от нервов. Рассветные солнечные лучики скользили по белому потолку, пробираясь сквозь тюлевые шторы, за окном тонкой свирелью пела ранняя малиновка. Зимой? Возможно, Гермиона еще не до конца проснулась, только и всего. И теперь ей мерещится лето... Только и всего. Гриффиндорка плотно сжимала губы, смотря за тем, как солнце смеется над ней. Будь оно милосерднее, не посмело бы озарить своим чуть теплым светом комнату, ставшую ей тюрьмой. Темнота казалась милее. Камин никто не топил, слуги не заходили сюда с прошлого утра, Драко, наверняка, отдал им это распоряжение. Холод почти заставил гриффиндорку прижаться к мужу в поисках крупицы тепла, но гордость победила дискомфорт. Птица за окном замолчала, благоговейная тишина повисла в пространстве, заполняя собой все свободное место. Он спал рядом с ней. Во сне Драко мелко дрожал, бубнил что-то невнятное, изредка улыбался. Ему явно снилось что-то хорошее. Когда же Гермиона закрывала глаза, за плотно сомкнутыми веками она видела лишь пугающий образ слизеринца, лежавшего подле нее. Меж ног все еще саднило, он не был нежен прошлой ночью, не будет нежен и впредь. Лучше не ждать лучшего. Думая об этом, Гермиона кусала губы, будто награждая себя новой болью, готовя к предстоящей жизни. Рассвет давно занял чистые голубые небеса, светило набралось силы. Зимой это случается поздно, и даже не видя часов, Гриффиндорка знала, что утро теперь медленно перетекает в день, осталось совсем немного. Никто не стучался, не будил их, не звал к столу. Молодоженам выделили это мгновение, надеясь, видимо, что Драко и Гермиона уладят все свои дела. Нарцисса и Люциус тоже когда-то были молодыми, они понимали, чем полнилась эта ночь. – Здравствуй, – произнес он хрипло. – Ты всю ночь плакала, – заметил Драко тихо, будто ставя этот неприятный факт ей в укор. Гермиона и не заметила, как он проснулся. Дыхание слизеринца оставалось ровным и тихим всю ночь, своими сильными, липкими от испарины руками он прижимал Гермиону к собственной груди, не позволяя той шевельнуться. Ей и хотелось вырваться, отползти дальше, но, двигаясь, она боялась его разбудить. Потерять еще пару мгновений тишины и спокойствия. Малфой и без того украл у нее слишком много. Хватка его ослабла, Драко отпустил гриффиндорку теперь, но Гермиона не двинулась с места, продолжая смотреть в потолок. – Советую отказаться от этой пагубной привычки: плакать ночами, – говорил он тихо, сонно, будто не отчитывая ее и не предупреждая. – Если не хочешь, чтобы я плакала – просто не трогай меня, – ответила девушка севшим голосом. Драко смолчал. Гермиона не могла видеть, каким вымученным взглядом он одарил ее сейчас, в столь неудобное мгновение. Словно жертвой был он. Она не повернулась, когда юноша покинул кровать. Матрас звонко скрипнул, и девушка зажмурилась, чувствуя, что Малфой склонился над ней, повернутой набок. Он стоял так не меньше минуты, в тишине наблюдая за тем, как дрожат плотно сомкнутые веки девушки, как вся она мелко дрожит, предвкушая его новую близость. – Я не такое уж и чудовище, – шепнул он удивительно тихо, почти нежно касаясь губами ее уха. – Я мог бы доказать это тебе, если… – Не трогай меня, – отчеканила девушка. – Отлично, – шепнул он раздраженно. Тело хорошо помнило прошлую ночь, но Гермиона не могла сопротивляться голосу протестующей внутри нее гордости. Она не желала слышать Драко, видеть, чувствовать рядом его присутствие, как бы он ни клялся в том, что не обидит ее снова и не причинит ей вреда, если соблюдать все его условия. Обещать можно многое. Гермиона слишком долго знала его, знала и слишком хорошо, чтобы верить. Слово Драко Малфоя стоит еще меньше, чем его доброе имя. «Не такое уж и чудовище», – эхом раздалось в голове. Хотелось рассмеяться ему в лицо. Следует сказать ему «спасибо» за то, что он – не такой ублюдок, каким мог бы быть? Гриффиндорка только фыркнула, но тут же плотнее сжала губы. На этот раз лучше промолчать. Пусть думает что захочет. Драко почти осторожно поднял ее на руки, и пальцы его оказались холодными и липкими, касания