Империя волков

***

      Освежающий утренний воздух приятно оседает в легких, будоража ещё чуть сонное сознание. На сочной листве коротко постриженного газона виднеются мелкие капельки росы. Небо безмятежно и своим нежным персиковым цветом напоминает любимый с детства фрукт. Пушистые облака, что кажутся мягкими на ощупь, плавно проплывают над головой, направляясь в сторону юга. Чуть поодаль от особняка растянулась полоска охраняемого леса, откуда безостановочно доносилось мелодичное пение птиц, радующихся новому дню. Со стороны этого же леса дул слабый ветер, что игриво трепал чуть жестковатые прядки платиновых волос. Пахнет бескрайней свободой и счастьем. Кроны низкорослых деревьев тихонько покачиваются, напоминая таким образом, что вся эта картина, развернувшаяся перед глазами, не слой маслянистой краски на холсте, а нечто реальное, нечто, выполненное самым искусным и талантливым художником — природой. Альфа стоял на самом краю холма, наблюдая за тем, как конюхи вывели в широкое поле троих новых кобыл, приобретенных сравнительно недавно. Там же, у изножья холма, тянется тонкое кружево утреннего тумана, что грозится вот-вот растаять. Утро — полное умиротворения время суток, когда еще не проснулся дом или шумный мегаполис. Ласковый шепот природы еще не забивается гулом человеческих голосов, громкой музыкой или шумом все тех же машин и мотоциклов. Утро, самое ее начало, когда ночь только-только передает ключ власти в руки светлого изнуряющего дня, самый любимый и интимный момент во всем том нежном, что хранится в груди под толстой броней молодого мужчины. Встречать вместе закат — слишком просто и банально, да и потом ассоциации не слишком радужные, а вот рассвет — другое дело. Намджун достаточно сентиментален, несмотря на свой грозный вид и, сочащиеся порой ядом, слова. Две стороны есть у чего угодно, будь то монета, отражение на зеркальной водной глади или нечто, изведанное не намного лучше, чем Черная дыра, — человеческая душа. Ни один, даже самый великий и титулованный психолог не сможет полностью раскрыть мотив тех или иных поступков, не сможет предугадать дальнейший шаг или до банального задать какую-либо программу, по которой человек бы продолжал существовать. Намджун вдыхает полной грудью сладкий утренний воздух и в блаженстве закрывает глаза. Спокойствие вокруг, покой в душе, не это ли счастье? Когда голова не забита дикими мыслями и стройным рядом непонятных цифр из всевозможных отчетов. Нельзя ли назвать покоем эти сладостные минуты полного единения с самим собой, со своим внутренним зверем, когда мышцы все расслаблены и кажется, словно дышится легче? Ким чуть улыбается, не открывая глаз. — Как спалось? — близкий друг и по совместительству телохранитель, сначала глаза широко от удивления открывает, а после пускает тихий смешок. — У тебя поистине шикарный слух, Джун, — вставая рядом. Плечом к плечу, как всегда. Друг, которого вполне можно назвать лучшим, ведь вместе через огонь и воду. Они вместе напролом сквозь Ад пройдут, если возникнет особая надобность. Воцарилось не обременяющее никого молчание. Ни Чимин, ни Намджун не стремились продолжать диалог. Солнце тем временем плавно поднялось выше, успев сменить при этом несколько тонов на небесном полотне, оставляя уже бледно-голубой, чуть смазанный грязным розовым. По небу пролетел одинокий лебедь.       Намджун лениво приоткрыл один глаз и слабо улыбнулся. С Чимином всегда комфортно, всегда тихо. В большинстве случаев стоять с кем-то рядом или находиться в одном помещении и молчать, — достаточно неловко. Тишина на барабанные перепонки давит, и любой шорох равносилен звуку, когда когтями по стеклу. Однако сейчас, стоя на краю холма без каких-то обязывающих слов, Намджун понимает, что смог бы рвануть с бетой хоть на край земли, где бы кроме них никого не было. Смог бы отказаться от вечного адреналина в крови, огромного завала на работе и суеты шумной столицы. Для него не стало бы проблемой отсутствие лоска, дорогих тонированных авто, способных развить скорость в сто с лишним километров за несколько секунд, и ярких огней ночных клубов. Ким уже думал о своих чувствах, мыслях и не мог понять: почему? Считается ли здоровой такая дружба? При всем том спектре эмоций, который альфа