Империя волков

***

      Вечернее небо окрасилось в алый, безжалостно напоминая еще чуть угловатому подростку о недавних событиях. Птицы, напуганные криками и громкими выстрелами, притихли, не желая привлекать к себе внимания, пока меж стройных деревьев мягкой поступью разгуливает смерть, блаженно скалясь удачной охоте. Кинув мимолетный взгляд через плечо, подмигнула раздавленному горем подростку, накидывая чёрный капюшон своими длинными костлявыми пальцами. Холодный, пронизывающий насквозь ветер, с силой ударил в грудь мальчишки, что упорно игнорировал висящий на плечах пуховик. Начало весны, в воздухе еще витают нотки морозной свежести, словно ты только выбежал из теплого подъезда на улицу, где крупными хлопьями падает снег. У кромки леса, в тени, куда не достают солнечные лучи, все еще лежат небольшие островки грязной замерзшей воды. Чонгук стоит спиной ко входу в огромный ангар, где все еще плотным облаком стоит пыль и, забивающий легкие, металлический запах крови. На некогда чистом полу, среди разломанных ящиков и прочих щепок, валяются покалеченные трупы людей, что уже никогда не встретятся со своими близкими, не подарят им свои ласковые объятия, шепча: «Все будет хорошо, верь мне». Для них сегодняшний рассвет стал последним, ровно как и для Чонгука, оставшегося в живых лишь волей судьбы, что со смертью за одно выступила. Чонгук судьбу проклял и верить в нее отказался. В груди с каждой секундой все сильнее печь начинает, после расплавленным свинцом по венам растекаясь. Глотку вой отчаяния дерет, все вырваться хочет, но молодой альфа из последних сил эту слабость в себе душит, до скрежета зубов челюсть сжимая. Душу на лоскутки та самая смерть разорвала, после серной кислотой заливая. Ее скрипучий смех всю жизнь теперь Чонгука преследовать будет, из прошлого выбраться не позволит. Каждый раз заново в обрыв толкать будет, на девять кругов ада по новой запуская. Отец не успел спасти. Минута. Дрянная минута, которую никто ни во что не ставит, автоматически приравнивая ее к нулю, к полному отсутствию времени. Только эта минута — целых шестьдесят секунд, за которые Чон Джиён смог бы спасти своего мужа. Злость и обида смешиваются, образуя новый и невероятный по своей силе коктейль. Волк внутри мечется, осознавать ту реальность отказывается, в которой папа среди остальных трупов лежит. Мир за долю секунды на две части раскололся, разделяя жизнь на банальное «до» и «после». Тяжело выдохнув, ошметки сознания в кучу собрать пытается, но лишь сильнее раздражается из-за очередного провала. Чонгук нежный голос папы в голове слышит, но не вслушивается, продолжая концентрироваться на своей злости. Негативные эмоции с каждой секундой все больший пожар в сердце молодого альфы распаляют, точку невозврата приближая со сверхзвуковой скоростью. Предатели. Грязь, что смела себя частью семьи называть, дала наводку противникам, яро желающим свою собственную империю создать, волков полностью истребляя. Чонгук в очередной раз тихий голос папы игнорирует, мысленно список из потенциальных предателей составляя. Он тонет во тьме, и даже малейшей попытки спастись не совершает, заменяя свою старую цель на иную. С полной апатией участь принимает, руки в стороны разводит, чтобы легче распять было. Пять лет он усердно учился быть сильным и храбрым, над книгами день и ночь нависал, искренне желая отца своей успеваемостью порадовать. Чонгук все стремился своего омегу найти и образцовым альфой стать, теперь же в этом смысла не видит. Ветер с новой силой задувать под вязаную кофту начинает, нежную кожу охлаждая. Неприятные ощущения на некоторое время приводят Чонгука в чувства, тот ёжится, руками живот прикрывая. Сама природа вразумить подростка хочет, пока поздно не стало, чувствует к чему эта ненависть и врожденное бесстрашие привести могут. Небо окрасилось в грязный серый цвет с бледными персиковыми проплешинами. Такой цветовой гаммой свое недовольство выражает, продолжая наивно верить, что до этого кому-то есть хоть какое-то дело.       