их будто оставляли на коже незримый стягивающий след. Однажды в школе он нес так на руках Панси. Гермиона видела, как слизеринка хохотала, как пыталась привлечь к себе максимальное внимание. Особенно сестер ГринГрасс. Выражение лица Драко отчего-то в памяти не запечатлелось. – Нам нужно принять душ, – сказал он, пока Гермиона не успела озвучить свой тихий внутренний протест. И действительно... Нужно. Смыть с себя его запах, его касания, прошлый день – это ведь будет лучше, чем жалеть себя, лежа в кровати. Может, немного теплой воды поможет ей поскорее забыться? Надежда согрела, почти заставив Гермиону растянуть тонкие губы в блаженной улыбке. Хоть что-то хорошее за последние дни. Она не вырвалась из стальной хватки новоявленного супруга. Сил для сопротивления у несчастной жены почти не было, переживания истощили их запас. Пусть муж позаботится об этом. Драко не пытался поцеловать ее или погладить, просто нес, открыв светлеющую в проеме дверь своей тяжелой ногой. Каждый стук эхом пролетал в разуме Гермионы, заставляя ту внутренне содрогаться. Громкие звуки начали раздражать. Кафель блестел чистотой под ногами Малфоя, и Гермионе показалось, что меж его плитами даже не видно швов, словно пол составлял единую поверхность. Может вокруг этой плиты и возвели Малфой Мэнор? Было бы интересно почитать его историю, узнать, кому в голову пришло завести здесь павлинов. Слизеринец опустил девушку в ванну удивительно осторожно. Холодная поверхность искусственного камня обожгла ее кожу, но гриффиндорка не издала ни звука, желая скрыть дискомфорт. Ей не хотелось, чтобы Драко принялся строить из себя героя и утешать несчастную супругу даже несколько коротких секунд, строя из себя «не такого уж и монстра». Хватит с нее оправданий. – Полагаю, ты любишь погорячее, – заметил Малфой, настраивал температуру воды. – Что? С чего ты вообще это взял? – спросила девушка, чувствуя лишь усталость и раздражение от его навязчивости. – Со вчерашней ночи, конечно же, – смешком отозвался слизеринец. – Шучу, расслабься. Помню, как зашел к тебе в ванну. – Да. Как настоящий джентльмен. Поразительно, что он вообще находит в этом повод для шуток. Гермиона опустилась ниже, словно стыдясь своей и его наготы. Гриффиндорка молча потянула к лицу ноги, забившись в дальний угол все еще холодной после долгой ночи ванны. Она невольно обняла собственные колени, сдерживая острое желание мерно раскачиваться из стороны в сторону. Как сумасшедшая в своей мягкой палате. Драко, должно быть, это зрелище не обрадовало. Его холодная, черная душа не возликовала, получив наглядное подтверждение испытываемого гордой гриффиндоркой страха, губы не растянулись в победной улыбке, нет. Малфой замер, решая, следует ли ему подойти и успокоить несчастную или лучше дать ей время, чтобы справиться с этим чувством самой. В конце концов, он всегда говорил, что Гермиона слишком гордая и заносчивая, жалость вряд ли придется ей по вкусу. Вода журчала на удивление громко, слизеринец заткнул слив малахитовой пробкой, и теплая, почти горячая, она медленно наполняла купель. Темные мраморные стены покрывались влажным паром, вода капельками стекла по ним, рискуя оставить после себя длинные мутные следы на гладкой поверхности камня. Похоже, что у горничных здесь всегда много работы. – Сегодня так... Так солнечно, – тихо заметил Драко, пытаясь увлечь гриффиндорку нелепой беседой, темы для которой он не нашел. – Отличная погода для зимы, не находишь? Мы могли бы прогуляться до обеда. Будто ей сейчас захочется говорить, будто ей захочется слышать и планировать день с ним вместе. Пока вода наполняла ванну, Малфой заметил на бедрах жены следы его внимания – кровь, запекшуюся еще вчера. Не слишком много, но достаточно, чтобы не усомниться в ее чести. Он не испытал гордости, только отвел взгляд, игнорируя собственную несдержанность. Нет, он не стыдился, отчаянно уверяя себя в том, что девчонка сама в этом виновата. Если бы она не сопротивлялась, все могло пройти хорошо. – Знаешь, – начал Малфой со смешком. – Я не