Империя волков

***

      Где-то вдалеке лишь изредка можно было услышать отголосок прошедшей грозы. На дворе раннее пасмурное утро, не предвещающее ничего хорошего. С листков яблоневого дерева, растущего рядом с балконом, с тихим стуком о пластиковую поверхность срывались дождевые капли. Холодный ветер громко шептал вокруг, словно желая донести какую-то простую истину до каждого, кто обитал в этом особняке, периодически срываясь на глухой вой, не получая ответа.       Невыспавшийся альфа стоял на мокром мраморе, оперевшись о перила. Внизу только начали сновать туда-сюда еще не до конца проснувшиеся слуги и охранники, что сладко зевали и зябко ежились от очередного порыва ветра. Тучная кухарка ловко перепрыгивала через небольшие лужицы, направляясь к ангару за продуктами, под тихие смешки старого садовника. Тот раскладывал секатор и веревки с палками вокруг растрепавшегося куста сирени, наблюдая за понравившейся женщиной исподтишка. Та хоть и подкармливала, но явно не была настроена принимать ухаживания, ссылаясь на возраст и утраченное время, а вместе с ним — возможности. В поле под чутким присмотром псаря бегали с громким тявканьем собаки, вбегая в большие грязные лужи на полной скорости.       Чонгук набирает полные легкие приятно пахнущего озоном воздуха, и блаженно прикрывает глаза, расслабляясь. Не скрытая футболкой часть тела резко контрастировала по температуре с плавными порывами ветра, вынуждая альфу коротко вздрогнуть, а кожу — покрыться мелкими мурашками. Если бы спокойствие и можно было хоть как-то материализовать, то оно бы выглядело именно так: единение с внутренним зверем и природой; когда не нужно спешить куда-то или переживать о чем-то маловажном. Спокойствие реализуется в понимании, что распорядок дня не забит, принимая во внимание каждую минуту, как то бывало в детстве. За спиной слышится шелест одеяла, а затем — тихий обиженный скулеж. Волк явно рассчитывал проснуться раньше пары и успеть запечатлеть малейшие детали, будь то маленький и почти незаметный шрам на левой скуле, родинка под нижней губой или безмятежное лицо спящего альфы в принципе. Он кряхтит себе под нос, вновь заползая под теплое пуховое одеяло, прячась от настырных порывов воздуха, что морозили чувствительные лапы. Чонгук лишь усмехнулся, наблюдая за всем из-за плеча, после вновь устремляя взгляд вдаль. В городе есть квартира, которую альфа ненавидел всей душой. Там все так же висят фотографии папы на стене, угрюмый портрет отца в зале и детские фотографии единственного сына бывшего вожака. На черном кожаном диване лежат ярко-желтые квадратные подушки, что папа купил и упорно защищал, не позволяя вынести единственное яркое из квартиры. После все равно дополнительно покупались кружки с интересными рисунками, а на полках появлялись различные статуэтки или цветы, что так нравились маленькому альфе, а Чон Джиена, не привыкшего к уюту и проявлению заботы, приводили в ступор. Чонгук ненавидел ту квартиру лишь по одной причине — стоило ему переступить порог, как из сильного и целеустремленного вожака он вновь превращался в маленького и пугливого ребенка, что мечтал иметь друзей и бегать вместе с ними по улице, играя. Та квартира — живое напоминание об активном ребенке, вынужденном сидеть в клетке, так еще и на короткой цепи, выполняя любой приказ отца. Чон Джиен хотел вырастить из сына непробиваемую машину, способную выжить в любой форме и в любых условиях. И ему практически удалось воплотить все задуманное в жизни, не считая того, что сделать сына бесчувственным не удалось. Папа Чонгука не позволил.       Отвлекшись от своих мыслей, повернулся лицом к комнате, наблюдая за торчащим пепельным хвостом из-под одеяла. К чему он стремится в этой жизни вообще? Что ему нужно? В свое время, будучи еще зеленым подростком, когда его идеальный мир с верой в хорошее перемололи, превратив в пыль и пустили по ветру, он смыслом и единственной целью сделал месть. Каждый день подпитывался ею, пропускал по венам и зверел. Ему удалось вычислить предателей, он вырезал всю семью, волей судьбы оставив в живых лишь одного. И эта ошибка продолжает мелькать перед глазами, возвращая в тот злосчастный ангар, откуда его папа больше не вышел. Ким Сокджин — его личная красная тряпка для быка. Он то, что разом срывает внутри все заслоны, выпуская первозданную жестокость и любовь к виду выпотрошенных тел. Если бы этот человек по непонятным причинам не оказался за пределами дома, то уже давно бы сгнил в канаве, став кормом для бродячих собак для начала. И что сейчас? Чонгуку плевать, живет выродок крысы или нет, потому что достаточно хорошо знает о характере Намджуна. Знает, что тому никуда не деться от вспыльчивого волка, не способного контролировать свои действия в приступе ярости. Сокджин уже явно не живет припеваючи, не купается в деньгах, получая от этого райского наслаждения, и он явно не радуется каждому прожитому дню, потому и избавляться от него, все равно, что благословить. Чон не намерен дарить подобные подарки, тем более человеку — самовлюбленному и алчному.       Хосок — его брат и единственный близкий человек. Хосок был тем, кто помогал удерживать равновесие на острие ножа, не позволяя свалиться в бездну и потерять рассудок. Он никогда не задавал лишних вопросов, тонко чувствуя настроение друга и понимая того периодически без слов. Он тот, кто сначала понял, не вдаваясь в детали, а после помог найти тех, кто сдал точку и время. Идеальных людей или оборотней, не столь важно, не существует. У каждого есть свои собственные скелеты в шкафу, и один скелет, порой, ужасней другого. По этой причине альфы не пытались никогда раскрыть двери и вытрясти оттуда весь накопившийся с годами шлак. Чонгук доверял другу, как себе, потому и не стремился докопаться до причины столь безумной одержимости омегой, а тот, в свою очередь, никогда не спрашивал о причине столь жестокой расправы. В ту ночь Хосок в дом не заходил, следя лишь за тем, чтобы никто не сбежал, позволяя другу выпустить жалкую долю кипевшей в нем неприязни, боли и гнева. Любителям все анализировать могло бы показаться, что это ничерта не нормально, да и дружбой такие отношения назвать можно было бы с натяжкой. Только вот есть такие двери, которые открывать не стоит. Можно понять близкого человека и без знания его детских травм или чего-то подобного. Главное, чтобы количество таких дверей не превышало единицы.       Месть давно совершена, империя построена и работает, как слаженный механизм. В ней существует свод жестких правил, которые никто не рискует нарушать, и существует иерархия, чтобы система работала более слаженно и четко. В любом деле важно, чтобы каждый четко знал за что отвечает и где трудится. По большому счету, империя процветала и упрекнуть вожака было не в чем, не считая омег, которых не допускали к работе лишь в определенных сферах, а не в принципе, как принято орать на каждом шагу, сея смуту. Содержать лишние рты за просто так не выгодно. Что делать дальше? «Воевать», — звучит собственный упертый голос. Только за что? Ради забавы? Позволять убивать своих подчиненных, как зверушек на охоте? У Чонгука есть дом, семья в лице Хосока и дело всей жизни его отца и деда. Есть ли смысл продолжать держать Юнги рядом? Превращать его жизнь в ад на земле оказалось не так увлекательно, как представлялось ранее, но врожденная упертость наглухо отказывалась проходить мимо личных принципов и слов. Чонгук скалится грозно своим мыслям, его глаза ярким янтарем вспыхивают, пряча за такой красотой опасное пламя из самой преисподней. Если начал, то иди до конца и никуда не сворачивай.       «Не позволяй себе слабости, они имеют мерзкую привычку брать верх над разумом. Если чувствуешь, что слабеешь из-за чего-то — избавляйся». Отец все же научил чему-то своего единственного сына.