Альфа слова отца теперь под иным углом рассматривает и приходит к выводу, что все те, кто тебе дорог, являются самой большой твоей слабостью. Родные — лучший способ поставить даже самого сильного воина на колени, вынуждая того выполнять любую свою прихоть. Когда нечего терять, смерть чем-то смешным кажется и пустым, без оболочки. Пустой звук, что не несёт в себе никакой информации. И лишь в тех ситуациях, когда эта смерть к близким приближается, то форму определенную обретает, горячую кровь замораживая. Чонгуку двенадцать, он уже давно не так наивен и глуп. Кровавый вечер разбудил в ребенке зверя, желающего весь мир на колени поставить, дабы каждое живое существо боялось его имя вслух произнести, а не то, чтобы против пойти. Перед глазами четкая и яркая картинка стоит, что процесс создания монстра лишь ускоряет. У пробудившегося зла пена из пасти на землю капает, чёрная морда кровью всех тех, кто против, измазана, а глаза ярко-красным горят. Чонгук этого зверя видит, своего волка в нем смутно, но все же узнает и в ответку скалится, дождаться своего триумфа не может. Стимулом в жизни зверь месть сделал и все светлое уничтожил. Куда проще сеять страх, чем продолжать быть наивным и добродушным, из-за чего люди из ближайшего окружения себе такие мысли, как свержение власти позволять осмеливаются. Чонгук не поленится каждому жителю империи свою мощь продемонстрировать, он наглядно покажет, что ожидает каждого, осмелившегося поперек пойти. В древние времена существовали замечательные игры, например, публичная казнь. Раз уж омег продолжают товаром считать, не желая из средневековья выбираться, Чонгук их всех обратно в это болото окунет, если уж все такие ярые чтецы прошлого. Свою империю на новый виток развития поднимет. Он волков особыми привилегиями наградит, в элитное сословие объединяя. Оборотень — самое сильное и верное существо, способное совершить невозможное ради своей пары. Оборотни гораздо лучше развиты в физическом плане и редко, практически никогда, не болеют. Они идеальны во всем, и они единственные, кто имеют право абсолютной власти над людьми и городом.       Чонгук своим мыслям устало улыбается, голову вверх запрокидывая. Ощущение, словно так легче обязательно станет, на деле же ничего не меняется, и папа с залитого кровью пола не поднимается, с ужасом разглядывая чьи-то внутренности, лежащие прямо у его ног. Гук глаза прикрывает и хвалить себя не перестает. Человек волку не ровня, от них либо избавляться, либо к мусору приравнивать. Подросток дышит часто и очень тяжело, задыхаясь от нехватки воздуха. Боль вязкой субстанцией в уши и рот затекает, заполняя собой до краев, превращая тело в один сплошной оголенный нерв. Чонгук на колени падает и хрипеть начинает, скуля от разрывающего нутро чувства. Словно раскалённый прут в брюхо засунули и теперь все органы выскребают оттуда. Альфа не выдерживает и выть протяжно начинает, единственный раз себе проявление слабости позволяя. Внутри толстые и колючие стены стремительно выстраиваются, ограждая сердце от любых видов нежных эмоций. Волк вокруг себя ров глубокий вырыл и частоколом окружил. Никто больше настоящего альфу не увидит и боли не причинит. Чонгук морально умирает, продолжая клятвы о мести, как мантру какую, повторять. Он руками себя крепко обнимает и не имеет ни малейшего понятия, что делать дальше и как существовать. В висках тупая боль пульсирует, усугубляя положение. За сгорбленной спиной тихий хруст бетонной крошки под ботинками слышится, а после тяжелая рука за предплечье цепко хватает и вверх тянет. Джиен сына к груди крепко прижимает, губами лба касаясь. Взрослый альфа трясется весь, в первый и последний раз себе позволяя слабым побыть, даже не подозревая, что с сыном идентично мыслит. Сегодня особенный вечер, плавно перетекающий в морозную ночь. Где-то в дали слышится приближающийся шум сирен. Чонгук оборачивается назад, осматривая ангар, ставший самым настоящим кладбищем, взгляд на папе задерживает и морщится весь. — Нам нужно уходить, — хрипит севшим голосом Джиен, поправляя куртку на плечах сына. — Застегнись, на улице холодно.       Чонгук смотрит на удаляющуюся широкую спину отца, а в голове вакуум. Ни единой мысли. Все эмоции, словно по щелчку пальцев, резко исчезли, оставляя после себя лишь неприятную пустоту и рыхлый осадок. Вопрос срывается с языка раньше, чем сам подросток успевает это осознать. — Ты его хотя бы уважал? — мужчина замирает на месте, кулаки от беспомощности сжимает и разжимает обратно, прекрасно понимая, почему собственный ребёнок именно такой вопрос задал. Грузно выдыхает, сдаваясь в очередной раз за чертов вечер. Широкие плечи опускаются под тяжестью горя от потери, вводя Чонгука в некое замешательство: отец никогда не показывал себя с подобной стороны. Он всегда гордо подбородок чуть вздернутым держал, уверенно смотрел каждому в глаза и никогда не сутулился. Сколько себя подросток помнил, спина родителя прямой была, словно там палку какую привязали. — Я всегда его любил, Чонгук, — шепотом, напоминающий шелест сухой листвы. — И буду, — добавили уже себе под нос.       Этим вечером в ангаре, находящимся на окраине города, умерли не только люди, но и чужие мечты. Эта ночь стала первой, когда молодой альфа не обратился к своему омеге.

