Империя волков

***

      В помещении стоит собачий холод, вызванный искусственно. Морозные потоки воздуха противно лижут оголенную кожу ног и рук, пуская по телу целую стаю мурашек. Мин лишь шипит очередные проклятья, пиная ногой дверь, ведущую на свободу, и отползает подальше в угол, где сквозняк не так явно гладит своей колючей рукой поясницу. «Ненавижу», — думает Юнги, потирая предплечья, дабы хоть немного согреться. Несмотря на волчью сущность и горячую кровь, текущую по венам, Юнги был жутким мерзляком. В его небольшой однокомнатной квартире всегда были закрыты окна, а где-то под рукой находился переносной обогреватель, и практически на каждом углу лежали аккуратно сложенные мягкие пледы, что так любил омега. Он злился, если начинал мерзнуть, потому открытие, совершенное, судя по голосам служебного персонала, ранним утром второго дня, стало последней каплей в чаше терпения. Этот сукин сын, возомнивший себя всемогущим, мало того, что держит его, словно шавку какую, в кладовке, так еще специально приказал включить кондиционер, дабы жизнь медом не казалась. Юнги рычит в очередной раз, оставляя новые уродливые полосы на некогда гладкой поверхности двери. В кромешной темноте мерещатся ехидные морды тех, кто с презрением относился или всякие гадости безжалостно в лицо кидал: «Закончишь в канаве, если будешь рыпаться», «такого, как ты, только на привязи и держать, бешеный». И пускай его еще не привязали к колышку во дворе на потеху всему служебному персоналу, легче на душе не стало. Чувствовать, как внутри что-то стремительно умирает, осыпаясь пеплом и щекоча нежные стенки грудной клетки, — больно. Больно осознавать, что начинаешь терять себя, как личность, и стремительно пустеешь. Юнги уверен, что его случай ещё не самый худший, но какое дело до других, до тех, кого в глаза ни разу в жизни не видел и имен не знаешь? В данный момент есть только он. Униженный и отчаявшийся. Признавать свою неправоту всегда тяжело, но гораздо тяжелее осознавать, что не просто ошибся, а потерпел безжалостное крушение. Принять, что ты ошибся, и выиграла другая баскетбольная команда, не то же самое, что, спустя много лет, все же оказаться на своем «законном» месте. Признать, что многие жертвы были сделаны зря, и жизнь могла бы быть другой. Возможно, более яркой и насыщенной на приятные воспоминания. Тяжело вздохнув, резко откидывается назад, ощутимо ударяясь затылком о бетонную стену. Мышцы противно сводит от вечного напряжения, а живот в очередной раз скручивает от голода. Глотку першит от столкнувшейся там ярости и истерики, пока сам омега упорно делает вид, что все под контролем. Как бы не так. Контроль — понятие явно растяжимое, и в свете последних событий можно смело заявлять, что Юнги уже давно не в состоянии на что-то повлиять. У него было много времени на размышления, чтобы понять: когда именно все пошло по пизде? В какой момент он свернул не туда и загнал себя собственными руками в клетку, из которой выход только один — вперед ногами? Сколько бы Юнги не думал, продумывая различные исходы событий, а суть одна: все изначально покатилось вниз, просто в детстве спуск был более пологим, потому и не заметным. Родиться омегой — уже наказание. Родиться истинным Чонгука — проклятье. Сидя в углу, поджав под себя ноги и громко стуча зубами, тихо смеется. Юнги в состоянии предоставить целый список причин, по которым он ненавидит альфу. Иметь хоть какой-то, но авторитет в солидной кампании. И просто закрыть глаза можно на мелкие подставы и презрительные взгляды, коими его щедро одаривали коллеги. Зависть — главная составляющая человека, потому и не удивляет. Юнги знал, что его боялись, и этого вполне достаточно. Его в целом вполне устраивала жизнь, в которой один день сменял другой, и явных изменений не происходило. Он плавно качался на волнах рутины дом-работа-дом, стараясь ужиться со своими демонами. Демоны у него, к слову, лучшие палачи хорошего, потому что только яркие и дорогие сердцу воспоминания стремительно затирались из памяти, уступая место чему-то, приносящему