powerless.

Часов в одиннадцать их ненормально огромный запас энергии начал медленно подходить к концу. И без того тупые шутки становились всё тупее с каждой минутой, а темы для разговора неосознанно заворачивали в самые тёмные дебри. У Саши, за всю ночь так и не заснувшего, слипались глаза, немного плыло сознание и путался язык. На его фоне Звёздкин, выглядящий так же херово, но чувствующий себя, кажется, намного лучше, выглядел, словно долбаный робот. Он ведь тоже не спал, Беличенко точно уверен, что не спал, так почему же ему нормально? В конце концов Саша сдался, забираясь под одеяло. Вася в ответ лишь покачал головой, мол, спать как-то не хочется, и сказал, что посидит ещё пару часов. — Будешь шуметь — выкину нахер, — Звёздкин лишь улыбнулся в ответ, слишком громко ударяя металлическим подстаканником об стол. Беличенко подскочил, поднимаясь на локтях, и смерил соседа крайне недовольным взглядом. — Да ладно, не ссы, я буду охранять твой сон в полнейшей тишине, — Вася подтянул ноги, поднимая их на полку, и завернулся в колючий плед, утыкаясь взглядом в окно. Специально подтянул к себе чашку, слушая, как она с отвратным скрипящим звуком проезжается по столешнице. — …или не совсем полнейшей. Саша со страдальческим стоном упал обратно на полку. — Пидор. — Кто бы говорил. — Завались уже. — Спокойной ночи, — очередной скрип подстаканника. Довольная улыбка. — Надеюсь, ты не проснёшься. Тихий смех в ответ и долгожданная тишина. Саша прикрыл глаза, почти сразу же проваливаясь в сон. Наушники уже вторую ночь неиспользованными лежали где-то в недрах сумки. Удивительно, но перепалки с салатовым недоразумением помогали заснуть лучше любимых треков. Пиздец просто.

***

Когда Саша открыл глаза, купе было полностью погружено во тьму. За окном мелькали тёмные пейзажи, мерно стучали колёса, слышалось тихое сопение с верхних полок. Всё было в порядке. Так почему он подорвался в… сколько там вообще? Беличенко вытянул из-под подушки телефон, приподнимаясь на локтях. Яркий свет экрана заставил болезненно поморщиться — три сорок. Блин, середина ночи, неужели у него всё настолько плохо с режимом? Убрав подальше слишком ослепляющее чудо техники, парень хотел уж было вернуться обратно, упав головой на жёсткую подушку, как краем глаза заметил движение на соседней полке. Медленно поднимаясь повыше, Саша кинул взгляд поверх столешницы, обнаруживая подозрительно молчащего Звёздкина. Тот сидел настолько неподвижно, что, если бы не чистая случайность, Беличенко бы так и не заметил подвоха, возвращаясь обратно ко сну. Он так и не ложился? Или ложился, но почему-то проснулся? Чёрт, ни на секунду нельзя оставить! — Сейчас почти четыре утра, какого ты подорвался так… — Саша оборвал предложение на полуслове, замечая бутылку в чужих руках и взгляд, устремлённый за окно, так и не сдвинувшийся с места. Нет, он не «подорвался» — он, блять, не ложился. Теперь стало ясно, что пропитанный алкоголем воздух не следствие весёлого времяпровождения спящих на верхних полках мужчин. — Вась? Звёздкин вздрогнул, услышав своё имя, словно чужой голос вырвал его из затягивающей пучины собственных тёмных мыслей. Медленно повернул голову в сторону встревоженного соседа. — Чёрт, я всё-таки тебя разбудил, — голос тихий, хриплый, настолько пропитанный грустью и болью, что у Саши дыхание перехватывает. Он медленно садится, чувствуя, как ночной воздух холодит кожу. — Извини. Я сплошная п… проблема, извини, — слова заплетаются, путаются, получаются настолько надрывными, что, кажется, кричат между строк «пожалуйста, пожалуйста, помоги мне, мне так чертовски плохо, помоги, пожалуйста, умоляю». И Саша попросту не может игнорировать этот крик о помощи. Звёздкин взъерошивает салатовые волосы, и парень замечает, что чужие пальцы мелко дрожат. От былой сонливости не остаётся и следа. Судя по этикетке на бутылке, которую едва можно разглядеть в темноте, Вася уже который час в одиночестве глушит дешёвое вино. Отлично, блять. Замечательно. — Так, давай, — Беличенко поднимается и парень, словно чувствуя, резко опрокидывает в себя остатки алкоголя, — сюда давай. Саша вытаскивает из слабых пальцев горлышко бутылки, отставляя её подальше, и садится рядом на чужую полку. От Васи чертовски несёт спиртом и сигаретами, он сидит в своей футболке с Ранетками и выглядит настолько уничтоженным, разбитым, растоптанным, что Саша даже слов не находит. Они так близко, что соприкасаются плечами, и молчат. — Извини. Ты не обязан, — Звёздкин покачивается вперёд-назад, заламывая пальцы, находясь настолько на грани, что одно неправильное слово столкнёт его вниз, убивая. — Мне жаль. Блять. Блять, Саш. Извини. Из-за меня проблемы. У всех проблемы, — голос срывается, окончание тонет в надрывном всхлипе, и чтобы услышать следующие слова парню приходится напрячь слух. — Поэтому она меня и оставила. — Вась… — Она заслуживает лучшего человека. Не больного алкоголика из ебаного Барнаула. Не меня. — Вась. — У меня всё будет в порядке. Такое случается. Такое бывает. Это жизнь, тут никому не везёт. Я справлюсь. Я рад, что она будет счастлива. Я… — Звёздкин, блять. Саша резко хватает парня за плечи, разворачивая лицом к себе. Он замечает стремительно бегущие вниз слёзы, замечает до крови закушенную губу и ненормальную боль, плещущуюся в чужой радужке. Он смотрит и почему-то чувствует, что даже в таком разбитом Васе что-то есть. Что-то есть в дорожках от слёз, что-то есть в мерцающих в ночной темноте глазах, в запахе алкоголя и сигарет, в пластыре на скуле, что-то есть в обрывистых действиях, дрожащих пальцах, тихом хриплом голосе… Что-то есть в Звёздкине — что-то ненормально притягательное и болезненно тянущее где-то в груди. Он не выдерживает. Протягивает руку, утирая большим пальцем слёзы, стараясь не задевать свежие, скрытые пластырем ссадины и тёмный синяк. Вася замирает, кажется, даже не дыша. В голове — непонятная мешанина из фраз, мыслей и чувств. Столько слов крутятся на языке, столько всего, что нужно озвучить, сказать, сообщить.

