Империя волков

***

      Большая часть помещения тонула во мраке. Лишь над Чимином, сидящем на массивном деревянном стуле, и искусно проворачивающем меж пальцев острый нож, горел яркий свет. Он периодически морщится, не в силах терпеть застоявшийся запах крови и мертвого тела, но стоит устремить цепкий взгляд на подвешенного на цепях человека, как на пухлых губах возникает дикий оскал. По правую сторону растянулся длинный операционный стол, заваленный всевозможными орудиями пыток. В зависимости от настроения можно обойтись одним лишь молотком, либо же пойти дальше и взять в руки ржавые и кривые гвозди. Чимин щурится, рассматривая человека, и звонко цокает языком, так и не найдя ответа на свой главный вопрос. Сырые кирпичные стены подвала были покрыты плесенью, а в некоторых местах можно было заметить засохшие алые пятна и ошметки то ли кожи, то ли органов. Зрелище далеко не из приятных, но привыкший следовать по пятам за альфой Чимин научился моментально абстрагироваться от подобных мерзких картин. Первое время, несомненно, было безумно сложно, ведь едкий запах проникает в легкие и травит, вызывая першение в глотке и непреодолимое желание избавиться от желчи, скопившейся в пустом желудке.       Сокджин задушенно кашляет и сразу же стонет от боли в спине и руках. Как ни странно, но страха как такого нет, лишь злость на дикое животное в лице Намджуна и, возможно, себя самого. Все же в любой ситуации нужно смотреть на мир здраво, а не начинать винить во всех бедах непогоду или старенького деда, прошедшего с утра мимо. Джин медленно покачивается на цепях из стороны в сторону, надеясь ввести себя таким образом в транс, но единственное, чего удается добиться — тянущей боли, к которой измотанный организм начинает уже привыкать. Возможно, человек и слаб физически, но не морально. Пускай Сокджин боится всего подряд и легко падает в обморок, но у каждого живого существа есть второе дыхание. Этому, в какой-то степени, мифическому состоянию не обязательно проявляться во время спортивных состязаний или чрезмерно активных вечеринок. Достаточно лишь подвести человека или оборотня к точке невозврата, когда значимость резко утрачивает собственная жизнь или дальнейшая судьба, как свершается невозможное. Стоит лишь загнать в угол, как оскалиться сможет даже самый добрый и безобидный человек. Джин смотрит на ухмыляющегося бету пустым взглядом, полностью концентрируясь на своих ощущениях. Он чувствует этот неминуемый конец, чувствует ледяное дыхание со дна этой бездны и принимает свою дальнейшую судьбу. Прикусив в очередной раз и без того кровоточащую губу, уходит глубоко в себя, размышляя. Не для Намджуна тот яд был припасен, не так альфа сгинуть должен был. Биться в агонии и кричать, срывая голосовые связки от боли должен был убийца всей его, Сокджина, семьи, но не Намджун, что пускай и ведет себя противоречиво, рычит и бьет, но все же любит. Любовь эта странная и больная, зато искренняя и неподдельная. Попытайся Джин принять правила этой сумасшедшей игры, все могло бы сложиться иначе. Тогда бы он не находился сейчас в самом холодном месте особняка, не попал бы в место, откуда виновные или провинившиеся в чем-то люди и оборотни живыми не выходят. В ушах звенит противно, и Ким лишь морщится в очередной раз, яро желая поскорее со всем закончить. Либо он умрет сегодня и получит долгожданную свободу, либо же он быстрее пройдет через весь тот ад, что уготован для него, и сможет остаться в одиночестве на холодном полу своей комнаты. Чимин лениво поднимается со стула, нарушая воцарившуюся тишину скрипом металлической ножки о бетонный пол, а следом — глухим стуком массивной подошвы, когда направляется в сторону виновника всех его бед. Он останавливается четко напротив чужого лица и внимательно всматривается в заострившиеся со временем черты, в разбитую и кровоточащую пухлую губу, и померкший взгляд. Хмыкнув, проводит медленно кончиком острого, как бритва, ножа по волевому подбородку, скуле, оттуда спускается ниже и так до шеи. Сокджин никак не реагирует, продолжая смотреть незаинтересованным взглядом в унылую серую стену напротив. Уже не считает должным удостаивать вниманием кого-то, вроде Пака. Мотив всех его действий стал давным-давно понятен, только вот внутреннего раздражения это знание не убавило. Если судить объективно, то бета был очень хорош собой и достаточно приветлив. Он верный друг и телохранитель, но порой включает несносного засранца, отравляющего