сильную боль. В жизни Юнги не было любимого человека под боком, что прижимал бы к груди тоскливыми и холодными вечерами, не было рядом и родителей, оказавшихся в эпицентре разборки между людьми бывшего вожака и торговцами оружия. Юнги не любил говорить об уюте или нежных чувствах, потому что это одни из немногих вещей, найти которых в жизни омеги было невозможно. Домашних питомцев он не заводил по двум причинам: не было времени оказывать должный уход и личная обоюдная неприязнь внутреннего зверя с любым типом животных. До того момента, как за омегой захлопнулась дверь в этой темной кладовке, он никогда не позволял себе разбирать всю свою жизнь на различные составляющие, снимая слой за слоем и так до самого мелкого. Гнал прочь мысли о том, что, наверное, было бы неплохо завести себе хотя бы одного друга, с которым можно было бы гулять после работы, смотреть фильмы, да и в принципе разговаривать. Юнги тогда казалось, что все это мелочи и факторы, способные затормозить его на пути к заветной цели. Почему-то он не рассматривал вариант, при котором друг наоборот поддерживает и вселяет веру в лучшее, делает сильней. Признавать, что одинок, категорически не хотелось, но стоило сначала попасть в проклятый особняк, а после — в кладовку, чтобы дать волю всему тому, что так долго отравляло душу. Не привяжись, привыкший быть никем незамеченным, Юнги к тому пареньку, и все могло бы быть иначе. Останься он с родителями, провел бы наедине с самыми близкими людьми гораздо больше времени. Из груди вырывается очередной тяжелый вздох. При всем желании вспомнить что-то крутое из жизни, что-то, что заставило бы улыбнуться сквозь боль — не получается. Казалось бы, что детство — самый беззаботный, а потому и самый радостный период в жизни каждого человека или волка. Потому и любой момент, будь то разодранные колени или первый выпавший зуб, будет хорошим. Что же тогда не так с Юнги, если у него все наоборот? Демоны оправдывают свое наличие? Большую часть своего детства омега проводил на улице, бегая по полю или по всей деревне, звонко хохоча и вызывая тем самым ласковые улыбки стариков. Юнги ходил с отцом в лес, где родитель рассказывал чего именно стоит опасаться, а с чем можно поиграть. Папа же всегда рассказывал добрые сказки, сидя во дворе на полу новой беседки, (лишь потому, что маленький Юнги считал это по-своему уютным) увитой различными растениями. Воспоминания о родителях приносят лишь негативные эмоции, потому что мысли стремительно несутся в дремучий темный лес боли от утраты. Стоит же вспомнить широкое поле, что так сладко пахло летом, как перед глазами встает тот день, когда единственные друзья узнали о половой принадлежности и больше не общались.       Мин сидит уставившись в одну точку, и, кажется, уже перестал обращать внимание на раздражающий холод. В груди вновь начинает гореть: волк просится наружу, как и предыдущие года. Он рычит грозно и в темнице цепями звенит, порождая новые приступы головной боли. Во мраке кладовки лишь два янтарных глаза являются источником света. Давящую тишину нарушает тихий смешок и шорох одежды о пол, когда Юнги начинает менять положение. Запусти в помещение маленького ребенка — тот бы выбежал меньше, чем через минуту назад, потому что если монстры и существуют, то в воображении детей они выглядят именно так: очертаний тела во мраке не рассмотреть, зато ужасающие яркие точки, словно мини-костры пылают в воздухе. И все сопровождается мурлыкающим рычанием. Юнги улыбается безумно и смеется беззвучно с собственных сравнений, да и поведения в целом. — Да уж, просидел взаперти ничтожные два дня, а крыша уже начинает ехать, — и вновь громко хмыкает.       