«Пожалуйста, не плачь».

«Пусть сейчас и больно, но всё будет в порядке, я обещаю».

«Позволь мне побыть рядом, позволь мне помочь».

«Мне так жаль».

«Ты такой замечательный».

«Не плачь».

«Пожалуйста, чёрт, не плачь».

Но вместо всего этого с Сашиных губ срывается совсем другое. — Иди сюда. Он сжимает чужой локоть, притягивая Звёздкина к себе, и чувствует, насколько у него ледяная кожа. Насколько он дрожит. Насколько он ненормально разбит. Вася обвивает руками его торс, утыкаясь носом куда-то в район шеи, и тихо всхлипывает. Парень чувствует, как намокает футболка от чужих слёз, как пальцы цепляются за него, словно за последнюю спасительную вещь в этом тёмном мире, как вздрагивают плечи. Он осторожно поглаживает Звёздкина по спине, тихо шепчет, что всё наладится. Что сейчас больно, до ужаса больно, но это нужно просто пережить. Оно отболит. Оно уйдёт. Всё обязательно наладится. Он замечательный, он сильный, он справится. По-другому и быть не может. Что-то невероятное есть в том, как длинные пальцы перебирают салатовые пряди, в том, как Вася водит носом ему по шее, вызывая тонну бегущих по спине мурашек. В том, как Звёздкин на секунду отстраняется, заглядывая в чужие глаза, словно пытаясь что-то отыскать. В том, как смотрит, замечая всё то, что Саша старательно прятал как можно глубже. Что-то невероятное. Что-то невероятное есть в том, как Вася срывается, с шумным выдохом притягивая Сашу к себе. В том, как касается своими губами чужих губ, утягивая парня в неуверенный поцелуй. И в том, как расслабляются его плечи, когда он ловит осторожный ответ на свои действия. Крышу сносит обоим. Бесповоротно. Окончательно. Блять. У Звёздкина руки ледяные, обжигающие холодом, и волосы, пропахшие запахом сигаретного дыма. Саша остро чувствует каждое прикосновение, оставленное ловкими пальцами на шее, на ключицах, где-то под футболкой, на рёбрах. У него кружится голова от захлестнувших эмоций и ощущений. Он понимает, что летит вниз, далеко-далеко вниз, в темноту, вслед за Васей, но ничего не может с этим сделать. Ничего не хочет с этим сделать. Он губами проходится по чужим щекам, собирая солёные бисеринки слёз, едва касаясь пострадавшей части скулы, и чувствует, как Вася успокаивается, расслабляется в его руках, тянется ближе, ближе, ближе, словно это теперь не просто желание, а болезненная необходимость. Зарывается пальцами в светлые волосы и снова тянется за поцелуем. На этот раз — куда более уверенным и глубоким. Вася срывается — отчаянный, разбитый, тянущийся к Саше, словно к источнику света, он притягивает парня, вжимаясь своим телом в чужое, растворяется полностью в этом моменте ненормальной близости. Пытаясь ловить каждое действие, каждый приглушённый стон, каждый взгляд из-под полуопущенных ресниц. Беличенко светлый и тёплый, словно блядское солнце, и Звёздкин ощущает, как становится легче. У Саши в голове ни единой нормальной мысли. Он несильно царапает чужой затылок, спускаясь по позвонкам вниз, заставляя Васю практически сходить с ума от лёгких, но таких приятных прикосновений. Запрокидывает голову назад, когда Звёздкин проводит влажными губами по подбородку, спускаясь к шее, обводя языком выступающий кадык. — Господи, блять, — он дышит тяжело и шумно, притягивает Васю ближе, до боли сжимая чужие бёдра. Парень покрывает тонкую шею быстрыми поцелуями, спускаясь ниже, и засасывает кожу чуть повыше ключиц. Зализывает тёмную отметину, поднимается влажной дорожкой обратно. В порыве ненормальных чувств трётся носом о чужую щёку. Переходит чуть в сторону, осторожно прикусывая мочку уха. — Пиздец. Звёздкин, блять, пиздец. Беличенко ловит чужое лицо в руки, припадая к покусанным губам, углубляет поцелуй. Пьяного в хлам Васю немного ведёт в сторону от такого количества