вполне понима... – Я хочу домой, Драко, – почти проскулила Гермиона, не слушая. У нее тоскливо потянуло где-то в груди, глубоко под бледной теперь кожей. Там, где под смыкающейся треугольной аркой ребер начинается трогательная впадинка, калачиком свернулась боль. Не физическая, нет, куда более страшная боль. Боль души. Чем дальше отходил сон, тем яснее проступал в разуме образ случившегося. Ее взяли силой, самым вероломным образом, а теперь он хочет... Погулять? Гриффиндорка цеплялась скользкими пальцами за собственные ноги все крепче и крепче, чувствуя, как глубоко внутри нее гнев расправляет свои сильные плечи. Красные следы расцветали на коже. Следы ее пальцев. Вода продолжала течь из блестящего отполированным металлом крана, она наполняла ванну удивительно быстро, и тепло пробиралось под кожу. Гермиона зажмурилась, чувствуя, что ее начинает знобить, несмотря на жар, окруживший «сладкую парочку». Она не открывала глаз, но слышала, как Драко опустился, как он сел, прислонившись спиной к противоположному краю ванны, вытянув ноги, почти задевая ее. Молчание затянулось, и Драко остановил поток воды резким поворотом вентиля. Гермиона не знала, но обычно юноша только принимал душ, не лежал в воде. – Ты уже дома, Гермиона, – надломленным голосом произнес он, будто сдерживая угрозу, рвущуюся наружу. – Нет! – закричала она, поднимаясь с места. Движение вызвало всплеск. Водные брызги полетели в разные стороны, и гриффиндорка почувствовала, как что-то надломилось в ней, треснуло. Последний бастион взят, сломлен, свободных крепостей больше нет, и весь ее гнев, сдерживаемый холодным и липким страхом, ринулся наружу. Гермиона уже не боялась смотреть Драко в глаза, встречать его холодный взгляд с деланной гордостью. Она слишком устала. – Это невыносимо. Ты обращался со мной, как... Как с девкой, как со скотиной, Драко, – она подбирала слова осторожно. – Ты изнасиловал меня, запер в этом ужасном месте, требуешь послушания, будто я не человек, а собака, я... – Мэнор не так уж и плох, у него давняя и занимательная история, знаешь, – вставил Драко громко, услышав лишь, как жена его назвала этот дом ужасным. – И ты относишься к этому, как к шутке. К моему заточению, моим страданиям… Для тебя это только повод для шутки, ничего больше. Голос девушки треснул. Новое чувство поселилось в душе гриффиндорки, ноги ее вновь подкосились, но Гермиона нашла в себе силы, чтобы устоять хоть на этот раз. Тоска? Обида? Это слишком ново, слишком сложно, слишком быстро. Столько печали ворвалось в ее беззаботную всего несколько месяцев назад жизнь, что распознать все ее оттенки –невозможно. Девушка не могла узнать его, прочувствовать сквозь гнев и уязвленную гордость. Ей хотелось плакать и выть, выплескивая разрывающие нутро эмоции... Но ей хотелось держать лицо перед Малфоем хотя бы сейчас. Он уже видел ее слезы, разве этого мало для насыщения? – Ты используешь меня, как грушу для битья. Тень отчаяния вновь мелькнула в ее взгляде, и Гермиона скривилась от жалости к самой себе. Драко справлялся с этим куда лучше. Буря, резвившаяся в его душе, не могла превзойти или даже догнать ту, что мучила теперь Гермиону. Незнакомцу могло бы показаться, что ничто не тревожит его сейчас, но новоиспеченная жена знала – Малфой злится, челюсти его сжаты слишком плотно. Юноша аккуратно положил ладонь в воду, схватив с края ванной кусок остро пахнущего лавандового мыла. Гермиона ненавидела этот неказистый цветок. – Хорошо. Я тебя понял, – тихо произнес он, будто обращаясь к ребенку. – Что ты мог понять, Драко? – шепнула девушка так, словно боялась говорить громче. – Понимаю, ты привыкла считать себя самой умной из всех присутствующих, но смирись с тем, что большинство ныне живущих способны смотреть чуть глубже. Нравится тебе это или нет, Гермиона, – слизеринец почти сожалел о том, что больше не может издевательски называть ее "Грейнджер". – Но мы теперь женаты. Здесь, – он обвел взглядом холодную душевую комнату. – Твой дом. Только здесь. Замечу: он во много раз дороже и лучше того