***

      Тэхен лежал спиной к альфе и молился, чтобы его отчаяние никто не почувствовал. Примерять различные маски и играть роли оказалось куда сложнее, нежели могло показаться. Особенно, если приходится быть покладистым и внимательным к человеку, что не такой уж и плохой и жестокий, если присмотреться, только вот является тот личным надзирателем и палачом. Тэхен честно пытался переступить через себя и стать тем, кем его хотят видеть, но та небольшая пробежка с Юнги по лесу стала хорошей отрезвляющей пощечиной. Потому что у него почти получилось. Хосоку почти получилось сломать омегу, а омеге почти удалось обмануть себя и поверить в эту призрачную иллюзию спокойной жизни. И теперь, когда он лежит в одной постели с тем, кто опять всю ночь жестко брал то, что природой принадлежит, задыхается. Он задыхается при открытом настежь окне и аккуратно лежащей руке, увитой венами, на талии. Упущенное сквозь пальцы счастье, а вместе с ним и мечты стальной хваткой вцепились в шею и давят, давят…когда настанет конец? Сколько можно убегать от себя, оставаясь при этом на месте? Несмотря на все те проблемы и душевные шрамы, нанесенные альфой, Тэхен глубоко в душе симпатизирует. Это явно диагноз, потому что дворец на болоте не построить. Любви среди руин не отыскать. Тэхен выть на полную луну тоскливо будет, выливая своей лучшей подруге все то, что накипело. Расскажет ей о своих разочарованиях и комплексах. Будет плакать лишь при ней отныне и не забудет поведать о всевозможных способах построить шикарный и прочный дворец на болоте. Для начала его нужно просто высушить.