Пепла не оставлю, — прорычат взамен.

***

      В небольшом спортивном зале до безобразия душно, из-за чего тошнотворный запах грязных ног и тел чувствуется в разы сильнее, сбивая с толку. Сфокусироваться на отработке удара не получается, все мысли далеко за пределами этого заплесневелого подвала, приблизительно, в родной деревне, что расположилась недалеко от моря. Там воздух свежий, прохладный. Он объединяет в себе сладкий запах полевых цветов и хвои, растущей в лесу. Резкий выпад со стороны напарника выводит из транса в мгновение ока. Перехватив чужую кисть, повернулся спиной, перекидывая рослого альфу через плечо. Пот крупными градинами стекает по лицу, периодически попадая в глаза, начиная неприятно щипать. Открытые под самым потолком маленькие окна нисколько не спасают ситуацию, а лишь усугубляют, впуская в помещение густые облака пыли с улицы. Невысокий юноша расслабляет поясок халата сильнее, открывая вид на светлую кожу груди, после проводя тыльной стороной ладони по лбу. Улыбается чуть виновато, что так резко и болезненно для напарника бросок выполнил, вновь принимая готовое положение. По всему залу эхом разносится чужое дыхание, смешанное с тихим скрипом босых ног о маты. Минутная стрелка на часах явно отказывается двигаться, продолжая издеваться вместе с тренером над бедными сотрудниками. Мистер Чхве — высокий и накаченный, в силу своего любимого вида спорта, альфа, что всегда ходит с угрюмым лицом. Короткая стрижка и взгляд темных глаз исподлобья вселяют страх в каждого, являясь неким стимулом к более усердной работе. Будешь халтурить — получишь тонкой палкой по спине. Сил для наказания Чхве никогда не щадит, ударяя так, что спина чуть ли не месяц потом ноет. Раздается противный звук старого свистка. Все сотрудники быстро строятся в один ряд, сцепляя пальцы в замок перед собой, опуская головы. — Сегодня поработали неплохо, но можете лучше. Все свободны.       Обязательные тренировки по самообороне появились сравнительно недавно. Хоть многие и ворчали, считая нововведение полнейшей чепухой, со временем втянулись, начиная отсчитывать часы и минуты до занятий. Продолжительное сидение в одной позе в течение всего рабочего дня очень быстро надоедает, а ноющая боль в пояснице из раза в раз лишь увеличивает любовь к разминке.       Сотрудники, дико уставшие за сегодняшний день, ленивой походкой направляются в сторону раздевалок, тихо перешептываясь меж собой. Юнги плелся в самом конце. В главном офисе он работает сравнительно недавно, возможно, это и является основной причиной его одиночества. Верить в, гуляющие из одного отдела в другой сплетни, очень бы не хотелось. Мужчины с громким хохотом заваливаются в раздевалку, где за рекордное время стягивают с себя промокшие насквозь потом вещи, доставая из шкафчика заранее приготовленный пакет с банными принадлежностями. О природе Юнги никто не знает, поэтому и считают его странным. Первое время омега сильно смущался, когда ему на плечи кто-то руки закидывал или крайне пошло шутил. На стремительно краснеющие щеки все всегда тыкали своими грязными пальцами, придумывая очередное «цветочное» прозвище. Некоторые себя ничем не утруждали, бросая в лицо обидное «девчонка» или «баба».       Мир людей Юнги всегда нравился, хотя бы потому, что родители никогда не говорили ничего плохого, прививая ребенку такое же хорошее отношение. Отец объяснял человеческие устои, правила и природу. Благодаря последнему Мин знал, что девушки в мире людей — это омеги в его, поэтому не сразу понял, что те слова являются унизительными для мужчины. Со временем розовые облака в личном мирке омеги развеялись, являя жестокую реальность. На голых мужчин он теперь смотрит без стыда, да и сам может раздеваться при остальных, упиваясь тем восхищением, что его одаривают обиженные жизнью мужики. Их взгляды наполнены жгучей завистью и восхищением. Результатом его усердных тренировок в спортивном зале и занятий по самообороне в офисе, подкрепленные специальной диетой, стали окрепшие мышцы. Теперь руки не напоминают