Пускай в современном мире омеги — пустое место и нечто, напоминающее домашних животных, Мин упорно и самоотверженно двигался к поставленной цели. Скрывать запах большую часть своей сознательной жизни, научиться вести себя, как человеческие мужчины и быть более уверенным и наглым — то, чем жил осиротевший некогда пацан. Юнги положил свою жизнь на кон, чтобы добиться успеха и уже после сказать: «Вот видите, омеги не просто инкубатор и бесплатная домохозяйка». Он был близок к заветному дню. Был близок…пока не появился Чонгук, что с безразличным выражением лица небрежно смахнул все заслуги омеги, словно карточный домик. Вопрос заключался теперь в следующем: зачем? Чтобы ткнуть в правила или свою власть? Чисто из принципа, потому что Юнги все же удалось пробиться в верхушку и закрепиться там? Или все же взыграло звериное начало, желающее держать своего омегу под боком? Все-таки гон никто не отменял. Зарычав в очередной раз, позволил себе немного расслабиться, потерять бдительность. Внутренний зверь не стал медлить и быстро вырвался наружу, вырывая крепежи толстых цепей из сырых стен личной тюрьмы, сотворенной собственным продолжением, другом. Светло-серый волк начал нервно метаться по мизерной для его габаритов кладовке и утробно рычать. Зверь, которому не давали волю чуть более десяти лет — поистине опасное существо. Оно обозлено на весь мир и способно теперь лишь на агрессию и кровавые драки. Пока не прольется чья-то кровь — пощады можно не ждать.       За дверью с первого этажа вновь доносятся крики и грохот. Волк напряжённо прислушивается, а после скалиться начинает и ощетинивается весь, стоит приближение вожака почувствовать. В замочной скважине проворачивается несколько раз ключ, и дверь раскрывается нараспашку. Первое желание — наброситься и вцепиться острыми зубами в глотку, упиваясь чужой теплой кровью. И волк бы обязательно сделал это, если бы не жирное «но»: волки моногамны. И пускай сейчас Мин видеть и чувствовать это воплощение ада не хочет, всячески презирая, процесс уже запущен. Он в любом случае не сможет связать свою судьбу с кем-то другим. Чонгук заинтересовано рассматривает зверя перед собой и пускает громкий смешок, расстегивая верхние пуговицы дорогой рубашки, открывая тем самым вид на ключицы и небольшие завитки от татуировки, заканчивающейся где-то на левой стороне груди. Волк продолжает остерегающе скалиться, прижав уши к голове, и не двигается с места. Чонгук же взглядом пожирает, вынуждая чувствовать себя неуютно. Он в ярко-жёлтые глаза зверя напротив смотрит, не моргает и не отворачивается, играет в очередной раз, и явно не ожидает, что внутри без предупреждения третья мировая начнется. Под ребрами атомные бомбы взрываются и серная кислота фонтанирует. Внутренний альфа о высокую стену, выстроенную самостоятельно много лет назад скребется как-то неуверенно, словно и сам не верит — нужно ли? Нужно ли вновь кому-то показываться и становиться уязвимым? Чонгук смотрит на светло-серого волка перед собой и чувствует нечто смутно знакомое. Это нечто дразнится, все вокруг летает, но четкой формы не обретает. Лишь редкими секундами оно подсказки дает, что мигают ярким красным в голове. В грудной клетке что-то стремительно твердеет и мешает дышать. Чонгук бесится, не имея возможности понять себя самого, потому и дышать чаще начинает. Юнги же смотрит на альфу перед собой заинтересовано и силится его дальнейшее действие предугадать, только вот выражение чужого лица ничего не рассказывает, храня могильное безмолвие. Лишь глаза цвет стремительно меняют с медового на обычный карий. Волк все за спину своего похитителя смотрит, рассчитывает. Громкое рычание сотрясает дом, когда зверь понимает: бежать некуда. Мимо вожака пробежать не удастся, да даже если бы и удалось — кругом волки, кругом охрана. Схватят и в качестве наказания сломают несколько костей.       Чонгук дергается резко, выходя из транса, и спокойно треплет волка по голове, нисколько не опасаясь грозного вида острых клыков. — Ну же, волчонок, спрячь зубки пока тебе их не вырвали, — присаживаясь на корточки. Внешне альфа абсолютно спокоен, только вот на дне потемневших глаз пламя из самой Преисподней полыхает. Юнги смотрит и собственное отражение видит, видит, как сгорает заживо, но взгляда отвести не может. Смотрит, как завороженный, на этого искусителя, понимая, что добра Чонгук точно не принесет. Он скорее сломает всего и под грузовик многотонный бросит, нежели заботиться о своем омеге станет. Чонгук — ходячее исключение из правил, а Юнги — тот, кому не повезло. Не повезло быть настолько слабым, что с собственного альфы глаз отвести не может. Настолько жалким, что в какой-то момент мысль промелькнула к чужой крепкой груди прижаться. Здравый рассудок омеги продолжает жалкие сигналы опасности подавать и задушенно кричит, чтобы не верил. — Он правду говорит, волчонок, — разносится неожиданно бархатный голос альфы, согревая. — Не верь мне.       