***

      Чонгук спускается лениво по лестнице вниз, ероша непослушные вихры волос на затылке. Вид у того сонный, помятый, но от этого такой уязвимо-домашний. С кухни тянется тонкий аромат свежесваренного в турке крепкого черного кофе, и слышны голоса каких-то актеров из дорамы. — Доброе, — хрипит Чон и проходит прямиком к холодильнику за сливками. — Утро, — улыбается сонный Хосок и делает очередную затяжку. — Раз уж ты там, достань бекон.       Поставив тарелку с глухим звоном на столешницу перед другом, направляется к шкафу с посудой за кружкой. Какое-то время молчат, а за стеклянной дверью, ведущей в сад, слышно сладкое щебетание птиц и стук топора о полено. Мимо не спеша проходит садовник, тянущий шланг в другую часть сада. — Не спалось? Видок у тебя тот еще, — произносит все же Хосок, когда брат напротив садится и чудом не шпарит язык. — Эй, тише! Подожди немного, как ребенок. — Замолчи, — но улыбку не сдерживает. — Понимаешь, я хотел заснуть, но просто не мог. Эти мысли меня доканают, — голос на последнем слове звучит приглушенно из-за ладони, потирающей опухшее лицо. — Думал о том, откуда он знает твое детское прозвище? — Не совсем. Меня всю ночь бесило чувство, что ответ на поверхности, он вертится на языке, но я все никак не могу его поймать и вспомнить. Периодически вспоминал папины слова и…это убивает меня, — Хосок улыбается понимающе и протягивает пачку сигарет. — Затянись, помогает при активном мозговом штурме разложить все по полочкам. — К слову о штурме, — начинает Чонгук после глубокой затяжки горького дыма. — Все готово? — И тонкая струйка витиеватыми узорами вздымается вверх. Ответом служит уверенный кивок.       Чонгук допивает свой кофе и съедает сэндвич, любезно приготовленный Хосоком. Поднимаясь из-за стола, в голове мелькает убогая мысль, что цвет шерсти волка Юнги похож на сигаретный дым. Альфа лишь хмыкает и ускоряется на ступеньках. Он дал больше, чем достаточно времени Намджуну. За наглость нужно отвечать, да и за совершенные ошибки — тоже.

***

      Окна в машине были полностью открыты, впуская внутрь утренний воздух. Мотор любимой Lamborghini gallardo приятно рычал, будоража нутро. Адреналин и любовь к скорости искрами вспыхивали в грудине и растекались по венам. Зрачки привычно расширяются, а нога давит на педаль газа в пол. Пейзаж смывается в одну непонятную кашу, стрелка на спидометре стремительно приближается к отметке в сто шестьдесят. Сто семьдесят. Семьдесят три. Руки крепче вжимаются в кожаный руль и слегка прокручивают. Сладкая истома, возбуждение. Резкий заход в поворот с дрифтом и, граничащий с безумием, смех. Асфальт мокрый, местами лужи. Чонгуку плевать на то, что может случиться. Куда важней его эмоции в данную секунду. Переключив передачу готовится ускориться еще больше, как звонит телефон и приходится сбросить обороты. — Ты пиздец как не вовремя, — рычит в трубку недовольный тем, что отрывают от столь любимого занятия. — Значит вовремя. Едь на вторую базу.