две макаронинки, безвольно свисающие вдоль тела и не способные поднять что-то тяжелее десяти килограмм; ноги выглядят привлекательней, а на животе стал проявляться легкий пресс. Омега стал гораздо уверенней в себе и своих силах, не забывая о том, кем является на самом деле. Из боящегося каждого шороха паренька он преобразился в привлекательного мужчину, что способен легкой улыбкой и хитрым взглядом лисьих глаз вынудить молоденькую продавщицу в продуктовом напротив дома, сделать приличную скидку на товар. Не бойся он в самом начале, что его обман раскроют за считанные секунды, проблем с сотрудниками было бы гораздо меньше. С момента, как Юнги резко поставил всех на место, прошел неполный год, за это время коллеги позабыли уже обо всех колких прозвищах парня, но сторониться не перестали. Юнги слишком ответственно подошел к сокрытию своей сущности, оттого и не выпускал волка на протяжении длительного времени. Как побочный эффект — неконтролируемая смена цвета глаз или яркие вспышки проявления силы. В один из вечеров, когда цифры в отчете отказывались сходиться, а над душой стоял главный, требующий с пеной у рта качественной и готовой работы, Мин стукнул ладонью по крепкой поверхности стола, оставляя свой отпечаток ладони. Как оказалось, отчет может подождать.       Тем не менее, причиной резкой смены отношения к людям стала их фальшь. Юнги не отрицает, что есть достаточно открытые и добрые люди, но большинство, как обычно, берет верх. Их главный офис напоминает гнойник — самый эпицентр всех проблем. Вместо того, чтобы усердно трудиться и решать насущные проблемы, коих, как оказалось, очень много, девушки предпочитают обсудить свою или, что ещё лучше, чужую личную жизнь, или очередной крутой магазин нижнего белья, что открылся недалеко от офиса. Мужчины же держатся своим особнячком, обсуждая «мужские» вопросы: марки машин, мощность двигателя новой красотки ручной сборки, которую они себе никогда не смогут позволить, или же прошедший футбольный матч. Юнги противно, что большинство говорит то, что должны, дабы их не перестали уважать или хотя бы делать вид. Они активно кивают головой, а в глазах пустота, полное непонимание вопроса. Каждый напоминает стервятника, ожидающего новой жертвы. Стоит кому-нибудь совершить хотя бы малейшую оплошность, и всем резко становится все равно на каком счету находился этот человек ранее. В лицо они все лебезят, в рот заглядывают и во всем соглашаются, но стоит только отойти на приличное расстояние, как в спину сразу же полетят сплетни, придуманные с ходу, лишь бы подпортить репутацию, либо же оскорбления. Юнги было крайне сложно смириться с правдой, но окружение вынудило. Люди не поддерживают слабых, они их травят.       Стоя под прохладными струями воды, желая нормализовать температуру тела, Мин продолжал упорно игнорировать желчь, что нескончаемым потоком лилась изо рта сотрудника отдела кадров. Главная сплетница, что всегда обо всем узнает первым, и черт знает как тому это удается. О приезде начальства все всегда узнают именно от него. И вот сейчас тот стоит через две душевые от омеги, противно гогоча над своей очередной шуткой. — На какаду с такой прической теперь похож, — намыливая голову душистым шампунем. — Держу пари, что он гей. Дайте мне неделю, и я выведу его на чистую воду.       Юнги лишь плотнее сжимает губы, сдерживая себя из последних сил, чтобы не ввязаться в никому ненужную потасовку. Получить выговор и штраф из-за всякого биомусора желания нет никакого, но вот чувство справедливости… В последний момент, когда Мин уже оттолкнулся руками от прохладной стенки душевой, покрытой мелкой плиткой, как тема разговора стремительно сменилась. — Слышал, что начальство сегодня с проверкой приезжает, что-то они зачастили, — продолжает все тот же упитанный старый хрыч с усиками. — Это все из-за того, что мы — люди, — брезгливо бросает рядовой сотрудник финансового отдела. — Псина вонючая, больно высокого он о себе мнения. — Нас считает низшей расой, а сами своих самок за предметы декора считают, дикари, — поддакивает его коллега по отделу.       