испытывает каждый раз, стоит Сокджина увидеть, он бы не рискнул уехать с ним на необитаемый остров. Пускай каждый час суток будет посвящен лишь им двоим, пускай звезды в открытом море гораздо ярче и привлекательней, но он бы не смог. И не захотел. Джин одной своей улыбкой способен любые тормоза внутри Намджуна сорвать, заставить кровь в венах кипеть. Намджун бережет своего человека, любит до дрожи в пальцах и уважает. Из-за этого, скорее всего, у Кима бы и не хватило духа вырвать Сокджина из естественной для него среды. Все то, от чего сам альфа готов отказаться и сменить на мелкий, прогретый за день песок, на полное единение с природой — человек не сможет. Одичает скорее всего и начнет медленно, но верно, сходить с ума. Смартфон, телевизор и последние новости — главная составляющая любого в современном мире. Сколько бы не поступало жалоб на непрекращающуюся суету и всевозможные шумы под окнами, все это уже в нас самих. Настолько глубоко, что представить страшно. Нашу жизнь сопровождает множество разнообразных звуков и шумов: голос незнакомца, разговаривающего в метро по телефону, громкое мяуканье кота под окнами, что жить без кошки не может, пение птиц, шум самолета, пролетающего над головой, стук каблуков и музыка. Этого так много вокруг, что люди уже просто не обращают никакого внимания, принимая за само собой разумеющееся. И стоя на заднем дворике своего особняка, слушая кваканье лягушек, живущих в искусственно вырытом озере неподалеку, и тихие, еще сонные разговоры недавно проснувшихся сотрудников, Намджун понимает — от этого откажется далеко не каждый. Не обязательно быть зависимым от самого общества и общения с ним, достаточно быть зависимым от жизни и ее разнообразия.       Факт того, что Намджун бессовестно прожигает Чимина взглядом, доходит только в тот момент, когда слух улавливает тихий смех. Приятный, бархатный. Телохранитель усмехается, смотрит заинтересованно, чуть щурясь, по чужим глазам внутреннее состояние считывая. — Неужели я так прекрасен, а? — продолжая тихо смеяться. Зачесав пятерней выкрашенную в блонд челку назад, зевает. — Особенно сейчас, — почти ласково произносит, направляясь в сторону дома. — Ты иногда меня пугаешь, — идя чуть позади, скорей по привычке, чем из-за нежелания чуть ускориться и поравняться. — Обычно за такими словами следует какой-нибудь подвох, типа: «Ты выглядишь шикарно сейчас, потому что на голове шухер, а на подбородке паста засохла», но ты уже не в первый раз ничего не добавляешь. Да и ходишь все время, словно в трансе. — Кому, как не тебе знать, что у меня сейчас трудности с самой крупной точкой по сбыту оружия? — На которую глава позарился? — решает на всякий случай уточнить, чуть хмурясь. Альфа в ответ молча кивает. — Тебе же с этого все равно плюс. Глава возьмет точку под свой контроль, тебе все равно процент будет идти, хоть и малый. — В том-то и проблема. Я на плаву, по сути, только благодаря этой точке. — Значит, есть смысл перекидывать силы на развитие других, — альфа резко остановился. — И где гарантия, что глава не решит потом и эти точки себе присвоить? — голос резкий: Намджун раздражен. Взгляд потемнел, а руки в кулаки сжались. Этот плотный сгусток негатива, образовавшийся вокруг вечно спокойного и хладнокровно настроенного альфы, не почувствовал бы разве что мертвый. — Против главы не попрешь, успокойся, — с нажимом произносит, боясь, что друг войной решит пойти. — Дело даже не в том, что вожак неприкосновенен, и любое его слово — закон, а в том, кто именно является вожаком. Чонгуком стая довольна, он своих не обделяет, за него все поднимутся, — Чимин ненадолго замолкает, следя за реакцией на свои слова, и думает: стоит ли произносить самое главное? Молчание затягивается, пока Намджун не скалится через плечо. — Ну же, чего замолчал на самом интересном? — у альфы глаза алым горят, клыки чуть удлинились. Чимин бы испугался, если бы не уверенность в том, что Намджун ему ничего не сделает. На пике ярости будет, но не причинит вреда. У того внутри каждый раз словно предохранитель срабатывает и валит тело к ногам беты. Состояние Кима сейчас скорее напрягает, потому что ранее такого не было. — Чонгука не одолеть, он самый сильный волк империи, — Чимин говорит тихо, спокойно. Говорит