***

— И в чем проблема? — Спрашивает, как только открывается водительская дверь. Через несколько минут следом заезжают машины с охранниками, что в очередной раз не успели за вожаком. — Значит, только я в состоянии составить тебе компанию? — Улыбается солнечно друг, направляясь в сторону ангара. Неподалеку стоял его тонированный в ноль, черный с фиолетовым отливом Aventador. Когда альфы заходят внутрь и подходят к столу, выражение лица Хосока моментально сменяется на сосредоточенное. Посреди стола лежала карта, с отмеченными красными секторами. — Тут его основная сила, взорвем, и мелкой потасовке тут же придет конец. — А если поиграть? — Предлагаешь начать, словно мы ничего не знаем, а когда надоест — покончить? — Мне не хочется тратить на него свое драгоценное время, да и посреди империи устраивать масштабные разборки в мои планы не входит. Это все восстанавливать еще нужно будет. Я хочу заставить его биться в агонии, поэтому нужно сделать так, чтобы у него на руках оказалось оружие, после этого взрываем базу и избавляемся от Нама. — Устроим, — отвечает стоящий рядом человек.       Как порой забавно складывается жизнь. Из тебя растят война, первоклассного солдата, но все идет тебе в руки само. Просто потому, что сын вожака, а посеять смуту и пойти против никто не рискует из-за уже имеющейся репутации. Она есть, но нет практики, которая бы подтвердила, что этого человека действительно стоит опасаться. У Чонгука черный пояс по тхэквондо, бессчетное количество часов, посвященных боксу и идеальное владение холодным и огнестрельным оружиями. Его можно скинуть в джунглях с одним лишь охотничьим ножом, и он выживет. И в который раз возникает вопрос: для чего? Время не то, когда можно было бы пойти войной на соседнее государство с целью расширения земель. И даже смешно становится, что единственное место, где можно применить хотя бы одну десятую от всего имеющегося багажа знаний и умений, это подобная мелкая стычка. Намджун неплохо стреляет, но он не стратег и имеет в запасе не так уж и много оружия. Так что все изначально было обречено на провал, даже сумей он составить хоть какой-то план.       Проверив несколько точек и удостоверившись, что сотрудники привыкли к частым проверкам и начали выполнять свою работу качественно, направился в главный офис. В главном холле все привычно низко кланяются, суетятся и шуршат толстыми стопками документов, перебегая из одного отдела в другой. Рутина. Вязкая человеческая рутина. И что самое главное, многие находят в этом себя и получают искреннее удовольствие. Некоторые сотрудники не спешат домой, что, в общем-то, как руководителю Чонгуку на руку, только вот странно все равно. Сидеть в четырех стенах и дышать пыльным спертым воздухом. В главном офисе половина сотрудников оборотни, а вторая половина — люди, но одинаково встречаются любители картонных клеток. Не важно — оборотень ты или человек, свободу нужно уметь понимать и любить.       Прошло несколько часов, как альфа находился в главном офисе, разбирая документы и внося некоторую информацию в электронную базу данных. На часах два часа дня. Потянувшись, отталкивается от стола и поворачивается на кресле лицом к панорамному окну. Потихоньку начинают выходить сотрудники, спешащие в находящиеся неподалеку кафетерии и рестораны на обед. «Слаженный механизм», — думает альфа и усмехается. Раздается стук в дверь, а после та широко распахивается. Хосок вне работы как всегда пышет нерастраченной энергией и счастьем. В левой руке у того тонкая синяя папка, а в правой — стакан капучино из старбакса. Если бы кто увидел Хосока в первый раз, не зная его истинной сущности, то принял бы за неугомонного менеджера. И лишь глаза выдают в нем хищника. Как бы безмятежно он не выглядел, взгляд всегда цепкий, изучающий. Хосок просто идет по улице, но уже на автомате сканирует каждого на наличие угрозы. Поставив стаканчик с кофе на рабочий стол Чонгука, уселся поверх, раскрывая папку. — У меня несколько новостей. Одна ожидаемая, одна хорошая и просто интересная. — Начинай тогда по порядку, — поднявшись с места и потянувшись. — Итак, первая — у Намджуна траур, так что воевать он вообще не будет, сдастся сразу же. — Что за траур? — Ожидая, когда секретарша принесет кофе, наводил небольшой порядок на столе. — Он шлюху свою грохнул. Не рассчитал силу и забил. Вторая — я без понятия почему с такими благими вестями звонят мне, но у твоего омеги началась течка, и он рычит на всех подряд, — заметив ошалелый взгляд, рассмеялся. — Не почуял с