жизнь. Сокджин пытался понять и войти в положение, видела вся его семья с небес, что он правда старался. Чимин просто потерянный и лишенный любви. Пускай с его мнением считаются, он является глубоко уважаемой личностью, но бета скорее всего чувствовал себя ущемленным. У него не было личного зверя, не было возможности почувствовать потрясающее чувство свободы и эйфории, когда прохладный ветер просачивается сквозь мягкую шерсть, а под мощными лапами ощущается чуть влажная из-за раннего утра трава. Джин не спорит, что бывали такие тоскливые ночи, когда он сидел на открытом балконе, облокотившись о кирпичную стену, и жалел Чимина. Жалел его участь. Только вот на утро хрупкая жалость всегда вновь превращалась в ненависть.       Пак любил угрожать расправой или запугивать историями этого подвала, но Сокджин никогда не думал, что хотя бы одна угроза воплотится в жизни. Сначала наивно верил, что альфа не позволит подобному случиться, чуть позже начал считать бету своеобразным другом. Друг, конечно, та еще сволочь, что вечно сыплет соль на открытую рану и открыто презирает. Ким не был до конца уверен, сходит ли он с ума, или это бешеное взаимодействие и впрямь можно было назвать дружбой. Тем не менее, вот он, любящий верить в авось, находится в захудалом подвале, а по лицу гуляет холодное лезвие ножа. Раньше он обязательно бы начал дрожать от страха и испуганно коситься на холодное оружие, боясь, что кто-то испортит его красоту. Дикий ужас, что раньше с завидной частотой отражался в чужих глазах, отсутствует теперь. Чимин заметно расстраивается бросая свою игру, вновь направляясь в сторону стула. Он так и замирает, не успев сесть, когда вместе с легким звоном тяжелых цепей слышит тихий голос. — Ты не похож на других. — Потому что я — бета, — впервые не скалясь, отвечает спокойным голосом. В нем сквозят усталые нотки, ведь день еще не подошел к своему логическому завершению, а нервы уже были изрядно потрепаны. Быть телохранителем — все равно, что сидеть на пороховой бочке. Рано или поздно рванет, только вот сколько жизней в таком случае удастся спасти или наоборот унести с собой — загадка. Чимин грузно выдыхает и садится на стул, возвращаясь к игре с ножом. — Я понятия не имею кто есть кто не только потому, что я — человек, но еще и потому, что в школе пропускал уроки, посвященные природе и культуре оборотней, мимо ушей. Однако я достаточно поварился в вашей жизни, видя ее уже наглядно, а не с картинок в учебнике или еще откуда-то. Прочитал множество статей и проводил целые ночи, анализируя полученную информацию, — Сокджин замолчал, а Чимин лишь лениво усмехнулся, поднимая взгляд на человека. — Весьма похвально. — А теперь, когда ты смотришь на меня, я продолжу. Я слышал, как некоторые обращаются друг к другу, называя альфой, бетой или омегой, видел тех оборотней, и сейчас, в принципе, я могу отличить ваших альф от остальных, но вот беты… — Говори четче, — прервал уже начинающий раздражаться Чимин. Слушать пустые речи желания не было. — Они, в большинстве случаев, были хорошо развиты в физическом плане. Их вычислить — дело трех секунд, стоит только в глаза посмотреть, но мне так было не интересно. Давай остановимся на этом пункте. Ты сразу тут частично пролетаешь. У тебя рост ниже среднего, и лучше развиты мышцы ног. Ты мельче альф и большинства бет. А еще я заметил, что ты чувствителен к запахам. — Если ты хочешь таким образом меня унизить, то спешу огорчить. Во-первых, у оборотней не считается унижением для беты походить по телосложению или поведению больше на альфу или омегу. Во-вторых, у людей довольно часто встречаются женщины, что в несколько раз крупнее или сильнее мужчины. В-третьих, твои познания о нашем мире так и болтаются ниже шкалы минимума. — В таком случае, сделаю тебе комплимент. Хотя бы раз за все то время, что мы живем в одном доме и вынуждены пересекаться, — Чимин лишь заинтересованно дернул левой бровью. — Для омеги у тебя просто шикарные пропорции.       