У Юнги глаза алым наливаются, и клыки удлиняются. В жилах кровь бурлить начинает, ход сердца ускоряя. Оскорблять вожака или осуждать — непозволительно, невзирая на то, что бы он не сделал. Оскорблять при волке всю его семью — добровольное подписание смертного приговора. Юнги титанического труда стоит абстрагироваться от того, что его окружает, лишь бы разъяренный волк наружу не вырвался и не испортил все. Дай он слабину хотя бы на секунду, и годы тщательной конспирации и невыносимого мучения пошли бы насмарку. Все накопленные обиды, когда-то проглоченные, лавиной бы вывалились на всех находящихся в этой проклятой душевой. Юнги мысленного у своего зверя прощения на коленях просит за все, что творит. Он его голову к груди прижимает и плачет вместе с ним, потому что больно и несправедливо. Больно слышать такое, больно цепями себя к стене приковывать, нанося себе же урон шероховатой поверхностью металла. Больно осознавать, что песчинка правды все же прозвучала. Юнги здесь, чтобы доказать всем обратное. Омеги ничуть не тупее. Они способны работать практически на равных. Не важно как много времени это доказательство у него отберёт  — главное результат.       Мин возвращается на свое рабочее место, устало потирая шею. Разминка в виде упражнений по самообороне, конечно, хорошо, но сил отбирает неимоверное количество. На столе рядом с монитором стоит чашка с уже остывшим и ставшим противным кофе. Под потолком тихо шебуршит старый, уже изживший свое, кондиционер, что уже давно пора менять. Настенные часы размеренно тикают, нарушая устоявшуюся тишину. Юнги лишь в очередной раз вымученно выдыхает, расстегивая верхние пуговицы белой рубашки. Тонкий галстук валяется на соседнем стуле. Стоит только раскрыть увесистую желтую папку, как за дверью кабинета все начинают шебуршать, двигать с противным грохотом стулья и громко переговариваться. Ощущение, словно в здании пожар, и все в срочном порядке эвакуируются. Юнги медленно выдвигается из-за стола, продолжая хмуриться из-за недопонимания, и направляется к двери. В какой-то момент Мин готов был поверить, что что-то страшное произошло, но на деле же: — Главный приехал, быстро!       Юнги остается лишь закатить глаза. Люди — это те, кто привыкли создавать видимость хорошего. Не все показывают истинные эмоции, не все желают показывать тот хаос, что творится в их жизни на самом деле или же, переводя на сотрудников отдела, показывать тот хаос, что творится на их рабочем месте и в их папках с документами. Юнги бояться нечего, у него все в порядке, претензий никаких нет. Только он поворачивается, чтобы вернуться на свое рабочее место, как кто-то с силой хватает его за плечо и тащит в неизвестном направлении.       В главном холле слишком много народу. Для чего этот парад — непонятно, однако, всех сотрудников в обязательном порядке согнали в одно место. Где-то перед первыми рядами стоит глава их могучей империи. Юнги не видит, но тот сейчас стоит, просматривая документы. Хмурится периодически и ставит пометки на полях, где посчитал данные ложными. Чонгук одет в светло-песочного цвета костюм и белую рубашку без галстука. Верхние пуговицы альфа никогда не застегивает, открывая вид на шикарные ключицы. Стоит дойти очереди до отчета Юнги, как волк внутри настораживается весь и, сам еще не понимая что творит, начинает скрестись о выстроенную когда-то бетонную стену. Люди не знают, не чувствуют просто, но запах…он есть у каждого. Этот же явно принадлежит омеге. Его. Чонгук заинтересованно дернул бровью и повернулся к управляющему. — Кто делал этот отчет? — поднимая папку. Мужчина медленно подходит, читает титульный лист и начинает внутреннее ликование. — Мин Юнги. — Позови.       