утра, да? — Отменяй стычку с Намджуном до того момента, пока я не закончу с Юнги. — Знакомый взгляд и оскал, — усмехнулся Хосок, заранее выбирая вариант, где он увозит Тэхена в город. — Последняя — я поискал информацию на твоего омегу, зачитать? — Основное. — Мин Юнги, родился 9 марта девяносто третьего… — Сегодня какое число? — спрашивает на автомате, словно это имеет какое-то значение. Никаких праздников и торта со свечками от него ждать не стоит. Дай Бог на словах что-то выдавит. — Четырнадцатое июля. Так вот, единственный ребенок в семье Мин, второй ранг в иерархии. Его отец находился в ангаре, на который был совершен налет много лет назад. Папа был убит наемником. Понятия не имею для чего это вообще надо было. — Возможно, оказался не в том месте не в то время, — в кабинет постучала секретарша и после разрешения быстро зашла внутрь, оставив чашку латте на блюдце. Поклонившись, быстро ушла, плотно закрывая за собой дверь. Чонгук какое-то время тупо смотрел перед собой, переваривая информацию. Отец Юнги был тогда в ангаре? Среди своих или нападающих? — Жил один в небольшой квартире. Она в пяти кварталах отсюда, можем в гости зайти. — Оставь папку, я после прочитаю все сам, — бросил через плечо, выбегая на улицу.       «Время лечит» — фраза, придуманная наивным простаком. В этих двух словах смысла и надежды никакой, она пропитана самообманом насквозь. Время отнимает у тебя года, здоровье, любимых людей и память. Человек относительно быстро подстраивается под новые условия, в этом нет ничего необычного или сверхъестественного, обыкновенная способность к выживанию. Ты теряешь одного из родителей, но это поганое время не вылечит тебя, заставив забыть или перестать обращать внимание на того, кто подарил тебе жизнь и море теплых воспоминаний в этой пучине насилия. Один час сменит другой и так далее, превращаясь в дни, месяцы и года. Возможно, время сжалится и подарит тебе нового человека, способного научить тебя дышать заново и улыбаться мелочам. Этот человек будет в состоянии поддержать тебя без слов в тоскливую звездную ночь и введет в привычку обращать внимание на различные мелочи, окружающие нас в повседневной жизни. Время способно благословить тебя тем, кто станет твоей жизнью, но не способно вылечить от боли из-за утраты. Стоит свыкнуться и перестать обращать внимание на удушье и плотный ком в глотке от непролитых слез. Игнорировать тремор рук во время очередного приступа или горечь в грудине, что не позволит почувствовать долгожданное спокойствие. Ничто не стоит на месте, все меняется, включая человека или оборотня, это естественно. Естественна смена вкусов с возрастом и смена внешности. Человеку естественно меняться и становиться со своими демонами единым целым, со временем позволяя им все реже брать над собой верх, окуная, словно котенка слепого, в густую жижу личных страхов. Чонгук застопорился где-то на середине. Просто встал, как вкопанный и не двигается. Пережив сильное моральное потрясение некоторые погружаются во тьму, дабы пройти этот путь «лечения». Чонгук не обращал внимания на свои эмоции и состояние здоровья, отпахивая, словно проклятый, в залах, с целью довести свои навыки до идеала. Он запретил себе вспоминать запах пороха и красное озеро, стекающее тонкой струйкой вниз с холма. Единственным источником света и маяком стала месть. Она слепила и подгоняла своим завораживающим голосом, усыпляя бдительность. И Чонгук бежал, бежал изо всех сил навстречу, падая обессиленно на маты и стирая ладони в кровь о рукоять. И вот месть свершилась, маяк погас. Чонгук — слеп во тьме, с реальностью связь пропала. Боль прошлого тянет назад, вынуждая буксировать на месте и рычать от злости и бессилия. Повернуться и посмотреть назад — страшно, потому что там цепь, прикованная к ноге, до предела натянута. Обернуться — посмотреть в глаза Костлявой, но не умереть. Чонгук тонет в своих переживаниях и страхах, захлебывается ими, но упорно бьет руками по воздуху в надежде всплыть туда, где голубое небо. Где солнце приятно слепит, слышен шум прибоя и крики чаек. Туда, где ждут и берегут. Чонгук хотел бы сказать, что хочет всплыть к своему омеге, терпеливо ожидающему его столько лет, только Юнги тот, кто вновь его топит; кто вновь тусклым маяком неверия вспыхивает во тьме. Сын предателя или близкого друга? Сын убийцы или защитника? Если бы была волшебная кнопка, позволяющая отключить все мысли разом, альфа обязательно ею бы воспользовался, а сейчас улицы столицы вновь рассекает черная фурия, несущаяся в квартиру.