Сокджин замолкает, стоит резко грохнуть металлической двери, ведущей в подвал. Через несколько секунд в помещение заходит уже переодетый в просторную черную футболку Намджун. Его движения стали менее резкими, вновь обретая хоть какую-то пластичность, только вот на дне желтых глаз продолжал полыхать гневный огонь. Альфа по-прежнему зол, это видно по сжатым в тонкую полоску губам и чуть раздутым ноздрям. Температура в подвале стремительно падает ниже нуля, а Смерть, стоящая за спиной Намджуна, направляется ленивой походкой к подвешенному человеку. Её смех скрипучий и напоминает несмазанные петли. Чем ближе Она подходит, тем холоднее становится, и тем ярче ощущается удушающий смрад. Джин силится заглянуть в черную бездну, выглядывающую из-под капюшона, все хочет в лицо смерти взглянуть, побыть храбрым хотя бы сейчас. Хоть раз в жизни сделать что-то, за что потом было бы не стыдно. Потому что все то, что успел совершить за свою жизнь наивный Сокджин, вынуждало выть высокого и крепкого мужчину по ночам в подушку. Чимин начинает суетиться вокруг стола, выбирая с чего бы начать, а Намджун так и стоит на месте, излучая тяжелую ауру. Воздух в помещении стал спертым, и это, казалось бы, замечал один лишь Джин, что сам того не подозревая в личную бездну с края смотрел. Стоит бете расслабить цепи, как человек грузным мешком свалился на пол. Смерть явно его ждет, все ласково костлявой рукой, покрытой пеплом, по голове гладит и шепчет что-то неразборчивое. Этот шепот можно было бы с закипающей водой сравнить: так же тихо и расслабляюще. Веки уже начинают смыкаться, как в живот резко прилетает острым носком тяжелых армейских сапог Намджуна. Тот рычит, нанося один удар за другим, но наслаждения не чувствует. Нет былой эйфории от стонов боли или хруста ломающихся ребер. Есть только ярость, становящаяся с каждым ударом все сильней. Рык стал походить на раскат грома, когда Чимин резко откинул альфу в сторону. Только вот приземлился тот уже на лапы. У Сокджина болевой шок, перед глазами все плывет и кружится, словно он на карусели какой в парке аттракционов. Тело продолжает мелко дергаться из-за начавшейся судороги. Он не понимает где находится, кто он и что вокруг происходит. Эта агония топит в себе и не дает шанса сосредоточиться на чем-то еще, помимо острой боли в груди и животе. Джин дышит часто-часто и мелко, в мозг начинает поступать слишком много кислорода. Голова начинает болеть и кружиться с утроенной силой, его тошнит. В следующий момент, пока Чимин пытался отбиться от сорвавшегося с цепи альфы, Сокджина выворачивает прямо на грязный пол. В ушах звон цепей заменяет радостный детский смех. Друзья. Детство. Следом гул голосов, когда сестра радостно рассказывала о первом дне в школе, дедушка смеялся над непонимающим лицом старшего брата, а на фоне голоса из любимой маминой дорамы. Один голос сменяет другой, но последнее, что слышит Сокджин прежде, чем закрыть глаза и раствориться в уютной темноте, — уже знакомый скрипучий смех.       Чимин впервые паникует. Намджун явно не соображает что делает и не отдает себе никакого отчета. Он продолжает нападать на успевающего увернуться в последний момент бету, и явно не планирует останавливаться, пока не прольет чужую кровь. Волк продолжает грозно рычать и скалиться, все в глотку целится, а Чимин не может дать полноценный отпор. Он орет, зовет на помощь остальных охранников, хоть и понимает, что смысла нет: дверь Намджун захлопнул. — Да приди ты в себя наконец!       Волк застывает на мгновение. Он тяжело дышит, ярость продолжает выматывать его. Лишь когда глаза меняют насыщенный алый цвет на привычный желтый, Чимин расслабляется. Что произошло с его лучшим другом еще предстоит узнать, но первым, что делает бета, подлетает к Сокджину. — Скорую вызывай, живее!       Лишь после того, как за Намджуном хлопнет дверь, Чимин позволит себе запустить пятерню в волосы, оттягивая их у самых корней, и жалобно заскулить. Руки пробила мелкая дрожь, а истерика застряла где-то в глотке. В этот раз никакого предохранителя не было. Будь Чимин менее юрким и поворотливым, валялся бы в собственной луже крови с прокусанной глоткой. Он смеется нервно и поднимает несколько безумный взгляд на сжавшегося в позе эмбриона Сокджина. Ситуация как никогда располагает для очередной колкой шутки или унизительной фотографии, только вот смотреть на уже ставшее покрываться пятнами лицо оказалось не так приятно, как в воображении. В реальности эта смерть не приносит никакого морального удовлетворения, тем более, что сдох так мерзко — в собственной блевотине. Чимину впервые жаль Сокджина. Ему жаль, что не помог сбежать, хоть и была такая возможность. Жаль, что травил, хоть хуже сделать уже было нельзя. Чимину жаль Сокджина, потому что на его месте мог оказаться и он. Жаль, потому что Намджун теперь сойдет с ума от горя.       Пак так и продолжил сидеть на холодном и сыром полу, даже когда тело унесли.

