Империя волков

***

      Утро начинается со звонкого щебетания птиц под окном и проворного солнечного луча, направленного четко в глаза. Воздух в комнате приятный, свежий с морозными нотками раннего утра. Постель дьявольски огромная и до безумия удобная; тонкий тюль, цвета воздушной пенки свежесваренного латте, окружает омегу на кровати. Балдахина как такового тут нет, но маленький мечтатель, сидящий внутри Юнги, счастливо попискивает и хлопает в ладоши. Потолок — блестящий на свету мрамор нежного кремового цвета отлично сочетается с большой хрустальной люстрой в центре. Тело все нещадно ноет, и каждое, даже самое незначительное движение, отдается тупой ноющей болью в мышцах. Голова противно гудит, от чего возникает непреодолимое желание спрятаться где-нибудь, чтобы было тихо, как в вакууме. Ни одно моральное потрясение не проходит бесследно, от того и частичная апатия ко всему окружающему. Несмотря на любопытство, желания вылезать из теплых перин нет никакого. На белой тумбочке, стоящей у самой кровати, находятся пластина таблеток от головы и стакан воды. Эта фальшивая забота со стороны альфы бесит и смешит одновременно, потому что только больной на голову человек, страдающий раздвоением личности, сначала будет мучить до потери сознания, а после — уложит в мягкую кровать и положит под нос пластину с обезболивающим. Губы трогает ядовитая усмешка. Метод кнута и пряника на нем точно не сработает.       Решившись, наконец, рассмотреть комнату получше, Юнги принимает сидячее положение. Спину простреливает, словно он вчера весь день таскал непосильную для себя ношу, а в ушах оседает противный звон, что не прекращается ни на минуту, сводя тем самым с ума. Омега морщится, прижимая пальцы к вискам, совершая массирующие движения, только вот боль никуда не уходит. В уголках глаз щипать начинает, а в глотке опять давно забытый ком из острых шипов застревает. Состоять из горькой боли, орошенной чужой кровью, жить с ней рука об руку и каждый день жрать эту самую боль столовыми ложками. Юнги знает, что это такое, знает какого это, когда тебя трясет всего, словно в припадке, но на помощь никто не спешит. Ты на корню слезы предательские рубишь, задыхаешься из-за этого, но гордость и упорство не дают пойти на попятую. Звенящая тишина опустевшей квартиры, звон разбитого стекла и папин крик. Юнги думал, что нет на этом свете вещи или живого существа, что смогло бы его в то болото прошлого по новой опустить. Полить влагой давно окаменевшие просторы памяти. Оказывается есть. У него глаза темнее ночи, не освещенной светом звезд и Луны, в то же самое время, на дне этих же глаз Юнги целые созвездия и Млечный путь видит. В мягких, на первый взгляд, смольных волосах он видит свое любимое разбушевавшееся под покровом ночи море, что скалу рядом с родным поселением омывает. У того, кто смог в тот кошмарный день вернуть, явно машина времени имеется, потому что иначе невозможно. Он скалится опасно, а Юнги самую добрую улыбку видит, ненавидеть себя начинает. Как можно в монстре что-то далеко потерянное учуять? Словно два кусочка от чего-то сломанного. Боль новой волной накрывает, в терновое одеяло заворачивая. Так и не сорвавшийся крик в тишине сознания и тонет. Юнги думает о сорванных голосовых связках, хочет себе это устроить, но не позволяет. На границе реальности себя окровавленными губами держит: не заметил, как клыками прокусил, ногтями в кожу предплечий вцепился и раскачивается туда-сюда, как в детской люльке. Оголяться, пусть и в пустой комнате — не уважать самого себя. Слабости — то, чем полон любой, и не важно: человек или оборотень. Юнги ненавидит эти мягкие проблески в его характере всеми фибрами души, потому что противно и жалко. Никому и никогда не будет до этого никакого дела. Ты можешь идти по самой оживленной улице и умываться собственными слезами — никто не подойдет и не предложит помощь. Единственное, что можно будет получить в подобной ситуации — так это сочувствующий взгляд. На тебя смотрят, как на бесхребетного и ни на что негодного. Как на пустого и полностью соответствующего своему роду. То, что Юнги омега, не значит, что он не умеет обращаться с холодным оружием и не может постоять за себя. Быть омегой или девушкой в мире людей — лишь ряд некоторых преимуществ и биологических особенностей, вроде возможности выносить ребенка. И все эти бравые речи, что омеги и девушки — всего лишь сосуд, так и останутся бессмысленными. Юнги тот, кто эти уже заезженные правила и устои разрушит. Он собственными руками документы сожжет, и пепел по ветру над бурлящей рекой развеет. Изменит ход истории.        