очевидную вещь, но Джуна, как альфу, все равно задевает. Зверь внутри беснуется непонятно из-за чего, но в то же время всячески старается человека остановить, не дать совершить роковую ошибку: вожак чуть ли не к божеству приравнивается. Намджун успокаивается, смотрит нечитаемым взглядом на друга, а после не сдерживается. Смех скорее походит на истерический. — Не поверишь, но из-за твоего неверия в меня, я был готов бросить вызов вожаку, представляешь? — ухмыляется, все на окна второго этажа смотрит, туда, где Сокджин находится. — Чонгук не всемогущ, но определенно силен. В нем человеческого по минимуму, зато инстинкты по максимуму развиты, наравне с физической силой и навыками ведения боя. Он — машина, способная найти по запаху и вырвать хребет одной рукой. Если говорить о честном поединке один на один в обличье волка, то я протяну около пяти минут, четыре из которых он будет со мной играться, — альфа замолкает и переводит взгляд с окон второго этажа на напряженного Чимина. — У меня есть шанс победить только в нечестном бою, если будут задействованы жизни невинных. — Ты хочешь убить его пулей? — шепчет, боясь, что кто-то услышать сможет. Да и сама по себе мысль абсурдная. Джун странно мотает головой из стороны в сторону, чуть закусив нижнюю губу. — Скорее говорю о единственном способе убрать его, но я не говорил, что собираюсь идти против главы, — альфа разворачивается и идет в сторону крыльца. Чимин так и остается на месте. Взгляд Намджуна может сказать гораздо больше, чем он сам. И пусть здравый смысл будет орать одно, по глазам было видно, что зерно сомнений дало росток. Остается надеяться лишь на то, что Паку удастся этот росток уничтожить.       Уже на самом крыльце альфа поворачивается и с легкой улыбкой, словно ничего и не было, произносит: — И да, у тебя реально паста на подбородке засохла, — и смеется, стоит другу начать чертыхаться себе под нос.       Из открытого окна второго этажа сначала доносится противный писк будильника, а следом недовольный хрип. Сокджин проснулся.       С трудом разлепив глаза, Джин уставился пустым взглядом в потолок. Из открытого окна дует холодный бодрящий ветер, но былых эмоций уже не вызывает. Голова слегка кружится из-за пережитого стресса и отсутствия здорового сна. Невозможность сделать хоть что-то, дабы изменить свою судьбу, жизнь — раздражает. В районе глотки жалость к себе самому и душащее отчаяние в узлы скручиваются, расшатывая и без того слабую нервную систему. Сокджин не виноват, что волк в нем пару нашел. Это вообще противоестественно и, даже можно сказать, аморально. Только вот не ему, человеку с нетрадиционной ориентацией, пытаться что-то говорить о морали и рамках приемлемого, обычного. Сам против этой шаткой системы пошел, желая хоть какую-то свободу в выборе и самовыражении найти, но знатно просчитался. В погоне за непонятной свободой умудрился три души загубить и, что самое главное, добровольно в золотую клетку зашел, дверцу за собой захлопывая. Казалось бы, прошло четыре года, но каждый день теперь кажется особенным, потому что пришлось слишком быстро взрослеть. Сейчас, лежа в просторной кровати и, зная, что на завтрак ему принесут нечто, как обычно, дорогое и приготовленное лучшим поваром, из груди лишь вырывается тяжелый вздох. Надоело. То, что раньше являлось пиком мечтаний и эталоном беззаботной жизни, сейчас видится лишь неравноправной платой за погубленную свободу и право голоса. Стоило ли оно того? Безусловно нет. Жалкий год, всего лишь триста шестьдесят пять дней Сокджин может уверено сказать, что был счастлив. Был счастлив, когда любую его прихоть, пускай и абсурдную, но все же выполняли. Радовался безумно, натягивая брендовую одежду из последней коллекции какого-то знаменитого дизайнера. Радовался, что украшений много: золотых и серебряных, на все случаи жизни. Тот год пролетел незаметно, словно в транс кто погрузил. Сплошные светские мероприятия, встречи с достаточно известными и влиятельными людьми и реки дорогого алкоголя. Богатая жизнь и основная ее составляющая — роскошь — то, о чем Сокджин мечтал в детстве. Многодетная семья, вечные отказы от чего-то вкусного или приятного для души оставили свой неизгладимый след. Небольшой деревянный дом и огромное, по мнению