***

      Первое, что слышат альфы, стоит им перешагнуть порог дома, так это испуганное рычание, причитания пожилой гувернантки и громкие возгласы Тэхена, что спорил с кем-то. — Что там происходит? — Спросил нахмурившийся Хосок, тут же направившийся в гостиную. — Я тебе еще раз говорю, что тебя нужно помыть, скотина ты рычащая! — Господин Тэхен, прошу вас, не подходите к нему, он же обезумел, — продолжает совершать попытки увести взбалмошного паренька подальше от волка, что полностью захватил сознание Юнги. — Да не сделает он мне ничего, госпожа. Юнги, твою мать, иди сюда! — Зверь лишь в очередной раз зарычал и, перепрыгнув через Тэхена, направился по лестнице на второй этаж. — Ах, так, — уперев руки в бока, начал бубнить себе что-то под нос. — Что здесь происходит? — Волк на лестнице на мгновение замирает, услышав голос, а после продолжает свой путь. — Волк Юнги взял верх над разумом.       Прошло около двух недель с того момента, как Чонгук и Юнги начали войну по выживанию друг друга со свету. К удивлению первого, Юнги был чуть ли не профи в различных гадостях. То не побоится нахамить, то выльет весь любимый шампунь в унитаз, залив в пустую бутылочку кондиционер для белья. Если быть предельно честным, то Чонгука такое поведение только смешило, ведь напоминало обычные пакости от обиженного омеги. Альфа же медленно и незаметно продолжает вести свою войну. Он продолжает наблюдать и делать различные пометки. Чонгук обещал заставить Юнги самостоятельно прыгнуть в бездну из-за острой душевной боли. Слов на ветер он ни разу не бросал. Первым делом он позволил омеге спокойно перемещаться по дому и переехать в любую свободную комнату, но тут Мин открылся с другой стороны. Он оказался до безобразия упертым и принципиальным. Он не ел, несмотря на постоянные попытки Тэхена подсунуть другу хотя бы шоколадный батончик. Чонгук обо всех попытках знал, но не собирался препятствовать или наказывать, потому что сам понимал о необходимости регулярного и полезного питания. Только вот отменить свой же приказ считал унижением, да и потом природное озорство и любовь к соревнованиям взяли свое. Чонгуку было любопытно как далеко сможет зайти этот хрупкий на вид, но достаточно острый на язык омега. Как долго сможет строить из себя принципиального героя и личность. Он продолжал наблюдать как реже омега куда-то выходит, предпочитая отсиживаться в своей каморке из-за сильной слабости. Продолжал наблюдать за тем, как и без того тощий Юнги худел, превращаясь в нечто страшное и почти прозрачное. Под глазами появились синие круги, а бледная кожа стала на несколько тонов светлее. Щеки впали, являя взору острые линии скул. Смотреть на такого паренька было больно. Волк внутри превращал грудину в фарш, царапая острыми когтями. Он продолжал выть и рваться навстречу маленькому омеге, что в какой-то момент не мог найти в себе сил, чтобы просто открыть глаза. Волк рвался к своему истинному, только вот сам Чонгук отчетливо чувствовал тоску внутреннего зверя и ничего не понимал. Навязчивое чувство, словно он забыл нечто важное, не покидало его ни на час, распаляя внутренний интерес и легкое раздражение.       Альфа сидел с Хосоком на диване в гостиной, обсуждая ремонт в личной квартире второго, как в комнату на дрожащих ногах зашел Юнги. Его глаза обрели густой темно-серый оттенок, напоминая грозовые тучи. Вязаный свитер стал велик, потому и съехал немного вниз, оголяя острое левое плечо. Несмотря на слабость, упорно пытался придать своему лицу непринужденный вид, да и двигаться более уверенно. Только вот пристальный взгляд Чонгука могильной плитой рухнул на плечи, пригвождая к полу. Этот взгляд хищника на охоте оказался слишком тяжелым для ослабшего организма не только физически, но и морально. С верхнего этажа в очередной раз раздался недовольный возглас Тэхена, а в следующий момент у Юнги уже закатились глаза, и все вокруг окрасилось в смольный черный цвет. Он протянул без еды чуть больше недели.       Очнулся Мин в просторной больничной палате. Стерильный белый цвет стен и потолка действовал на нервы, так как противно резало глаза. Сквозь тонкую щель закрытых жалюзи все же прорвался настырный яркий луч солнца, что пал прямиком на заостренный подбородок, мягко согревая. В помещении царила идеальная тишина, что даже немного пугало. Не в особняке. Если его вывезли за пределы территории, значит, все достаточно серьезно, ведь обычную капельницу могли бы и там поставить. Юнги лениво поворачивает голову в сторону и тяжело выдыхает, обнаружив в вене ненавистную иглу. За дверью больничной палаты с трудом удается расслышать приглушенные голоса и скрип проезжающих мимо каталок. Судя по отдаленному шуму проезжающих машин, окно открыто на проветривание, впуская сладкий свежий воздух внутрь, разбавляя застоявшийся запах медикаментов. Юнги откровенно чувствует себя паршиво, но не так, как ранее. По крайней мере, его перестали мучить тошнота и головная боль. Вскоре зашел лечащий врач, женщина средних лет, чуть полновата и с высоким пучком на голове. Взгляд уставший, но