Таблетки вскоре подействовали, голова гудела чуть меньше, и Юнги смог нормально осмотреться. И первое, что бросается в глаза, стоит только поднять разболевшуюся голову, — это бурый волк со светлым подшерстком прямо в центре комнаты. Тот не выглядит каким-то страшным или несущим в себе угрозу, но Мин все равно напрягается и склоняет голову вбок, рассматривая. Внутренний зверь предостерегающе рычит, но в то же время видит и чувствует что-то знакомое и такое близкое, что невольно теряется в ощущениях. Они, не переставая, смотрят друг другу в глаза, пока волк поближе аккуратно не подходит и голову на постель не кладет. У Юнги ступор, потому что тот скулит и смотрит так жалостливо, что в груди что-то екает и замирает. Ему неловко. Зверь явно чего-то ждет, но чего именно — не понятно. За дверью становятся слышны неторопливые шаги и тихие разговоры: дом проснулся. Через открытую дверцу балкона доносятся шутливые разговоры садовников и охранников, проверяющих работоспособность автомобилей — знают, что смысла нет, но это уже стало своего рода ритуалом. Выпить с утра кружку крепкого и противно-горького кофе без сахара, выкурить сигаретку, заев ее после вкусным бутербродом, и поднять крышку капота, дабы проверить уровень масла и количество тормозной жидкости. Попасть на территорию незамеченным — нереально. Юнги с волком отвлекаются на посторонние шумы и теряются. Все выглядит так, словно проснулся дом большой и дружной семьи. Все сейчас начнут выползать из своих комнат, широко зевая и поправляя взлохмаченные волосы, после все встретятся либо в дверях в ванную комнату, либо уже на кухне, где за завтраком поделятся планами на день. — В этом доме все странно, да? — спрашивает Юнги, решаясь выйти из комнаты.       Вторая странность за утро — полное безразличие к его персоне. Юнги спокойно вышел в достаточно широкий коридор и спустился по вычурной мраморной лестнице на первый этаж. Волк неизменно следовал по пятам. Страх — понятие растяжимое, как какой-нибудь цвет, ведь точно так же имеет различные оттенки. Будь то детские предубеждения, что в шкафу живет огромный страшный монстр или боязнь высоты, или каких-то животных. Суть у всего одна, но глубина абсолютно разная. В одном случае ты можешь перерасти свой кошмар, в другом преодолеть его, потому что человек силен своим духом и упорством. Только вот у Юнги монстр в шкафу реальный. Он животный ужас одним лишь взглядом навевает и воздух в радиусе пяти метров ледяным делает. Монстр Юнги не гнушается голыми руками грудную клетку вскрывать, сердце после вырывая и псам в качестве ужина подавая. Чонгук жесток, его любимые цвета красный и черный, потому что первый — цвет крови, а второй — цвет траура. Волк у него необычайно силен, потому альфе далеко не обязательно иную форму принимать, чтобы победу одержать. Катана — лучшая подруга, что всегда под рукой. Та подруга, с которой он через огонь и воду прошел, путь к своему трону, своему авторитету вырубая. Немыслимая скорость, целая книга нарушенных правил дорожного движения и свист пуль над головой — это личный мир Чонгука, его дом. Без вечного бурления в венах и жгучего адреналина жизнь резко обесценивается и теряет всякую пряность. Чон — искусный повар, что добавляет различных специй не только в свою, но и в чужие. О, эта шикарная власть! Чувство вседозволенности и необъятной власти. Быть главой могучей империи — смысл его существования, к которому он шел с раннего