подростка, количество проживающих в нем. Поскуливание младшей сестры во сне теперь, спустя года, не кажется таким уж и бесячим; громкое хоровое сопение наоборот приравнивается к чему-то уютному и по своему интимному. В данный же момент у Сокджина своя собственная комната, которую язык периодически не поворачивается так назвать. Пятьдесят три квадрата жилого помещения, мебели по минимуму. И пускай теперь никто не разбудит среди ночи своим храпом или скрипящими половицами под ногами, если кто решит сходить в туалет или выпить стакан воды, зато элементарно зверь прийти может, оплаты за роскошь требуя. Сокджин мажет незаинтересованным взглядом вокруг, на сколько позволяет его лежачее положение, и чувствует непередаваемую тоску. Холод своими колючими руками по оголенной коже бедра водит, несмотря на наличие теплого пухового одеяла. На душе протяжно воет вьюга, вгрызаясь в тонкие чувствительные стенки острыми, как ножи, зубцами снежинок. Одиночество из раза в раз обрушивается все той же холодной лавиной, погребая под собой, но не убивая. Играется, как кошка с мышкой, дает понять, что конец неизбежен, но всеми правдами и неправдами оттягивает столь долгожданный момент. Сокджин бы наложил на себя руки самостоятельно, когда понял, что из этого порочного круга, созданного совершенной много лет назад ошибкой, не вырваться, если бы не природная трусость и боязнь перед неизведанным. Сокджин Намджуна никогда не любил, даже симпатии не испытывал. Сделка с честью и совестью казалась тогда пустяшной. Мысли из серии: «Я в любой момент смогу все прекратить», напоминали скорее слова заядлого наркомана, что всячески отказывался воспринимать ту реальность, в которой у него выхода нет никакого, разве что вперед ногами из морга. Тот самый «любой момент» так и не наступил и, как кажется Сокджину, уже никогда не наступит. Попытки поговорить напрямую не увенчались успехом, ровно как и две попытки сбежать. В последнем случае все равно вылавливали и назад в тюрьму привозили, к ногам хозяина, как щенка какого, бросая. Чувство собственной уникальности энное количество времени назад превратилось в пыль. Несмотря на это, альфа, как истинный ценитель боли и садизма, продолжает растирать эту пыль в еще более мелкие частицы. Сокджин полностью погружен в себя и свои проблемы, от того и не замечает блестящих глаз, устремленных на него одного. Занимаясь самобичеванием, пропускает мимо ушей каждое ласковое: «Ты сегодня ел?» В личном мирке Кима нет места для жестокой правды, в которой виновником всех бед является он сам, а не влюбленный раз и навсегда волк. Голова на плечах не для красоты, потому он сразу же должен был все варианты продумать и тщательно все рассчитать. Если бы Сокджин прислушался тогда к себе и понял, что гей из него никакой, то целого бы списка проблем можно было бы с легкостью избежать. Тем не менее, влюбив в себя оборотня, собственными руками обрек свое существование на долгосрочные страдания. То, что было раньше, сейчас отсутствует. Например, сейчас нет красавчика Сокджина, с которым заигрывали девушки в супермаркетах или университете; нет того Сокджина, что мечтал о дне, когда кто-нибудь бы посмеялся над его шуткой, потому что она на самом деле смешная, а не глупая. В данное время, в данном месте есть оболочка, тело, что так ревностно оберегает оборотень, но самого Ким Сокджина уже давным-давно нет. Намджун врывается в комнату каждый раз резко, с неистовым грохотом двери о стену, сразу же срывая одежду с хрупкого тела человека. Лишь позднее Сокджин поймет, что бурлящая дикая страсть на дне темно-карих глаз и непонятная выносливость — лучшие друзья гона у альф. Точно так же, проведя первый гон с Намджуном, до глупого человека дойдет, что в один прекрасный день он может попросту не пережить очередную сцепку.       