добрый, располагающий. Доктор Ю кивнула в знак приветствия и прошла дальше, пододвигая стул ближе к койке. От нее приятно пахло чем-то сладким, легким. Когда же женщина в очередной раз посмотрела на пациента, то невольно замерла, смутившись от столь пристального и изучающего взгляда. — Все в порядке? — Уточнила чуть дрогнувшим голосом. Заметив слабую улыбку одним уголком губ и короткий кивок, вновь посмотрела в карту. — Что ж, стоит ли мне начать выговаривать вас за столь халатное отношение к своему здоровью? — Юнги лишь устало закатил глаза. — Вот и я так думаю, вы уже не маленький мальчик. А теперь к насущным вопросам. Стакан воды? — Когда Мин наконец-то дорвался до желаемого, мир стал восприниматься чуточку легче. — Как ваше самочувствие? Головокружение, тошнота, слабость? — Сильная слабость по всему телу и сонливость, — с трудом выдавил из себя омега. Доктор Ю быстро записывала показания в карту, параллельно что-то для себя отмечая. — Что-нибудь еще беспокоит? — Получив отрицательный кивок, отложила карту на тумбочку, принимаясь мерить давление. — И все же возьмитесь за ум, господин Мин. Такой дядя, а, как маленький, ей-богу, — женщина продолжала бурчать себе под нос, а Юнги не мог сдержать улыбки. Этот доктор Ю очень напоминала папу, который всегда сначала говорил «я не буду тебе ничего говорить, ты и так в курсе», а спустя несколько минут уже причитал. Папа всегда сильно переживал, ведь Юнги не сиделось на месте, ему нужно было покорять все новые вершины, уходя дальше в лес или залезая на деревья, а после падая, сдирая кожу. Ему нужно было все попробовать пока была возможность, а не сидеть в тени деревьев, играясь с машинками. Улыбка быстро стала грустной, а после и вовсе исчезла. Доктор Ю все эти перемены видела, потому и поспешила оставить пациента одного, проверив капельницу и предупредив, что скоро уже придет медсестра и вытащит ее, следом принося еду. Отвечать ничего не хотелось. Хотелось обратно к бабушке в деревню, чтобы сидеть с отцом на чуть колючем пледе около обрыва, наслаждаясь соленым воздухом, криком чаек и размеренным ударом волн о скалы. Хотелось вернуться вновь в лес, где все казалось гораздо больше и выше, чем было на самом деле; где приятно пахло хвоей и горькой травой. Хотелось вернуться в ту ночь, когда с двух сторон мирно сопели родители, повернувшись к нему лицом, а за окном бушевал очередной шторм. Юнги отчетливо запомнил ту ночь, потому что громыхало так, словно небосвод на две части делился. Сверкали молнии, освещая массивные черные тучи, нависшие тогда над деревней, пугая до чертиков не только детей, но и скот. Он в самом деле хочет вернуться именно в тот момент своего детства, потому что именно тогда он впервые услышал чужой жалобный скулеж у себя в голове. В ту ночь Юнги крепко обнимал во сне черного волчонка в незнакомой комнате. Они крепко прижимались друг к другу посреди большой и высокой кровати и заметно успокаивались. Тот сон можно было бы списать на яркий полет детской фантазии, если бы не уверенное «я уже видел тебя во сне, ты — мой».       Сколько прошло времени с ухода врача Юнги не знал, но на тумбочке рядом с головой уже стоял поднос с едой. Аппетита не было никакого, и только Мин прикрыл глаза, чтобы вновь провалиться в сон, как с тихим скрипом открылась дверь, ведущая в палату. В нос сразу же ударил терпкий запах альфы. Злится. — Как ты? — Присаживаясь на стул. Чонгук смотрел на руку омеги жалкие секунды, но отчего-то казалось, что несколько часов, и за это время Юнги смог увидеть нечто больше, чем заинтересованный взгляд. У альфы на лице ходили желваки, и черты лица чуть заострились, выдавая его состояние с головой. — Превосходно, — хрипят в ответ и улыбаются. — Я думал, что ты волк, но на деле ты оказался упертым бараном, — отвечает с легким смешком, смотря прямо в глаза. — А я думал, что ты смелый. — И где продолжение? Хотя, оно тут не требуется, потому что твои ожидания подтвердились в реальности. — А ты оказался трусливым мангустом. — Чего? — Глупо переспрашивает и подвисает на чужих смешинках в глазах. Юнги не улыбался и не смеялся ни разу при нем за все то время, что они прожили под одной крышей. Он лишь скалился и хамил, стараясь выглядеть сильнее, чем есть на самом деле. Старался доказать аксиому, и это чуть не свело его в могилу.       Чонгук чуть склоняет голову в бок, рассматривая чужое лицо с повышенным интересом. Когда омега расслаблен, то выглядит милее и нежнее, но внутренней войны это не уменьшает. Он по прежнему хочет залепить мощный подзатыльник и сделать так, чтобы омега плакал, страдал. Свои собственные чувства Чонгук перестал понимать уже давно, а неопределенность, как правило, раздражает. Чонгуку должно быть все равно на Юнги, его не должно волновать его самочувствие и что бы то ни было, но тем не менее, он сидит верным псом у его койки и боится уйти, хоть и знает, что опасность миновала. Иметь такой весомый авторитет и держать в страхе целую империю, но понять, что какой-то слабый омега в состоянии поставить на колени. Унизительно. — Ты привык все держать под