детства. Многочасовые упорные тренировки, мозоли на руках и бесконечное множество гематом на теле — цена, которую пришлось уплатить активному ребенку, что мечтал со сверстниками в футбол поиграть или по деревьям полазить, но уж точно не сидеть в четырех стенах, погребенным книгами. Единственный светлый луч в его жизни — папа, который за спиной отца все равно дул на новые ранки, чтобы не щипало, папа, что каждый синяк бережно целовал, потому что «быстрее заживет». В сердце Чонгука место было лишь для одного омеги. Вся его по-детски чистая любовь и ласка, все то хорошее, что было в нем, посвящалось лишь одному, и все эти чувства и эмоции умерли в том проклятом ангаре. По крайней мере, так он был уверен, пока одного упертого омегу не встретил. Мин Юнги — сплошная эстетика в его глазах. Эти длинные и тонкие пальцы музыканта, переплетение вен на тыльной стороне ладони, низкий голос и стальная воля. Глаз у Чонгука наметан, и он шикарно видит, что омега не приручен, стоит лишь изменить это упущение и искупать малыша в тепле и заботе, как тот вмиг самым покладистым и верным станет. Только вот Чон не дрессировщик и возиться с омегой не намерен. Да, сердце екает и под чужой ритм подстраивается, да зрачки, как под дозой, расширяются, но для альфы это все пустой звук. Становиться ручным зверьком он не намерен, потому и будет Юнги на расстоянии держать, к себе лишь с особой целью подпуская. Внутренний мир Чонгука куда обширней и сложней, чем могло показаться на первый взгляд. Нотки мягкосердечия до сих пор живы, лишь ждут своего часа. Взошел первый росток, вместе с голосом папы, что незадолго до рокового дня решил с сыном поговорить.       — Чонгук, ты уже вырос и совсем скоро станешь зрелым и сильным альфой. Послушай меня, малыш, не будь похожим на своего отца, не скрывай своих истинных чувств и эмоций. Он ведь не такой плохой и злой, как ты думаешь, — говорит тихим голосом, поглаживая Чонгука по непослушным волосам. — Где-то в этом мире ходит твой омега. Чонгук, если судьба даст тебе шанс, не упусти его, слышишь? Не обижай своего омегу, потому что истинный омега, которого приласкали и подарили свою любовь — самое верное создание на всем белом свете. Поверь мне, такая пара не только крепких малышей тебе нарожает, но и последний вздох тебе одному посвятит.       Смущенный альфа заерзал сразу, пытаясь, покрасневшие щеки под одеялом спрятать. Это все слишком. Папа лишь тихонько рассмеялся, вставая с кровати. Чонгук так и не признался, что видел своего омегу в одном из снов.       Юнги заходит на кухню, где вчерашний альфа попивает горячий кофе, листая что-то в телефоне. Сердце резко замирает, а от грудины по всему телу разряды страха побежали. Волк лишь головой к чужому бедру прижался, успокаивая. Пышная женщина появляется из ниоткуда, начиная накрывать на стол. Юнги так и стоит на месте, боясь пошевелиться. Слишком много незнакомых людей вокруг, слишком много резких движений. Сердце загнанной птицей о грудину бьется, а разум все какого-то подвоха ждет. Альфа спокойно отрывает взгляд от экрана смартфона, кивает в знак приветствия и продолжает думать о своем. — Вам кофе или чай? — интересуется та самая милая женщина, что в нетерпении теребит белоснежный передничек. — Чай зеленый без сахара, — отвечает на автопилоте, а сам с угрюмого альфы взгляда не отводит. — Может, прекратишь так пялиться? — спрашивает нервно, даже не удосужившись повернуть голову в сторону собеседника. — Прости, — бурчит тихо, аккуратно присаживаясь за стол. — Извини… — тяжело вздохнув, альфа откладывает телефон в сторону, обращая все свое внимание на довольно смелого омегу. Сесть к нему за стол может далеко не каждый. И глубоко плевать, что повариха накрыла ему именно здесь. — Хочешь спросить меня, где Чонгук? — Нет, хочу узнать где тот омега, которого ты вчера привел, — уверенность появляется непонятно откуда. Голос твердый, несмотря на дрожащие колени. Цепкий взгляд напротив пугает, но не столь сильно, как взгляд Чонгука. — А не много ли ты хочешь? — рычит, чуть