Намджун любит говорить «чувствуй себя, как дома», только вот собственными руками этого убежища и лишил. Назвать этот холодный особняк домом у Сокджина язык не повернётся, потому что возвращаться в эту колонию строгого режима нет никакого желания. Здесь никто не ждет, даже домашнего питомца нет. Раньше, открыв деревянную дверь с тихим скрипом, маленький ребенок сразу же погружался в иной мир, туда, где пахнет бабушкиным пирогом с малиновым вареньем, где голос футбольного обозревателя пытается перекричать звонкий хохот младших братьев и сестры. На встречу бы в узкий коридор обязательно бы прибежала мама, помогая раздеться и сразу же предлагая горячий ужин. В том доме навсегда остался басистый смех деда и отца, что изредка любили сыграть одну-другую партию в шахматы. Если счастье и существует, то оно было именно тогда, когда основной проблемой являлись школьные задания и съеденный кем-то другим вишневый йогурт. В глотке противно першит, а в глазах пелена непролитых слез. Банальная фраза, что пестрит на странице любой «продвинутой» девушки, все же имеет смысл. «Имея не ценим, потерявши плачем», увы, у Сокджина все именно так и сложилось.       Лениво перевернувшись на бок, тупо уставился на будильник. Секундная стрелка стремительно неслась вперед, приближая неизбежное. Походка у Намджуна тяжелая, у единственного, кто здесь живет, благодаря чему можно безошибочно определить сколько минут спокойствия осталось у вымученного мужчины. Дверь бесшумно открывается, и в комнату изящно вплывает Намджун. И не скажешь, что тот ходит, как слон. Матрац за спиной продавливается под тяжестью чужого тела, а на бок в следующую секунду опускается горячая рука. Благодаря книгам и умным статейкам в интернете, Сокджин выучил, что в мире оборотней все несколько иначе, нежели в мире людей. Информация, по сути, базовая, они такое в школе еще проходили, только вот неугомонный Сокджин все уроки пропускал мимо ушей, предпочитая рисовать разные каракули в тетради или машинки. Знай он тогда, в каком дерьме окажется, пожалуй, послушал бы внимательней. Суть заключалась в том, что у волков существует особая иерархия и разделение по полу. Если в мире людей ты либо мальчик, либо девочка, (исключая таких веселых фруктов, что начинают пить гормональные таблетки или делают операции по смене пола) то у них существуют альфы, омеги и беты. Последних, к слову, можно сказать, что и не трогают вовсе, никак не унижая и не осыпая ядовитыми шуточками. Беты обладают острым слухом, обонянием и идеальным зрением, как и все их сородичи, только вот иной формы не имеют. Бешеные ученые бы назвали данный феномен мутацией, потому что как иначе объяснить отсутствие зверя у бет никто не имеет ни малейшего понятия. Альфы и омеги имеют свой собственный, настолько же уникальный, как и отпечаток пальца, запах. Ни у кого более он не повторяется, лишь варьируется и то, такое встречается только между близкими родственниками. Факт о запахе всплывает чисто автоматически, когда к спине прижимается Намджун, плотно придавливая к своей широкой груди. От него пахнет терпким одеколоном, но ничем более. Никогда. Наверное, Сокджин окончательно двинулся головой, потому что совсем тихо, на грани слышимости спрашивает: — А чем ты пахнешь? — Джун вопроса сначала не понимает, да и в целом шокирован тем, что с ним заговорили. Был уверен, что Джин продолжит безвольной куклой лежать рядом, не произнося и звука. Минута уходит на осознание. — Ну, это Drakkar Noir…я давно им пользуюсь, — но до конца договорить не успевает. — Я имею в виду, чем ты пахнешь, как альфа? Или как это у вас правильно называется? — если Намджун думал, что парень удивил его первым вопросом, то сейчас он понимает примерный масштаб отчаяния. Джин до такой степени смирился со своей участью и тем, что из него пытаются сделать искусственным, даже можно сказать, насильственным путем омегу, что стал интересоваться чужим миром. На душе так противно от себя самого стало, что альфа резко поднялся с кровати, вставая около открытого настежь окна. Вопрос был достаточно интимным, несмотря на то, что остальные волки свободно могут почувствовать ароматы друг друга, ведь только благодаря запаху и внешней ауре они определяют насколько силен соперник или какое у него здоровье, только вот остальные — не конкретный человек, что продолжает смотреть пустым взглядом перед собой и так и не шелохнулся в течение того времени, что альфа находится в помещении. — К чему спрашиваешь? — Это такая тайна? — голос бесцветный и пустой, как и комната. Намджун был уверен, что Сокджин решит все переделать, потому и вынес часть мебели. Наивно полагал, что человек решит собственную вселенную тут создать, различными безделушками украшая. Только