контролем, — начал тихо Юнги, смотря прямо в глаза. Говорил спокойно, не имея цели задеть или унизить. — Все, включая внутреннего зверя. Поверь, о том, как предыдущий вожак воспитывал своего единственного наследника, знали все. Все знали, что у тебя украли детство, подсовывая вместо футбольного мяча меч или учебники. Все знали, что из тебя растят машину, которой были бы чужды эмоции. Ты привык, что у тебя нет слабых мест, но тут вдруг появляюсь такой вот мерзкий я, и твое самообладание начинает давать трещину. Чонгук, ты самый настоящий мангуст, который хоть и является хищником, но в случае чего быстро прячется в свою нору. — Да что ты знаешь, омега? — С опасным оскалом. — Хотя бы сейчас, когда избавиться от тебя проще простого, не нарывайся. — Испытывать к кому-то чувства — не слабость или унижение. — Ты серьезно думаешь, что у меня есть к тебе что-то, помимо презрения? Раскрой глаза пошире, лунатик, — Чонгук резко встал со стула, нависая над омегой. — Не будь ты мне навязан природой, я бы тут не сидел. Мне просто зверь жить спокойно не дает, если твою рожу не увижу, — глаза чуть сощурены, а рот перекошен от гнева. Альфа не врет, и Юнги впервые готов позорно пустить слезу. Несмотря на отсутствие чувств, как таковых, уже начала зарождаться привязанность, которую отрицать не было никакого желания. Мин смотрит на альфу и понимает, что выбрал не самый подходящий момент. — Так и я не блюю радугой от счастья, что именно твоим истинным уродился, — прошипел в ответ, а глаза моментально окрасились в золотой. — Смирись, что наших волков все устраивает и от этого никуда не деться! — Мин резко зажмурился из-за головокружения. Его начало слегка трясти, и Чонгук быстро нажал на кнопку вызова персонала. У Юнги появились волчьи уши, и удлинились клыки. — Выйдите быстрее, пожалуйста! — Начала кричать медсестра, набирая успокоительное дрожащими руками.       Хосок в машине тактично молчал, и старался друга лишний раз не отвлекать. Сладкий рев спорткара смешивался с агрессивным рычанием альфы. Пейзаж за окном стремительно смазывался, увозя их из каменных джунглей в сторону моря. Скорость всегда успокаивает, но только если ты сам сидишь за рулем и чувствуешь мощь своего авто. Когда чувствуешь вибрацию на руле или когда следишь за увеличивающейся скоростью. Остановившись на обочине, предложил другу сесть за руль. Только вот Чонгук просто откинулся на водительском месте и тяжело вздохнул, уставившись в одну точку. — Гук, расскажи уже, что случилось такого? — Я не знаю что это было. У него взгляд дикий был, и в волка он перекинулся лишь частично. — Разве такое возможно? — Ответом послужили равнодушно поджатые плечи. — Получается. Но не это меня так шокировало, — произнес, повернувшись к другу. У того брови нахмурены и вид сосредоточенный. — Он звал какого-то Ночу, — Хосок удивленно вскинул брови, а после пуще прежнего нахмурился. — Что-то знакомое… — Ладно, поехали уже, — и машина резко тронулась с места, оставляя за собой лишь клубы пыли.

***

      В мире оборотней главное найти баланс между человеческой формой и звериной. Приласкать своего волка и стать ему лучшим другом, чтобы сожительство было комфортным. Если человек пытался забить свою вторую сущность, оставаясь на протяжении длительного времени на двух ногах, то подобное приводило к дисгармонии и, как следствие, неконтролируемой трансформации или агрессии. Оборотни — это два существа, живущих в одном теле и идеальными считаются случаи, когда им удается стать единым целым. Тем не менее, это два разных существа, способных мыслить и чувствовать иначе. Именно поэтому волк Юнги смог прорваться наружу и занять главенствующее место. Человек на данный момент слишком слаб и его стоило спрятать подальше, оберегая.

***

      Юнги выписали из больницы спустя несколько дней. Волк ел много, быстро восстанавливаясь, только вот своего человека не выпускал, сворачиваясь каждый раз плотным клубком и тихо скуля. В особняке ситуация не изменилась. Целыми днями напролет по саду или дому гулял светло-серый волк, чей окрас, как оказалось, больше походил на пепельный. Кухарка Юнги не боялась, но остерегалась, стараясь держаться подальше. Такой стратегии придерживались все, кроме Тэхена. Он единственный, кто не боялся Мина вообще. Ходил за ним хвостиком, пытался ухаживать за волком, не обращая внимание на недовольное рычание, расчесывая его шерсть и очень много говорил. Именно он впихнул волка в ту комнату, куда изначально поселили Юнги. И он же постоянно оставался с ним на ночь, боясь, что тот может почувствовать себя одиноко. Хосок такого воодушевления от своего омеги не ожидал, но старался сдерживать гнев и недовольства. Ким только начал вести себя с ним ласково, и было бы большой глупостью так просто разрушить то хрупкое, что только начало зарождаться между ними. Чонгук старался не обращать на омегу никакого внимания. Данное желание было обоюдным, потому и пересекались они достаточно редко, учитывая еще увеличившуюся нагрузку альф. Те определенно к чему-то готовились, ходили вечно хмурыми и больше обычного разговаривали по телефону.       