Чонгук непонятно откуда ошейник в виде толстой цепи достает и на шею волку цепляет. Тот дергается, лает и изворачивается, пытаясь вырваться из нежелательной хватки, но уже слишком поздно. Щелкает закрепленный поводок, а в душе что-то резко ухает вниз, срываясь. Внутри печет нещадно, органы в морские узлы запутываются, а Юнги лишь искренне радуется, что не в обличье человека был, потому что не выдержал бы и упал. Глаза щипать позорно начинает, но Мин держится стойко. Такого подарка он точно не сделает. — Пошли, малыш, — и дикий оскал нисколько не вселяет уверенности. Чонгук тащит за собой сопротивляющегося волка, что на пути до лестницы дорогой пол следами от когтей изуродовал и с одной из стоек бесценную вазу снес. Альфа рычит предостерегающе, и волк немного усмиряет свой пыл.       Если бы унижением можно было убивать, то Юнги с Тэхеном не выжили. На первом этаже, даже не удосужившись дойти до спальни, Хосок жестко дерет своего омегу. Мин сначала было дергается на помощь, но резко тормозит, просто отворачиваясь. Тэхен хрипит от удушья, собственными горькими слезами давится и хочет сквозь землю провалиться. Он проклинает тот день, когда с альфой встретился, проклинает свою сущность и собственный день рождения. Зачем вообще нужна такая жизнь, когда ты — всего лишь любимая кукла в чужих неумелых руках? Для чего это все нужно, когда всех прелестей жизни постичь не можешь, сидя в заточении? Ревность — один из главных пороков и самый лучший яд в мире. Он парализует возможность здравомыслия и толкает на необдуманные поступки. Хосок любит Тэхена до ломоты в костях, но не умеет это правильно проявлять. Будучи выращенным, как машина для пыток и убийств, непроизвольно отодвинешь всякие сентиментальности на второй план. Свист пуль над головой и металлический запах крови, от которого в глубоком детстве так сильно тошнило, — существование Хосока. Пускай он иногда и сидит подолгу на самом краю крыши высотного здания, размышляя над смыслом того, что творит, да и просто задаваясь извечным вопросом «зачем я живу?», из раза в раз лишь в тупик приходит, не имея возможности найти ответа. Хосок Тэхена лишь губит, не желая принимать данный факт во внимание. Он любит так, как умеет — жестко и с полной отдачей. Его чувства ядовиты, они приносят лишь боль и страдания, но Тэхен обязан вынести, ведь он сильный мальчик, выносливый. Обязан стерпеть колкие слова и болючие укусы. Обязан.       Хосок рычит, оттягивая за волосы голову омеги назад. Второй рукой крепко держит за талию, сжимая до покраснения: к следующему дню обязательно синяки полем незабудок расцветут. Движения размашистые, резкие, с сопровождением пошлых шлепков одного тела о другое и тихих всхлипов униженного в очередной раз Тэхена. Первая волна ярости сходит, уступая место здравому рассудку. Хосок чуть замедляется, стараясь двигаться более плавно и аккуратно. Ослабляет хватку в волосах, чтобы невесомо чуть грубой рукой шею тонкую огладить, вниз спускаясь. Альфа ниже наклоняется и дарит нежный поцелуй в лопатку, плечо и за ухом. Живот мягкий гладит кончиками пальцев, вниз дорожку прокладывая. Тэхен лишь дергается неоднозначно и всхлипывает уже то ли от слез, то ли от нетерпения, смешанного с наслаждением. — Зачем ты делаешь мне так больно? — срывается все же с покусанных в кровь губ. Ответа не следует.       