вот сколько времени прошло, ничего не изменилось. Хотя бы на сантиметр ни один элемент декора не был сдвинут. То, что люди слабые, Намджун всегда знал. Знал, что не только в моральном, но и физическом плане. Над альфой туча нависла, все грохочет не переставая, пытается резкими вспышками молний напугать, не понимая, что все внутренности, словно серной кислотой, вымывает полное безразличие ко всему окружающему, что так яро демонстрирует любимый и дорогой сердцу человек. За окном уже ранний день или позднее утро, для кого как, воздух достаточно прогрелся, от того и нет никакой пользы от мягкого потока воздуха, что чуть загорелую кожу на щеках целует. Сейчас бы ведро ледяной воды на голову, потому что воспалённый мозг с особой радостью припоминает черные пятна на общей карте судьбы. Каждый побег, каждая его слеза или едкое слово — и снятие скальпа живьем покажется сущим раем на земле. Сердце в груди загнанно грохочет, разбиваясь о грудную клетку, все вырваться на волю хочет, к ногам самого милого и светлого, что когда-либо в своей жизни альфа видел, рвется отчаянно. Больно. Больно, когда твои чувства, пускай и самые искренние и чистые, как слеза, за даром не нужны. О них из раза в раз ноги вытирают, не забывая смачно плюнуть в конце. Больно, когда всем естеством тянешься, а в это самое естество в ответ ножи острые метают, ядом следом посыпая. «Насильно мил не будешь», но разве клин клином не вышибается? А как же другая поговорка: стерпится — слюбится? Почему именно у Намджуна все зигзагом и поперек идет? Что такого плохого он сделал в прошлой жизни, раз в этой так безбожно страдает? В грудине любовь ярким цветком распустилась, благоухает в радиусе мили, почему же этот самый садовник свое творение упрямо игнорирует? Если бы не Сокджин, со своим забавным смехом и сладким голосом, интересными взглядами на жизнь и маниакальной страстью к готовке, то всего бы этого не было. Чувства не вспыхивают за одно мгновение, как пожар, стоит зажжённую спичку в бензин кинуть. Нужен ряд различных мелочей и неопределенное время, ибо у каждого оно свое. Кому-то недели хватит, чтобы понять — мое, а кому-то и года мало, потому что принципы и никому не нужные заезженные стереотипы. Намджун смотрит на своего человека, и дыхание спирает, в голове ни одной приличной мысли. Больно — не в тот момент, когда тебе глаза ржавым прутом выковыривают или плоть режут без анестезии, больно, как оказалось, когда тот, кто стал твоим смыслом к дальнейшему существованию, отвергает. С такой болью жить придется, идти сквозь года рука об руку, когда как в первом случае умрешь от болевого шока раньше, чем до десяти успеешь досчитать. Тяжело вздохнув, быстро выходит из комнаты, чудом не снеся женщину с подносом. Та лишь успевает вскрикнуть испуганно, извиняясь, как хозяина дома уже и след простыл. Утешение вновь найдется в ласковых руках леса, когда под лапами мягкий темно-зеленый мох, а на морде — очередная липкая паутина.       Чимин находит своего друга уставшим до смерти рядом с озером. Морда аккуратно покоится на вытянутых лапах, глаза закрыты. Шерсть вся грязная и в колтунах, где тот носился — загадка на миллион. Где-то неподалёку дятел агрессивно долбит по дереву, желая добраться до своего обеда. И ему глубоко плевать на наличие посторонних: собственное счастье превыше всего. Остальные же звери и птицы притихли, предпочитая переждать в своих укрытиях. Сомнительная тишина нарушается лишь ласкающим слух шелестом листвы и тихим поскуливанием раненой собаки. Чимин дышит глубоко и часто, не имея ни малейшего представления что делать дальше. Слова в данной ситуации не помогут, а присутствие может только все усугубить. Возможно, стоило подумать об этом раньше, однако, сейчас уже поздно резко менять свою траекторию движения, удаляясь вглубь леса. Вместо этого еще раз тяжело вздыхает, медленно приближаясь. Намджун ушами нервно дергает, но продолжает молчать. Вероятно, разговор можно даже не пытаться начинать. На чуть влажной земле достаточно неприятно сидеть, холодно, так еще и плотная ткань джинс стремительно намокает. В озере отражаются два одиночества. Одно из них является неудачной шуткой природы, а второе — безответно влюбленное желе. Над разбитым состоянием вечно собранного друга