День начинался абсолютно спокойно, и ничего не предвещало беды. Было пасмурно, временами поднимался сильный холодный ветер. Тэхен вытащил Юнги на прогулку. Поскольку им теперь было разрешено покидать пределы особняка, Ким повел друга вниз к реке. Они спокойно гуляли, вдыхая свежий воздух, пока Мин вдруг резко не сорвался с места, уносясь вглубь леса. Он бежал изо всех сил, рычал и ловко перепрыгивал через поваленные деревья или торчащие корни. Петлял, резко сворачивал и фырчал, когда напарывался мордой на липкую паутину. Следом бежал Тэхен, для которого такой забег — слишком. Он в принципе не отличался особой тягой к спорту или здоровому образу жизни. Чем дальше они забегали, тем свободнее себя чувствовали. Уходить так далеко было запрещено, но именно в тот момент, когда лапы зарывались в мох и грязь, а над головой громко шелестели листья деревьев и кустов, было плевать. Плевать на правила и запреты, плевать на наказание. Тэхен очень давно не чувствовал себя так легко и счастливо. Остановились не скоро, оба тяжело дышали, но радостно виляли хвостами, словно щенки какие. Юнги внимательно следил за чужими мыслями и слабо проявляющимися эмоциями на морде, и удовлетворенно кивнул самому себе. Его друг должен был вспомнить кто он на самом деле, должен был отпустить себя и перестать терзать пустыми мыслями. Оба были грязными и уставшими.       Этот лес стелется вплоть до деревни Юнги, где он проводил свое лето. Пускай с этой стороны лес немного отличался, но это все он же — хранитель его детских секретов и неудачных опытов по сбору грибов. Мотнув головой, направился прямиком в кусты, что оказались своеобразными туннелем, ведущим на небольшую полянку с озерцом. Плюхнувшись на мягкий мох, с нескрываемым удовольствием потянулся, давая лапам отдохнуть. Кругом ни души. Тиша, прерываемая сладким шепотом природы и испуганным криком птиц, когда раздался первый грохот. Потоптавшись немного на месте, устроился рядом с другом. — Ты не планируешь возвращаться назад? — Планирую, — ответили лениво и далеко не сразу. — Дай отдохнуть от гнета.       Душа ликовала. Юнги жадно втягивал носом родной запах, и слегка перебирал под собой лапами. Восторг. Пожалуй, именно этим словом можно было описать весь тот обширный спектр эмоций, что бушевал внутри омеги. На этой поляне не было никаких альф, охранников или проблем. Были лишь они и природа, щедро подарившая им это укрытие. Юнги перекатывался с боку на бок и тяфкал, смеша этим Тэхена. — Я и не знал, что ты такой ребенок еще, — проговорил с восторгом. Он сидел в обличие человека, и прочитать его истинные эмоции стало гораздо проще. Глаза блестели, а лицо украшала широкая прямоугольная улыбка. — Откуда же знать. — Боже, ты такой грязный. Мыть придется. — Ага, готовь таз, — ответил тот чуть грубовато, отворачиваясь. — Эй, грязнуля, ты мыться не любишь? — Волк не любит.       Очередной порыв ветра принес новый раскат грома. Скоро пойдет дождь. Ребята переглянулись и лениво направились в сторону особняка. Тэхен остановился лишь на мгновение, посмотрел на поляну и прижатую ими зеленую траву, и нырнул в небольшой туннель вслед за Юнги. Они обязательно ещё вернутся сюда. Обратная дорога заняла гораздо больше времени, но за весь путь они не проронили ни единого слова. Слова были лишними и могли лишь испортить момент. Чем ближе становился особняк, тем тяжелее становилось на душе, словно опять во мрак ныряешь и травишься. Подавленным себя почувствовал даже Тэхен, что опустил голову ниже, смотря на свои лапы, тонущие в грязи. На протяжении многих лет он делал лишь то, чего желал от него Хосок. Своей жизни не было, потому что в передвижении был жестко ограничен, а после и вовсе заперт в клетке. Хосок никогда не спрашивал чего же хочет омега, осыпая его дорогими подарками. Альфа был уверен, что Тэхену ничего не нужно, и что его жизнь полностью устраивала. Он продолжал брать свое когда захочет и продолжал рычать в загривок о любви. От осознания в какую яму летит его жизнь стало больно. В грудине запекло противно, а глаза защипало. Тэхен очень давно не чувствовал себя таким окрыленным и свободным. С неба начали падать первые капли дождя, когда омеги зашли на территорию сада. Тэхен побежал скорее вперед, чтобы не промокнуть и успеть спрятать свои уродливые слезы от посторонних, а Юнги остался на улице, наслаждаясь непогодой. Он устроился на крыльце, откуда была видна маленькая полоска леса и поля, получая удовольствие от резких порывов ветра, что путались в скатавшейся и грязной шерсти. Он наслаждался темно-серым небосводом, что напоминал пропитавшуюся грязной водой вату. Тучи пушились и несли с собой гром. Птицы с громкими криками спешили спрятаться в своих гнездах. Казалось, что все живое замерло, когда с неба обрушилась стена холодной воды. Юнги тяжело вздохнул, устроив морду на вытянутых перед собой лапах. Интересно, как там его квартира, а рабочее место? Они, конечно, не живые, пить и есть не просят, но все же. Он скучает. Скучает по выматывающим тренировкам посреди рабочего дня, скучает по суетливым улицам города и вечным гудкам автомобилей. Раньше посторонние звуки сильно раздражали и наоборот хотелось спрятаться в укромном месте, лишь бы тишина и не трогал никто, доставая вечными поручениями не по делу и глупыми вопросами. Юнги любил свою небольшую квартиру и рамен с яйцом на ужин, любил сидеть в кафе, наблюдая за людьми. Ему нравилась его жизнь, все устраивало. Устраивал даже кабинет, в котором повернуться лишний раз было проблемой. Юнги скучает по своей жизни. Все же хорошо, что он не завел никакого питомца. Это очень тоскливо сидеть одному на одном месте.       