Если хочешь двигаться вперед, то сначала придется оглянуться назад.

      Пикает сигнализация, пропуская хозяина квартиры внутрь. Несмотря на то, что в ней давно уже никто не живет, внутри прибрано. Медленно проходит в гостиную, смотрит бесцветным взглядом на высокое растение в белом горшке около телевизора, на дорогие картины и любимое отцовское кресло. На низком кофейном столике лежит стопка журналов со схемами для вязания и прозрачная стеклянная вазочка с леденцами. Эта квартира — машина времени, тут все словно замерло. Стоит подать голос, и из дальней комнаты выбежит улыбчивый папа, удивляясь изменившемуся голосу сына. Недавно же пищал в кроватке, а сейчас не голос, а бархат. Тяжело вздохнув, проходит через зал и поворачивает налево в коридор, ведущий в сторону его комнаты. Вот широкая кровать и окно, в котором сверкали молнии. Письменный стол, ранее заваленный книжками и тетрадями, полка с кубками, привезенных со спортивных соревнований. Чонгук присаживается на край кровати, откидываясь назад на локти, и в очередной раз осматривается. Разве тут есть что-то страшное или гнетущее? Только если тоскливое. На этой кровати папа рассказывал о том, как важно беречь своего омегу и не обижать, но что же теперь делает горячо любимый сынок? Сживает со свету истинного. Ведет медленную войну и с холодным расчетом относится к каждому своему действию, к каждому слову. Чонгук просил омегу дождаться его, обещал найти. Свое обещание он сдержал, пускай и не намеренно. Судьба — штука достаточно тонкая и не всегда с хорошим чувством юмора. Приехал в главное здание по поставке легковых автомобилей, оставив филиалы на потом. Не должен был, но приехал. Поймал на халтуре, выстроил всех и случайно нашел его. Отчет Юнги был выполнен нормально, если не хорошо, было видно, что Мин неплохо разбирается в данной сфере. Его отчет так бы и прошел мимо, если бы не запах. Отчаянный борец за права прогорел так глупо. Чонгук усмехается своему воспоминанию и ложится на кровати поудобнее. Что омега со нравом понятно было сразу. Рискнул забить вторую сущность и пойти против правил, притворившись человеком. Юнги доказал что-то только себе и, возможно, самую малость Чонгуку, но никому более. Мин занимался вместе с мужчинами в зале, развивая мускулатуру, но по велению природы качком не стал. — Он такой засранец упрямый, папа, — усмехается весело в очередной раз. — Он мне как-то на завтрак волчью ягоду подсунул. Не знаю чего он добивался, но я сразу понял, что это не красная смородина. А еще он умудрился моему зверю противостоять, лишь бы перед всеми на колени не вставать, когда я его впервые нашел.       Какое-то время молчал, тоскливо уставившись в окно. — Он заставил меня вымыть его волка, а после расчесать и высушить феном. Какое унижение, — хрипло смеясь в изгиб локтя. — Это увидел и сфоткал Хос, за что я, кстати, ему еще не вломил. Пап, я иногда сам себя не понимаю. Сейчас я не вижу ничего плохого в том, чтобы попытаться стать нормальным альфой для него, но как только я переступлю порог квартиры, то буду желать только одного — его агонии. Все же детские травмы опасная штука, не так ли?       Полежав еще немного, направился в кабинет отца. Ему необходимо отыскать списки приближенных. Второй ранг иерархии и присутствие в ангаре означают одно из двух: либо предатель, пошедший на поводу у человека, словно пес домашний, либо же приближенный к вожаку оборотень. В кабинете стоял удушливый запах отца и пыли. Это единственное помещение, которое всегда было закрыто. Доступ только у Чонгука. Напротив входа стоял массивный дубовый стол с компьютером и стопкой различных папок и документов. По левую сторону стоял длинный шкаф с книгами, спрятанными за стеклянную дверцу. По правую — небольшой бар, где до сих пор стояла начатая бутылка любимого отцовского коньяка. Коньяк уже давно потерял свой чудных запах, да и вкус далеко не такой изысканный, но бутылку Чонгук так и не выкинул. Просто не хочет. Этот кабинет будет своеобразным музеем лишь для одного посетителя. Достаточно редкого.       Сейф был спрятан, потому сначала пришлось открыть непрозрачные дверцы шкафа, в котором хранились для чего-то сменные костюмы. Сдвинув костюмы в сторону, снял спинку шкафа, получая доступ к сейфу. Пароль, щелчок сигнализации и все имевшиеся документы толстой увесистой папкой находятся в руках альфы. Спустя минут двадцать Чонгук начинает сомневаться, что подобная информация будет храниться в доме или в бумажном виде, как взгляд цепляется за невзрачную папку. Первая страница — корявый детский рисунок, тот самый, который маленький альфа сделал по просьбе папы. Перелистывая файлы, с каждого нового смотрели его детские рисунки. Чонгук подвис на какое-то время, не видя смысла держать подобные каракули в сейфе. Он уже отворачивается, чтобы откинуть бесполезную папку в сторону, как замечает очевидное — в одном файле две бумаги. Вытащив второй лист, усмехается. — Умно, спрятать за таким барахлом золото.       