По толпе моментально пошел шепоток, что достаточно быстро дошел и до омеги. У Юнги сердце остановилось, и слух временно пропал. Страх за горло схватил, трахею пережимая. Кончики пальцев мелко задрожали. На негнущихся ногах медленно пробирался сквозь толпу, несколько раз решая сбежать, только вот идея изначально обречена на провал. Поймают и главе в ноги, как щенка слепого, бросят. Лучше самостоятельно и с гордо поднятой головой. Когда Юнги оказался в нескольких метрах от Чонгука, внутри металлической струной что-то натянулось и тут же лопнуло с характерным звоном. Волк рычит на хозяина, туда-сюда по клетке, в которую хозяин-предатель посадил, ходит, наружу рвется. Мин не понимает ничерта, лишь истуканом стоит и время до своего конца отсчитывает. Альфа напротив до безобразия красив, но вот безжизненный взгляд, не выражающий никаких эмоций, отталкивает. Кровь резко стынет, а внутренний зверь вот-вот и проломит все барьеры. Чонгук ухмыляется перепуганному пареньку, радостный скулеж волка игнорируя. Подходит медленно, словно охотится, останавливаясь в нескольких шагах. Вдыхает глубоко скорее на автомате, в следующую секунду голову заинтересованно в бок склоняет. — Серьезно? — и Юнги понятия не имеет что это значит вообще. От страха начинает тошнить, и так не вовремя вспоминаются рассказы папы об истинных парах, их духовной связи и вся остальная ересь. Щеки невольно покрывает легкий румянец. — Глаза в пол, на колени, — Чонгук выше на целую голову и гораздо крупнее. Его грудной рык неожиданно раскатом грома откуда-то сверху раздается, от чего омега непроизвольно голову вжимает и глаза закрывает. Гордость комом с острыми шипами где-то в глотке застряла, не позволяет перед людьми унижаться. Он из последних сил стоит на месте, устремив взгляд в одну точку на противоположной стене. В толпе сотрудников слышатся смешки и, полные яда, слова издевок. Больше половины еще даже не догадываются что произошло, но искренне радуются чужой проблеме. Управляющий гадко ухмыляется, косясь в сторону. Юнги себя окончательно уважать перестанет, если на колени упадет, как того агрессивно сущность требует. Чонгук омегу за гордость хвалит, но вот за непослушание всегда следует наказание. — На колени, — повторяет с нажимом, а сам уже видит, как омеге на болевые точки давят.       Юнги опускает голову, закусывая нижнюю губу, лишь бы не разрыдаться при всех от обиды и отрицательно головой качает. Кто-то особо нетерпеливый кричит что-то из толпы, но Мин уже не реагирует ни на что на свете. Начнись сейчас землетрясение, он бы вряд ли внимание обратил. Внутри вселенная о ярком и спокойном будущем с любимым альфой уродливыми трещинами покрывается, крошкой под ноги разбитому омеге осыпается. В глазах альфы вечные морозы в знойной пустыне. Чужое безразличие хребет за раз вырывает и в собственной крови же топит. Юнги скулить хочется, потому что такой альфа его не примет, хоть и омега занимает достаточно высокое место в иерархии. Все живое замерло. Кажется, что весь мир остановился, лишь бы эту пытку растянуть, как резину. На задворках сознания голос папы, что учил беспрекословно вожаку подчиняться и альфе своему, но что делать, если все неожиданно смешается в одно целое — папа не говорил. Юнги не верит в происходящее, тихонько за руку себя щипает, все проснуться хочет, но с каждой секундой в своём отчаянии все больше тонет. Чонгук омегу как раскрытую книгу читает, каждую эмоцию, каждый жест считывает. Возможно, в другой ситуации он бы и спустил пареньку все с рук, но не сейчас, когда вокруг целый офис. Ставить под сомнение свой авторитет — да никогда. — Ну, давай, ослушайся вожака, — прорычал альфа, и тут до всех наконец-то дошло. С разных концов зала послышались удивленные дамские вздохи, и новая волна шепота накрыла помещение. Юнги волка уже не сдерживает, глаза ярко-желтым, как два фонаря горят, альфью сущность завораживают. Под ребрами смерч страшный проходит, все хорошее сносит, с землей ровняя. Глотку вставший ком из слез дерет, но дальше себе прохода не находит. Уши из-за воя, смешанного со скулежом, закладывает. Чонгук продолжает пристально смотреть и давить своей аурой. Внутренний стержень своего омеги не может не радовать, но только не в данный момент. Очередной грудной рык вожака, и омега сдается, падая на колени.

Этого ли ты хотел?