вполне можно было бы пошутить как-нибудь колко, припоминая очередной смазливый фильм про любовь с предсказуемым «долго и счастливо», только не сейчас. В данную секунду альфу реально выворачивает наизнанку, так что пресные шутки лучше придержать для более подходящего момента. «Вот и нервная система дала сбой», — печально констатирует Чимин, сцепив руки в замок на коленях. Волк лишь слабо фыркает. — Я забыл, что ты слышишь, — глупо смеется, потирая уставшие глаза. Пока Намджун в шкуре, то общаться может лишь посредством бесстыдного ковыряния в чужих мозгах. — Чтобы ты понял…это было продолжение моей мысли, которую я недавно напарнику озвучивал, — альфа заинтересовано открывает глаза. Как бы хреново ему не было, игнорировать Чимина — подло. Он не виноват, что Намджун такой неудачник, не умеющий принимать верные решения сразу, либо же после того, как тщательно все взвесит и обдумает. У волка глаза безумно красивые: ярко-желтые, они смотрят с нескрываемым любопытством и слишком глубоко в душу заглядывать успевают. Чимин тушуется под таким пристальным взглядом, отворачивается на несколько секунд, дабы дух перевести и мысли в кучку собрать. Прежде, чем он успевает открыть рот, в голове раздается знакомый хриплый голос: — Никогда не обращал внимания, что у тебя такие чудные глаза, Чим, — сердце останавливается в ту же секунду. Комплименты — нечто тонкое и романтичное. Комплимент становится приятным вдвойне, если адресован той черте твоей внешности или характера, которую сам ты люто ненавидишь. Пак краснеет, что уже дикость для него полнейшая, но иной реакции можно было и не ждать. Да, говорили, что милый и симпатичный, да отмечали своеобразное чувство юмора, граничащее в большинстве случаев с черным юмором, но чтобы сделать комплимент чему-то незначительному, мелкому, например, кистям рук или родинкам на шее — никогда. Еще больше смущает факт того, что такие вещи произносит Намджун, который лучший друг и скорее гадость какую скажет. В мыслях пролетает острая, эгоистичная мысль: альфа слишком открыт в таком убитом состоянии, когда отчаяние только что кровью из ушей не льется. Эгоизм заключается в том, что Чимину это нравится. Нравится сидеть вдвоем в лесу, вдыхая приятный запах хвои. Нравится быть так близко, что ни один секс не сравнится. Удовольствие сладкой патокой по венам растекается от осознания своей особенности. Намджун ни с кем не бывает так откровенен, как с ним. Ни с кем не бывает столь мягок, как с ним и Сокджином. С губ срывается горькая усмешка. Этот человек, к сожалению, везде. — Так продолжением какой мысли были твои слова? — Что любовь — чертова раковая опухоль, выстреливающая в любой орган или аппарат внутри нас, не глядя. Ты будешь осознавать, что тебе от этого только хуже, будешь кровью в последние минуты жизни харкать, но как бы не хотел, от нее не избавиться. Кто-то говорит, что время лечит, я же с этим категорически не согласен. Ты просто привыкаешь, и тебя плотной тканью накрывает мрак противно-горького смирения, — Чимин замолкает ненадолго, улыбается по-своему странно, после хлопает себя по колену и резко поднимается. — В твоем случае, любовь резко ебанула по нервам. Пожалуй, мне пора писать книгу на эту тему, чтобы влюбленные идиоты заранее знали на что себя обрекают, — говорит быстро, достаточно скомкано. Выплевывает непонятными ошметками слова, чтобы в конце быстро убежать. Намджун провожает друга задумчивым взглядом. — И тебя, значит, любовь накрыла, идиот, — дублируя последние слова. Хмыкает, смотря на свое отражение. — Любовь — раковая опухоль.В таком случае, я смертельно болен тобой, Ким Сокджин.       В этот момент в другой части леса Чимин со всей силы бьет по шершавой коре старого дерева, сбивая костяшки в кровь. В ушах противный звон стоит, что временно дезориентирует и помогает на время забыться. Ярость на себя, на природу и судьбу. Изо рта только что пена не идет, глаза насыщенным янтарем горят в тени деревьев, пока из глаз тонкими дорожками текут особенно соленые слезы. — Ненавижу, — скулит отчаянно, прижимаясь спиной к дереву и медленно скатываясь вниз. — Ненавижу… — продолжает шептать без остановки, как мантру какую. Глаза закрыты. В голове так некстати вспоминается строчка из любимой песни: love u so mad.