Чон обхватывает головку члена, чуть сжимая, и замирает внутри омеги. Осыпает чужую шею мокрыми поцелуями, надеясь хоть так вымолить прощение и сгладить свою вину. Кусается, но уже не так больно, как раньше, скорей играясь. Хосок — хищник, который проявляет свою заботу и внимание так, как научен, как может. Тэхен назад в нетерпении подаётся и стонет гортанно, когда крепкий член глубже проходит. Тэхен сейчас — оголенный нерв или вулкан, что может рвануть в любой момент. Он спиной о чужую грудь трется и впервые поворачивается, чтобы самостоятельно альфу в губы поцеловать. Хосок рычит в очередной раз, скалится в поцелуй загнанным в угол зверем и плавно руку вниз по члену опускает, смазку липкую размазывая по всей длине. — Надо же, — усмехается Хосок, замечая чужую покладистость. — Никак удумал что-то? — Тэхен лишь улыбается нежно, запуская руку за спину, чтобы альфу по голове погладить.       Резко покинув горячее нутро, переворачивает омегу на спину, вновь входя резким толчком. Тэхен стонет, прогибаясь в спине, и крепкую грудь альфы короткими ноготками царапает, мстит. Тэхену хватает еще нескольких глубоких толчков, попадающих прямо по простате, чтобы кончить, пачкая животы в своей сперме.       Юнги даже благодарен Чонгуку за то, что увел и не заставил лицезреть чужой момент падения, хотя вполне мог. Он мог и, возможно, даже хотел этого изначально, но передумал по непонятной причине, уводя омегу на кухню, а после — во двор. Во всем доме царила тишина: все сотрудники спрятались кто где, лишь бы не видеть и не слышать чужих воплей. Никто не горел желанием попасть под горячую руку главных альф и лишиться жизни, либо же, что случается гораздо чаще, какой-нибудь части тела. С каждым днем немногочисленной прислуге все больней наблюдать за издевательствами, что вынуждены терпеть совсем еще юные парни. Для уже преклонного возраста гувернантки происходящее в особняке было равносильно ножу по сердцу, ведь привязанность к Тэхену растет с каждым часом, а второго омегу было просто по-человечески жалко. У нее внук ровесник этих омег.       На улице погода испортилась, усилился ветер, срывая листья с деревьев, и унося их как можно дальше. Воздух успел пропитаться запахом надвигающейся с юго-востока грозы. Юнги дышать глубже начинает, и глаза сами непроизвольно закрываются от удовольствия. Вдалеке раздается первый раскат грома, и вымученная улыбка сама собой возникает на лице. Грязная рубашка съехала с правого плеча, открывая больший доступ прохладным потокам воздуха к нежной коже. Гроза для Юнги является чем-то интимным и особенным, ведь именно в такие моменты он чувствует себя максимально свободным и умиротворенным. Именно в те моменты, когда за окном ураган, вырывающий деревья с корнем, и стена из ледяного дождя, он чувствует себя защищенным, как бы пародоксально это не звучало. Гроза — это ускоренный танец крупных капель о крышу или стекло, действующий, словно расслабляющий массаж воротниковой зоны на сеансе высококвалифицированного специалиста. Юнги сидит у ног Чонгука с тяжелым металлическим ошейником и поводком, но чувствует свободу. Чонгук же смотрит на парня у ног, и сам начинает глубже вдыхать сладкий воздух. Не ощущает ничего особенного и лишь голову вбок наклоняет, странного омегу рассматривая. У Юнги шея тонкая, такую сломать особого труда не составит. Улыбка легкая, приятная и отчего-то сразу возникает ассоциация с воздушной сахарной ватой. Юнги пускай и пытается зубы показывать, рычит, а на деле обыкновенный беззаботный ребенок, что так радуется непогоде. С громкими криками пролетает стая птиц, что вынуждают выйти омегу из транса. Настроение относительно нормализовалось, но резко испортилось ровно в тот момент, когда Чонгук вновь заговорил. — Это все, конечно, очень романтично и так далее, но я не собираюсь гулять с тобой вечность. Иди в туалет и пошли в дом. — Ещё раз? — Я не повторяю дважды, принцесса, — шепчет в самые губы, чуть соприкасаясь. Реальность не оправдывает ожиданий: у Юнги губы сухие и искусанные. Чонгук продолжает сидеть на корточках перед омегой, чуть дергая на себя поводок. — И куда идти предлагаешь? — вздернув левую бровь и скрестив руки на груди. С газона он так и не встал. — Вон там, вдали, видишь мужчину в темно-зеленой рубашке? Тебе туда. — Но там же открытая местность. И там… — Юнги прищурился, всматриваясь в небольшие черные точки, — собаки? Черт возьми, там выгуливают твоих псов! — Они такие же питомцы, как и ты, — ответил чуть посмеиваясь альфа. — Чем ты лучше? — Я — живой человек, — процедил сквозь зубы, резко подрываясь с места. — Нет, волчонок, ты всего лишь мясо. И да, они тоже живые.       