Где-то спустя час на крыльцо вышел распаренный краснощекий Тэхен. Концы его волос были влажными, а вокруг шеи висело махровое полотенце. Вообще, выходить на улицу, где дует холодный ветер, сразу после душа — вверх дебилизма, только вот сердобольный омега пришел за Юнги. — Пошли внутрь, тут холодно. Я хочу пасту приготовить, поможешь? — Мин молча прошел в дом. Тэхен не теряет надежды, что друг вновь встанет на ноги.       Уже в гостиной началась перепалка. Тэхен хотел помыть Юнги, а тот уворачивался и убегал, не давая схватить себя. Гувернантка с легкой улыбкой наблюдала за этими догонялками. Единственное, она не могла спокойно смотреть, как волк обтирает особо крупные шмотки грязи о дорогой диван, и как эта грязь потом падает на дорогой персидский ковер. Шантаж и разные угрозы не помогали, Юнги продолжал рычать и скалиться. Все шло в рамках очень глупой игры, пока взгляд у волка вновь не стал диким. Мин запрыгнул на диван, прячась от Тэхена, и начал испуганно рычать. За этим их и застали вернувшиеся чуть раньше с офиса альфы. — Ну и пошел в жопу, — пробурчал обиженно Тэхен, когда друг скрылся на втором этаже. Не посмотрев на альф, скрылся на кухне. — Весело у нас в доме, ничего не скажешь, — устало произнес Хосок, присаживаясь в кресло. — Убрать здесь все, — холодно бросил Чонгук и направился на второй этаж переодеваться. День выдался тяжелым, подчиненные стремительно деградируют, так еще с поставками трудности. У него просто нет сил разбираться с этим чудаковатым омегой. Приняв быстро душ, вышел в комнату, обтираясь полотенцем. Рядом с кроватью сидел Юнги, маня своими золотыми глазами в легком полумраке. — И тут все испачкал, — устало произнес, направляясь в сторону шкафа. — Ну помойся ты, пожалуйста, это же не так сложно.       Волк спокойно встал и зашел в ванную комнату. Чонгук последовал за ним чисто из любопытства. Волк не выпускает Юнги, а от помощи Тэхена отказался. Помыться без посторонней помощи у него просто не выйдет. Заглянув внутрь увидел, как тот просто сел в душевой кабине и ждал, пока все сделают за него. — Ты издеваешься? — Чуть улыбнувшись. Поняв, что ответ отрицательный, скинул мокрое полотенце с шеи, принимаясь настраивать воду. — Всегда мечтал завести собаку, — на этих словах Юнги боднул его грязной головой. — Блять! — Заметив довольное выражение морды, прикрыл лицо ладонью. — Смешно тебе, да?       Помывка заняла чуть больше времени, чем ожидалось, потому что Чонгук не мог сдержать подколов, а Юнги не мог не отомстить. Пару раз альфа порывался уйти, только вот волк не позволял, вцепившись в первый раз в полотенце, чудом его не стянув, а во второй раз в ногу. Когда Хосок зашел в комнату, то увидел, как Чонгук сушил омегу феном, помогая себе расческой. — Не понял сейчас, — спросил тот тупо уставившись. Юнги лишь фыркнул и вновь закрыл глаза. — Не спрашивай, — буркнул альфа, продолжая расчесывать шерсть. Хосок из последних сил сдерживался, чтобы не начать смеяться в голос. — Ты зачем пришел сюда? — Я вспомнил кто такой Ночу, — произнес слегка писклявым голосом из-за наступающей истерики. Рука сама собой вытащила мобильник из заднего кармана джинс и сделала несколько фотографий. — Чон Хосок, твою же мать! — Ладно, тихо, — выставляя руки перед собой в защитном жесте. — Заканчивай играть в салон красоты и иди в кабинет.       Глубокой ночью Чонгук не спал, наблюдая за тонкой занавеской, что плавно колыхалась под натиском сквозняка. На тумбочке тикал будильник, за окном выл ветер. Организм сильно вымотался за день, но уснуть не мог. Чонгук продолжал прокручивать в голове слова друга, а после — папы, и не мог упорно сложить дважды два. Голова раскалывалась от упорного мозгового штурма. Остальную цепочку событий ему пока что не так обязательно складывать. Главное — это то, что сказал Хосок. Чонгук в очередной раз тяжело вздыхает, поворачиваясь на бок. Особо крупные капли дождя громко стучали по стеклу, расслабляя. В особняке все спали, царила тишина, пока чуткий слух не различил клацание когтями по полу. После в дверь поскреблись. — Ты точно решил выжить меня из собственного дома, да? — Спросил тихо даже не поворачиваясь. Юнги лишь фыркнул и запрыгнул на кровать. Человек слишком упертый и гордый, чтобы что-то изменить или доказать самостоятельно. А вот у волка этой наглости хоть отбавляй. Он заставит Чонгука принять себя.       Юнги уже мирно сопел на второй половине кровати, пока Чонгук упорно повторял в голове всего три слова.

«Ночу — это ты».