Потратив еще минут десять, нашел. Мин Сонги — личный телохранитель Чон Джиена.       В доме зазывающе пахнет течным омегой. Внутри никого нет, всех разогнал Хосок, увезший Тэхена в город буквально час назад. Со второго этажа слышится грохот и жалобный скулеж, переходящий в грозное рычание. Юнги явно ломает, и это не может не радовать. Чонгук не спеша направляется на кухню, желая выпить стакан крепкого виски, как резко останавливается в проходе, услышав предупреждающее рычание за спиной. Бросив безразличный взгляд через плечо, сладко улыбнулся, проходя внутрь кухни. Юнги взбешен. Взгляд дикий и скалиться не перестает. Боится самого себя, не понимая происходящего. Столько лет скрывать свою сущность и не давать выйти внутреннему зверю на волю — кощунство, потому и страдать приходится в двойном размере. Течка в звериной форме — не самое приятное, что могло случиться в этой жизни, Чонгук все понимает и не может перестать веселиться. Настроение резко поднимается, и уже все равно становится на несостоявшуюся стычку с Намджуном, который скорее всего готов себя сейчас заживо закопать. Чонгук не только удовлетворит свои потребности с лихвой, но и поиграется как следует. Проверит чужую выдержку на прочность, будет искусным музыкантом, играя на столь нежных струнах. — Хреновые ощущения, не так ли? — облокотившись о столешницу поясницей. Делает первый глоток и смакует дорогой напиток. — И приходится просить помощи. — Юнги скалится еще сильнее, прыгает вперед, словно вцепиться в бедро хочет, но каждый раз резко останавливается. — Отвратительно, наверное, быть свидетелем того, как тебя натягивает ненавистный человек, но при этом не иметь возможности что-либо изменить. — Допив содержимое, ставит с глухим стуком стакан на каменную поверхность. Глаза меняют цвет на насыщенный янтарный и человечности в них ноль целых и ноль десятых. Альфа рычит на омегу, вынуждая того пятиться в сторону лестницы, а дальше — в спальню. Омега во время течки не в состоянии ослушаться истинного.       Юнги по-прежнему болезненно худой, но менее изящным быть не перестал. Он стонет протяжно, выгибаясь в спине, все к Чонгуку тянется, хочет, чтобы кожа к коже и сгореть заживо в этом вечере, плавно перетекающем в ночь. Кровь в венах бурлит, побуждая обоих на необдуманные действия. Чонгук не планировал быть нежным и внимательным, но все равно целует мокро чужую тонкую шею, собственнически рыча в самое ухо. Он удлинившимися клыками царапает нежную кожу, оставляет тонкие полоски кровоточащих царапин и не чувствует ни капли сожаления. Юнги в его руках такой податливый, мягкий и уязвимый. Целует так неумело, но с отдачей и вагоном затаенной нежности. Чонгук закидывает его ногу себе на поясницу и ласково поглаживает, успокаивая резко начавшего нервничать парня. Шепчет ерунду всякую на ухо, бдительность усыпляет. У Юнги агония, но явно не та, которую так жаждет увидеть Чон. Омега скулит, оставляет болючие укусы на шее и груди, периодически срываясь на рычание. Рык Юнги на фоне Чонгука — мурчание котенка. Альфу от такого контраста безбожно кроет. Он переворачивает Юнги на живот и заставляет встать на четвереньки. У омеги ноги дрожат и в стороны разъезжаются, а по внутренней стороне бедра обильно стекает вязкая смазка. Проведя двумя пальцами по промежности и собрав побольше естественных выделений, плавно вставил сразу два пальца, погружая их круговыми движениями. Пальцы идут противно туго, Юнги сжимается от дискомфорта и стыда, вынуждая альфу грозно рычать. Терпения у него оказалось меньше, чем у омеги, только в мозгу лампа красным мигает, запрещая приносить боль. Природа идет далеко впереди, и эта беспомощность бесит, вынуждая тратить время на растяжку. Убедившись, что Юнги хоть как-то подготовлен, приставил горячую головку к сфинктеру. Юнги стонет, подается резко назад и мнет нетерпеливо простынь в руках. Весь их секс какой-то рваный и нелепый, потому что один не соображает что творит, а второй агрессивно пытается сохранить никому не нужную гордость и веру в правильность выбранной тактики. Руки так и тянутся огладить изгибы чужого тела, подарить свое тепло и разделить уверенность альфы пополам, как в голове вдруг что-то резко клинит, летят искры в разные стороны, давая сбой. Стоит Чонгуку полностью оказаться внутри, как с уст непроизвольно слетает стон. Узко. У него крыша едет от эмоций, в голове плотная дымка, мешающая думать и воспринимать реальность хоть как-то. Сделав первый пробный толчок и убедившись, что Юнги не больно до такой степени, что впору прекратить все, как омега чуть кивает и двигает бедрами, призывая не останавливаться. Резко сорвался на бешеный ритм. Комната потонула в пошлой какофонии звуков, сочетавших в себе не только звонкие шлепки тел друг о друга, но и протяжные гортанные стоны. Два аромата слились воедино, как знак о единении двух душ. Сквозь открытые балконные двери был виден шикарный закат.