вперед подаваясь. Щурится, любое изменение в мимике напротив ловит. — Тебя поселили в отличную комнату, а не в сырой подвал, тебе позволили перемещаться свободно по дому и есть с нашего стола, но тебе и этого мало. — Я не просил этого всего, — отодвигая от себя тарелку. Хосок лишь хмыкает, отпивая еще немного кофе. — Раз уж тебе это все не нужно, — раздается неожиданно голос за спиной. Чонгук как обычно в черных брюках, плотно облегающих бедра, и темно-бордового цвета шелковой рубашке. На запястье дорогие часы и толстая серебряная цепь браслета. Выглядит завораживающе, потому до Юнги не сразу доходит, что он бессовестно пялится. Альфе такая реакция нравится, он скалится и медленно ближе подходит. — Готов переехать в подвал и есть пресную кашу с водой, но взамен узнать куда делся Тэхен? — Чонгук играет. Видит, что омега дышит загнанно, боится, когда к нему так близко подходят, но взгляд не уводит. Из-за нервного перенапряжения голова начинает болеть по новой. — Согласен, — произносит осипшим голосом, хоть внутренне и не понимает, какого черта к тому мальчишке пристал. Первый раз в жизни увидел, даже имени не знал. Его благородство рано или поздно сыграет с ним злую шутку. Если только уже не сыграло. Чонгук скалится недобро, четко в глаза смотрит и душит своей аурой. Юнги плохо, перед глазами все плывет и кружится. Титанических усилий ему стоит не свалиться в обморок раньше, чем альфы уйдут. — Он за тобой с самого утра ходит, — смеется Хосок, вставая из-за стола. — Только я не понимаю, какого черта в таком виде?       Доходит суть сказанных слов до Юнги далеко не сразу. Тэхен скулит виновато и приблизиться к омеге боится. Чувство вины теперь будет медленно сжирать его изнутри, не давая спокойно есть и пить. — Ну, удачно повеселиться, принцессы, — бросает небрежно Чонгук, направляясь к выходу из дома. Хосок следует тенью.       Сколько Юнги простоял на одном месте, уставившись в одну точку — не помнит. Из транса его вывел бета, что поволок на улицу, а дальше — в дальнюю часть сада, где находился небольшой кирпичный домик. Снаружи выглядит достаточно аккуратно и надежно, только вот внешность обманчивой бывает не только у людей. Внутри ничего нет, лишь на стенах висят разные щипцы, клещи и ножи с лопатами. Уже сидя на грязном мешке из-под картошки и дрожа от холода, Юнги еще раз задумался над своим никому не нужным благородством и правами за свободу омег. Ему бы самого себя спасти, потом уже можно будет и о других думать. В подвале достаточно сыро и пахнет плесенью, и Мин не удивится, если это все специально было создано. Само помещение не большое: полтора на три, но сам факт, что с противоположного конца слышится крысиный писк, пускает стадо мурашек. Юнги трусом никогда не был и крыс или пауков не боялся, но и тогдашняя ситуация теперешней не ровня, потому что эти крысы явно голодные, а бежать некуда, отбиваться нечем. Первая стадия отчаяния. Та самая стадия, когда понимаешь, что это еще не предел и может быть гораздо хуже, только оптимизм в данной ситуации неуместен. Чувствовать себя лучше омега не стал, только к предыдущим симптомам добавились тошнота и боль в животе. Юнги не ел сутки, и свою убогую привычку откладывать приемы пищи на потом он яро возненавидел. Ноги замерзли, зуб на зуб уже не попадает. Вероятность заболеть с каждой минутой, проведенной в этом подвале, растет в геометрической прогрессии. Единственный шанс не околеть здесь — обернуться волком, но тогда Юнги окажется слишком близко к крысам и от волчьего вида не будет никакой пользы, ибо в такой конуре ему негде будет развернуться: потолки до безобразия низкие. Зверь внутри протяжно воет, и у Юнги от этого отчаяния уши закладывает. В грудине печь начинает, потому что шикарно понимает, кого его глупый волк зовет. — Он не услышит и не придет, прошу, перестань, — начал скулить, закрывая уши руками. Волк будто и не слышит мольбы, начиная выть ещё громче и протяжнее, зля этим как никогда. — Тебя слышу только я и моя раскалывающая на две части голова, заткнись.