В ушах звенит от ярости, а кровь в венах напоминает раскаленную лаву. Эта ярость, словно нечто осязаемое, она густая и очень липкая. Юнги смотрит в глаза Чонгука и уже ничего не боится. Ударь он его сейчас или ещё что, — все без разницы. Хмыкнув, Юнги направился в гараж. Там нет никого, а Чонгук либо не понял намерений омеги, либо просто не поверил. Зря. Потому что Юнги никогда не разбрасывается словами и не строит из себя непойми кого. Если Чонгук желает начать войну, то быть этому. Быть даже в том случае, если Юнги заранее понимает, что выйдет в числе проигравших. Чон Чонгук никогда не проигрывает.       Когда за омегой хлопает дверь, ведущая на кухню, Чон плавно направляется в гараж, чтобы, открыв массивную дверь, заметить лужу около колеса новой и самой любимой машины. Ноздри резко раздуваются, а на голове вздувается вена. Если с тем фактом, что омега помочился на колесо, он еще мог смириться, сломав несколько костей кому-нибудь, то после кучи на полированном капоте — нет. Для успокоения придется ломать кости виновнику внутреннего хаоса. Раздается очередной раскат грома, и с серого неба срываются первые капли дождя. — Что же, не я это начал, малыш, — хмыкает устрашающе, смотря на закрытую дверь особняка. — Уберите там все, — бросает небрежно стоящему неподалеку охраннику.       Мин Юнги заранее попадет в немногочисленный список людей, которых альфа хотя бы немного уважает. В этом списке до определенного момента числились только сильные альфы, доказавшие свою верность или силу, что моральную, что физическую. Юнги точно необычный омега, потому что решиться на такое мог только двинутый на всю голову. Играть Чонгук любит, особенно, если суть заключается в доведении человека до края. Он ненавязчиво приведет омегу к обрыву, откуда открывается впечатляющий вид: бескрайний простор моря, чья граница сливается с небом. Стоя на самом краю складывается мнимое ощущение полета, особенно, если в лицо будет дуть соленый бриз. Чонгук очень любит тот обрыв, и он обязательно приведет туда Юнги, чтобы собственными руками столкнуть того вниз. Чонгук заставит омегу страдать и выть от боли, он заставит его прыгнуть самостоятельно в бездну. Точно. Наблюдать за тем, как кто-то ломается и решает свести счеты с жизнью, гораздо интересней, нежели обмакнуть руки в очередной раз в чужой крови. Этот случай попадет в копилку самых изощренных пыток, что когда-либо видел этот свет.

***

      Всю дорогу до особняка Сокджин молчал, прижавшись к двери авто. Нижняя губа во всю кровоточила, ведь нервный мужчина отодрал себе тонкую кожицу. Кровь стекает тонкой дорожкой по подбородку и капает на чистую светло-голубую рубашку. За окном высотки стремительно сменяются небольшими пролесками и засеянными полями, где изредка можно увидеть пастухов и их домашний скот. Джин старается думать о чем-то хорошем и позитивном, например, о том, что овцы очень милые и мягкие, а еще напоминают сжатых в графике альпак. Он теребит пальцы и вырывает заусенцы, но на боль не обращает никакого внимания. Шумная река, в которой водится много рыб. Мужчина жмурится до звезд перед глазами и умоляет свое сознание замолчать хотя бы ненадолго. Он все силится подумать о детях, что часто купаются в этой реке летом. Дети обычно брызгаются и визжат противно-громко, но так хотя бы нарушалась та могильная тишина, что нависала над поселком, частной собственностью Намджуна. Пальцы рук и колени позорно дрожат, выдавая внутреннее состояние человека. Чимин, сидящий напротив, лишь презрительно хмыкает, и вновь устремляет свой взгляд на экран смартфона. Каждый получает то, на что нарывался. Невозможно обмануть судьбу и всемирный баланс. Если в один момент тебе было очень