Был ли это закат их войны?

***

      Хосок еще никогда не чувствовал себя так окрыленно и мерзко одновременно. Осознание того, что Тэхен улыбался при нем такой чудаковатой улыбкой, как не делал уже много лет, пробуждало птеродактилей внутри живота и заставляло их долбиться своими крыльями. Тэхен — воплощение грации, детской непосредственности и жесткого стержня внутри. Его понять невозможно, сразу всю книгу не пролистать, лишь плавно, нерасторопно, строчку за строчкой, успевая все воспринимать и анализировать. Когда Ким оказался в машине, то был так взволнован, что Хосок боялся испортить момент, просто перевезя омегу обратно на квартиру. Складывалось ощущение, что тот ждет чего-то фееричного и нового, а на деле никакого сюрприза не было. Лишь переезд из одной клетки для него в другую. Альфа ехал с непозволительной для него и его любимой малышки скоростью, но каждая эмоция на любимом лице явно стоила нарушенных личных принципов и правил. Хосок ради него готов весь свой устой поменять, лишь бы видеть блеск в глазах и интерес к окружающим вещам как можно чаще. Когда он выпускал куда-то Тэхена? Когда сам водил его в банальное кино или на выставку? Ведь Тэхен очень любит рисовать, любит живопись. Если хочешь расположить омегу к себе, если хочешь поухаживать, разве не с таких азов начинать надо было? Хосок ехал медленно, позволяя омеге высунуть голову в окно и звонко рассмеяться. Тэхен смотрел как сменяется пейзаж, лепетал что-то о хрупкости природы и о том, как раньше предпочитал изображать на своем холсте гибкие деревья, реки и поля с разнообразными цветами, а не людей. Лепетал так же и о том, что маслом писать гораздо приятней, хоть многие знакомые и спорили об обратном. Хосок ни черта не понимал о чем ему говорят, для него все краски абсолютно одинаковы, только вот сам не замечал, как ловил каждое слово и с заумным выражением лица кивал, словно понимает все эти насущные проблемы художников, вызывая тем самым ласковую улыбку на губах омеги. Тэхен выглядел таким живым и знакомо-забытым. Разве не так он выглядел, когда Хосок впервые увидел свое сокровище на улице? Таким ярким, заинтересованным и неугомонным. Мерзко на душе от осознания совершенной ошибки. Вместо того чтобы беречь, он ломал. Вместо того, чтобы подарить все, как и хотел, он наоборот отобрал. Хосок сидит на диване в гостиной, пьет не спеша приготовленный омегой какао, и готов заскулить побитой собакой. Почему все важное осознается так поздно? Почему нельзя смотреть на мир широко раскрытыми глазами сразу, а не щурясь, или же сквозь призму розовых очков. Тэхену никогда не нужны были эти дорогие украшения, брендовая одежда или машина. Чем вообще думал Хосок, даря ему машину, если у омеги нет прав. Тэхен — это сладкий воздушный зефир, тающий приятно на языке. Тэхен — это низкий голос и пушащиеся после душа волосы. Тэхен — его истинный, его любимый. И Хосок готов наступить на горло своим страхам ради его счастья. — Тэ, — позвал шепотом альфа, видя чужую заинтересованность в фильме. — М? — Тэхен сразу же отвернулся от экрана, дабы четче все расслышать. — Прости меня, — это прозвучало так отчаянно и неожиданно для обоих, что на какое-то время повисло неловкое молчание. — Я почему-то только сейчас услышал тебя и понял. Боялся, что ты такой красивый и отзывчивый у меня, и кто-то обязательно уведет. Боялся, что тебя будут использовать в качестве шантажа, либо же, что ты увидишь какой я зверь и убежишь. Вместо того, чтобы сделать так, чтобы ты сам захотел остаться и не видел никого, кроме меня, я вынуждал тебя отворачиваться. Я смотрел на твою спину и хотел верным псом к ногам лечь, но продолжал творить ужасные вещи, ломая. Прости меня, пожалуйста, Тэхен, я исправлюсь, обязательно, только дай мне шанс.       В какой-то момент Тэхен заплакал. Хосок звучал искренне, вынуждая собственное глупое и доверчивое сердце ускорить свой ход. Дай он шанс, способен ли тот, кого учили все разрушать, построить нормальные отношения, а не больные, от которых страдают оба. Внутренний зверь радостно виляет хвостом, сознание орет оглушающее «да, давай попробуем!», но Ким молчит. Продолжает смотреть перед собой и давиться всхлипами. При всем желании ответить, он не в состоянии выдавить из себя хоть что-то, помимо несвязных звуков и хрипения. Маски, так искусно сменяющие друг друга осыпались осколками на пол, оголяя истинные эмоции. Тэхен ничего не ответил, лишь придвинулся вперед, утыкаясь носом в крепкую грудь, начиная рыдать уже в голос. Футболка на груди альфы быстро намокала, впитывая в себя чужие слезы и сопли, впитывая чужое разочарование и облегчение разом. Хосок прижимает омегу ближе к сердцу, гладит по мягким волосам и целует нежно в темечко. Действия кричат громче слов.       Тонкий тюль плавно раскачивался под натиском вечернего воздуха, залетающего в квартиру через щель открытого на проветривание окна. Был слышен шум проезжающих мимо машин и редких подач звукового сигнала. Где-то вдали грохотала музыка местного клуба. На душе обоих, наконец-то, воцарился покой. В квартире царила полная гармония и взаимопонимание, несмотря на ставшие уже тише завывания Тэхена. Ярко-оранжевый закат окрасил небо над столицей могущественной империи.

По небу пролетел самолет, увозя пассажиров в страну восходящего солнца.