***

      Тэхена заперли в комнате, чтобы он не препятствовал выполнению приказа. В отличие от Юнги у Тэхена полная неприкосновенность. Обидишь — свет для тебя тут же погаснет. Некоторые привилегии играли на руку, но какой в них толк, если из дома не выйти. Его максимум — беседка, дальше ход закрыт. Из комнаты омега так больше и не вышел, коря себя за свою стеснительность. Надо было сразу прийти как есть, дать таблетки и познакомиться, а не устраивать никому не нужный маскарад. Все равно праздника не вышло, а в дураках оказался не только он. Все приемы пищи были благополучно пропущены, потому что именно по его вине голодает Юнги. Охрана несколько раз угрожала позвонить господину Хосоку, если Тэхен не съест хоть что-нибудь, но Хосок уже давно перестал быть самым страшным наказанием. Он так и так придет либо вечером, либо ночью, это неизбежно. Всего лишь вопрос времени. Ногти все уже давно были сгрызены под самый корень, а комната измерена шагами вдоль и поперек. На раздраженные голоса за дверью он уже давно перестал обращать внимание. Утро плавно перешло в день. На часах почти два часа, как загородную тишину разрывает мощный рев любимого спорт кара Чонгука. Громкое рычание мощного двигателя резко заменяется чересчур резким торможением и жалобным хрустом камушков. В нетерпении Тэхен выбежал на улицу, где увидел спину стремительно направляющегося в другой конец сада альфы. В груди неожиданно потеплело и стало хотя бы на каплю легче дышать. Эта капля, все равно, что капля в бескрайнем бушующем океане, но все начинается с мелочей. Чонгук пришел, не бросил. Только вот об истинной причине столь эффектного появления остается только гадать.       Юнги, кажется, уже начинает бредить или сходить с ума. Он захлебывается разнообразием шумов и физической боли. Камнем ко дну идет, потому что глаза с каждым разом все сложнее держать открытыми, ком в горле поднимается все выше и вот-вот вырвется наружу. Крысы уже несколько раз пытались нападать, порвали тонкую ткань брюк и поцарапали кожу ног. Волк не замолкал ни на секунду, игнорируя ходячего по лезвию парня. Если человек гордый и скорей подохнет на праздничном столе для крыс, то волк не собирается. Он жалостливо и надрывно альфу своего зовет, потому что уверен, что его не бросят, обязательно на помощь придут. Юнги же смешно от этой наивности. Альфа не придет, потому что балом правит Чонгук, а контролировать свои эмоции и волка он уж точно умеет. — Какой же ты глупый, — устало смеется Юнги, свернувшись калачиком. Слишком холодно. Сверху доносится непонятный грохот, и волк, наконец-то, замолкает. Мин не верит своим ушам и чутью, потому утыкается лицом в колени и категорически запрещает себе надеяться. Невозможно. Ему явно дали понять, где его место, скинув в сырой подвал, кишащий голодными крысами. Чонгук не тот, кто подорвется с места, бросив все дела, лишь потому, что омега позвал. С характерным звоном металлический люк падает на бетонную поверхность, и альфа быстро спускается вниз. — Твою мать, ты можешь перестать скулить или нет?! — рычит взбешенно, хватая парня за шкирку. — Я работать, черт тебя дери, не могу! Твой вой сосредоточиться не дает!       Мин бы обязательно заплакал, но не в этом месте и не при данных условиях. Обидно до жути, он-то уже поверил, что Чонгук ему на помощь пришел, на деле же приехал, чтобы волка заткнуть. Ожидаемо. Стоит Чону в очередной раз тряхануть слишком худого омегу, как тот в беспамятстве руками за рубашку цепляется и к шее носом прижимается. Адское пламя, что так долго и яро бушевало внутри, неожиданно сменяется штилем спокойствия. Юнги без сознания. — Дьявол, — шикает под нос, направляясь к выходу. Дела явно подождут.