прикосновений, ощущений, чувств, и он наваливается на Сашу, заваливая того на спину. Парень ударяется затылком о стену, мычит сквозь поцелуй, и Звёздкин останавливается только чтобы хрипло прошептать извинения и вновь припасть к чужим губам. Он держится на локтях, расставленных по обе стороны от чужой головы, и прижимается максимально близко. Чувствует захлёстывающее их двоих с головой желание, горящее ненормальным огнём возбуждение. Саша приподнимается, покрывая Васину шею чередой сильных, болезненных укусов, зализывая слишком заметные отметины языком, словно извиняясь. Длинные пальцы забираются под футболку, проходятся выше. Звёздкин опускает руку, добираясь до резинки чужих спортивных штанов… Поезд с громким скрипом останавливается. За дверью слышны шаги и чужие голоса. Шумно открывают двери соседних купе. Они замирают. Вася, нависший над Сашей, смотрит на тяжело дышащего Беличенко, на припухшие от поцелуев губы, на тёмный засос на шее. Парень под ним тоже проходится взглядом по дорожке следов от зубов на чужой коже, медленно вытаскивая руки из-под футболки. До обоих только сейчас доходит, что они только что чуть не сделали. — Пиздец, — вырывается у Саши и всё, что может сделать Звёздкин — тихо прошипеть «пиздец» в ответ, резко опускаясь, пряча раскрасневшееся лицо в чужом плече. Пиздец, блять. Лучше и не сказать. Через пару минут они стоят в носках в тамбуре поезда. За окном сменяются пейзажи, кожа покрывается мурашками от ледяного воздуха, забирающегося через сломанное, не закрывающееся окно. Вася, нервно щёлкнув зажигалкой, поджигает сигарету, стараясь не возвращаться взглядом к яркому следу от своих губ на чужой шее. Саша молча забирает пачку с никотиновыми палочками из холодных рук Звёздкина и вытаскивает одну, протягивая Васе. Тот снова щёлкает зажигалкой, вопросительно смотря на попутчика. — Ты же не куришь. — Как тут блять не закурить. Они стоят, взъерошенные, замёрзшие и молчащие, курят, внимательно изучая тёмный пейзаж за окном. Звёздкин чувствует, что от былого алкогольного опьянения будто бы не осталось и следа. Неизвестно, что действует более отрезвляюще — ледяной ветер или то, что Саша так старательно старается не сталкиваться с ним глазами. Пиздец. Просто пиздец. Не иначе. Он опять всё испортил. Как обычно. Вася опускает взгляд, изучая грязный пол вагонного тамбура и их с Сашей цветастые носки, как вдруг слышит чужой хриплый голос. — Если ты не дашь мне свой номер, я буду преследовать тебя до самого дома… — Звёздкин сталкивается глазами с Беличенко и с облегчением замечает, что отвращения или неприязни в них нет. Спокойствие, небольшая сонливость, и нечто непонятное, тягучее, словно карамель, но тёплое. Приятное. Всё в порядке? — …пидор. Парень улыбается, несильно ударяя попутчика в плечо. Саша от неожиданности роняет из рук сигарету. Она падает, оставляя след на футболке с Ранетками, и прожигает тонкие цветные носки. Беличенко отскакивает в сторону, матерясь громко, с чувством, отряхивая себя от пепла и шипя что-то про то, что Звёздкин попадёт в Ад и вообще-то нахуй его с его блядским номером телефона. Вася смотрит на Сашу, всё ещё недовольно возмущающегося, и вдруг понимает. Всё будет в порядке. Ему всё ещё больно. Ему всё ещё плохо. Он всё ещё скучает по ней. Но всё точно будет в порядке. Теперь — да. С этого момента — да. Рядом с ним — да. Беличенко, замечая улыбку на Васином лице, выбивает из его рук сигарету, заставляя тоже отскочить в сторону, матеря парня, на чём свет стоит. Он довольно смеётся, глядя на салатовое недоразумение, так сильно недовольное таким поворотом событий. И тоже ловит себя на мысли, что всё будет в порядке. Настя, встречающая двух долбоёбов на вокзале, смотрит на исчерченные следами удачной ночи шеи и понимает, что у них уже всё в порядке.