хорошо, это значит, что в следующий тебе будет катастрофически плохо. Жизнь порой суровая штука, что напоминает косинусоиду. И суть заключается не только в том, что график схож с кардиограммой, но и в вечном противостоянии плюсов и минусов, добра и зла. На многие вещи можно посмотреть под иным углом и увидеть нечто гораздо более мощное и грандиозное. Точно так же, как можно найти красоту в чем-то, что все считали уродливым. Жизнь, да и мир в целом — неизведанный океан возможностей и пар антонимов. Пожалуй, суть заключается, по банальному, в том, что рядом с белым окажется черный. Там, где есть Солнце, окажется и Луна. Сбой, как правило, происходит лишь в одной сфере: там, где есть одинокий человек, рядом обязательно окажется такой же сломленный.       Намджун на протяжении всей дороги не проронил и слова, смотря в одну точку и прокручивая неудавшиеся переговоры. Ему явно угрожали и дали фору, которую дают по правилам игры слабакам или детям. Намджуна в принципе бесила сложившаяся ситуация, и дело даже не в надвигающейся войне и возможной смерти, а в том, что его способности так сильно принижают. Наличие в его жизни детства и отсутствие навыков ведения ближнего боя на профессиональном уровне не превращают его в овоща. Он, черт возьми, альфа. Грузно выдохнув, опустил тонированное окно, запуская в душный салон свежий воздух. Рецепторы раздражал тонкий запах персиков, доводя альфу до точки кипения. — Кто жрал эти ебаные персики?! — рычит уже при въезде на территорию. Он повернулся корпусом к перепуганному насмерть Сокджину и втянул глубоко воздух. Не от него. Резко повернув голову в сторону, замечает виноватый взгляд Чимина, что держал в руках пластиковую миску с нарезанными кусочками фрукта. — Прости, я не позавтракал.       Злость резко сошла на нет. Словно пожар залили водой. Умиротворение. Стоило повернуть голову в сторону человека, как кровь в венах моментально забурлила от гнева.       Когда водитель припарковался, альфа моментально выскочил из машины, оббегая ее. Распахнув дверь со стороны Джина, хватает ничего не соображающего парня за локоть, и вырывает из машины, бросая на газон. Тот больно ударяется носом и пачкает в области колен светлые брюки. Намджун нависает над ним коршуном и рычит. — Вставай, чего развалился?! Вставай, живо! — ударяя с размаху ногой в живот. — Жалкое создание, — цедит сквозь сжатые зубы, сплевывая рядом с опорной рукой. — В подвал его, — командует уже Чимину и второму телохранителю. Стоит взбешенному альфе скрыться в доме, как к плачущему Сокджину ленивой походкой приближается Чимин. — А я говорил, что твоя любовь к деньгам и роскоши в могилу приведет. — Замолчи, — хрипит еле различимо, уткнувшись лбом в место на сгибе локтя. — Нет уж, дорогой, кто-то же должен тебе глаза на реальный мир открыть. Я буду говорить всегда, если найду уместным.       Схватив Сокджина за шкирку, поднял резким движением на ноги. Из разбитого носа текла густая кровь, будоража сознание оборотней. Джин смотрит расфокусированным взглядом вокруг, а в ушах лишь звон цепей и свист ветра, что можно услышать в дешевых ужастиках. На языке осел тошнотворный вкус металла, вынуждая болезненно морщиться. Край, это он. Ким его ощущает, чувствует, как его этот край манит к себе, широко разведя руки. Эта темнота — единственное, что ждет его и явно любит. Безумный смех человека вызывает у двух бет лишь отвращение. Люди очень слабые. И каждый день вот такие вот индивиды лишь доказывают мнение большинства оборотней. Сокджин же смотрит на лица перед собой, но видит песчаный пляж и закат. А в ушах все тот же лязг массивных цепей, которыми его уже очень скоро прикуют к стене в сыром подвале. Подвал — место пыток и казни. Это мини-ад на земле, потому что все помещение насквозь пропитано запахом крови и чужого отчаяния. Оттуда, словно из самой преисподней, по ночам можно услышать пронзительные крики и мольбы о помощи. Подвал — эшафот, с которого выносят трупы.

Сказки о Золушке и ей подобных останутся лишь чернилами на дешевой бумаге. Открой глаза, чертов лунатик.