местечка, где ютятся твои родители. – Ага, – она и сама обвела комнату взглядом, театрально закатывая глаза. – И вполовину не такой уютный, – шепнула гриффиндорка. – Да, думаешь? – Драко выгнул бровь, обращаясь к ней. – Можешь заказать ремонт на свой вкус. – В твоей семье никогда не будет царить той любви, той атмосферы, что царит в нашей, – ее карие глаза блеснули в окружившем ванную полумраке. Малфой вдруг ощутил знакомый порыв. Что-то толкало его вперед, дьявол, сидевший на левом плече, нашептывал зловещие подсказки. Давай. Скажи это, сделай. Не нужно сдерживать себя, ты ведь никогда этого и не делал, Драко. К чему стараться сейчас? До чего велик соблазн – поддаться вездесущему злу. Так юноша поступал всю свою недолгую жизнь: он слушал этот чертов голос, подчинялся ему, чувствуя лишь удовлетворение вместо мук совести. Драко захотел уколоть гриффиндорку еще больнее, точно надеясь, что хоть это заставит ее замолчать. – Верно, твоя семейка ведь так тебя любит… – он говорил с легкой улыбкой. – Знаешь, первым делом твои родители попросили нас помочь им с улучшением условий их жизни, – сказал Драко громко, встретив напуганный взгляд супруги. – Они сказали, что негоже тестю и теще такого жениха ютиться в такой халупе. Как думаешь, если бы твой домик и правда был таким уютным, тебя бы все равно мне продали? – Они бы так не сказали, – произнесла она шепотом. – Они бы... Они бы этого не сделали, ты все врешь. – А ты проверь. Выстрел достиг цели, попав в самую незащищенную деталь ее доспеха, вонзившись в трепещущую от волнения плоть. Родители предали ее, отдали на растерзание голодному хищному зверю, не считаясь с ее собственными желаниями. Теперь-то окончательно ясно. Иллюзии разбиваются больно, потому что сотни осколков впиваются в память, и ничто не способно вытянуть их в забытье. Гермиона закусила губу, пытаясь вспомнить свою комнату. Если Драко прав, то дом перестроят, и поместье Грейнджеров изменится до неузнаваемости. А ведь родителе ей даже не писали, не нашли времени. Выбросили и забыли, не желая терзаться. – Вот теперь можешь плакать, – снисходительно заметил слизеринец, осторожно проводя куском мыла по своей груди. – Думаю, это куда более достойный повод для слез, чем секс со мной, а? Губы гриффиндорки задрожали, вихрь мыслей занял ее голову, и что-то потянуло в груди. На секунду ей показалось, что все вокруг плывет, что ей стало так плохо, что разум скоро погрузит гриффиндорку во мрак обморока. Драко молчал, смотря за тем, как крупные слезы, точно следуя его совету, медленно собираются у уголков ее глаз. Кажется, что он впервые видит, как Гермиона плачет. Видит… Не слышит тихие всхлипы в ночи, в полусне, а видит перед собой, как меняется выражение ее хорошенького личика, как крупные бусины слез текут по щекам. – Я так ненавижу тебя, – шепнула она тихо, но голос этот заставил Малфоя вздрогнуть. – Я ненавижу тебя, Драко. – А их? – он хмыкнул. – Это было бы справедливо, верно? Разделить всю твою ненависть на нас троих. В Гермионе будто не осталось стеснения, оно потеряло всякий смысл теперь, когда у нее не осталось ничего. Девушка вновь поднялась во весь рост, и водная гладь вздрогнула под ее движением. Гриффиндорка вышла из ванной, ее скользкие босые ноги громко шлепали по холодному мраморному камню, оставляя за собой мокрые следы. Малфой не отправился за ней в спальню. – Халаты висят на крючках! – напомнил он. Когда она уходила, Драко улыбался, внутренне ликуя от того, что прогнул этот хребет, ни разу ей не солгав. Вода продолжала течь из крана, когда дверь с громким хлопком закрылась, отрезав его от спальни. Драко закусил губу, отгоняя прочь вину за сказанное, но улыбка все равно покинула его губы. Он ведь не соврал. Ее родители – вот настоящие монстры. Гермиона ушла, вернулась в холодную неприветливую кровать или забилась в темный угол, чтобы оплакать собственное девичество. Малфой вновь открыл кран, сделал воду холоднее, устало закрывая глаза. Они справятся с этим, верно? Она не сможет ненавидеть его всю отведенную им вечность.