Империя волков

***

«Черный человек Глядит на меня в упор. И глаза покрываются Голубой блевотой. Словно хочет сказать мне, Что я жулик и вор, Так бесстыдно и нагло Обокравший кого-то».

      В спальной комнате плотно занавешены тяжелые черные шторы, не позволяющие проникнуть свету внутрь. Намджун сидит, поглощенный тьмой, забившись в угол, и смотрит пустым взглядом перед собой. В ушах стоит пронзительный звон, сводящий на протяжении многих часов с ума, а в голове каша из мыслей, тревог и воспоминаний, так и тянущие закричать во все горло альфу о том, как он устал. Устал быть один, устал пытаться оправдать надежды отца, хоть эти самые надежды всегда шли вразрез собственным желаниям. Неопытность и отсутствие хотя бы минимальной осведомленности в сфере, в которой вынужден вариться, из раза в раз приводили к столь ненавистным ошибкам. Ошибки эти, в свою очередь, продолжали толкать альфу в сторону бездны, и чем ближе он к ней становился, тем чаще ошибался и тем стремительней терял зрение. Все эти поставки, игры в крутого босса, способного удержать собственные эмоции в узде, наркота и оружие — абсолютно не интересующее его дерьмо. Отец с детства вбивал в голову, что это единственно верный способ не сгнить в канаве и быть обеспеченным. Деньги — гарант счастья и успеха, потому что только с деньгами тебя любят и ценят. Бумажки, что почти ничего не весят, почему-то перевешивают искренние чувства. Те самые, ради которых и умереть не страшно, лишь бы твое продолжение души имело возможность жить и наслаждаться каждым новым днем.       Намджун любил закрыться в своем кабинете наедине с каким-нибудь романом. Все красочно описываемые действия, конфликты личностей, драмы и всевозможные интриги заставляли его верить в существование честолюбивых людей, способных жить не столь по общепринятым устоям и правилам, подстраиваясь и, периодически, подлегая под остальных, сколь по своим собственным. Он верил, что совершаемое зло с рук никому не сходит и, рано или поздно, придется отвечать. Верил, что справедливость восторжествует в любом случае, потому и старался быть законопослушным гражданином, на сколько это позволяли наличие небольшого оборота оружием и расправы с предателями. Жизнь в страхе — пустое существование, перетекающее из одного дня в другой, в ожидании собственного рокового дня, и у Намджуна день этот, наконец, настал, только палачом оказался он сам. Собственными руками вырвал из себя источник редких улыбок и глупых влюбленных поступков. Откуда столько ненависти? Откуда такое ярое желание мучить? Намджуну противно от того, сколько всякого дерьма вокруг него. Вечно боль, вечно страдания, смерти и запугивание, ставшее колыбельной песней на ночь. Отец доказывал, что сын не пропадет, займись тем, о чем так упорно твердят. Намджун сделал все, только счастливым в полной мере не стал и находится в шаге от прыжка в могилу. Веяние бездны ослепило окончательно в самый неподходящий момент. Одно неверное действие стало спусковым крючком и запустило цепочку неотвратимых событий. Пренебрежение и хамское отношение к вожаку никому не прощалось. И вместо того, чтобы попытаться сгладить обстановку, начал ее накалять, собирая людей и оружие. Смехотворно. Намджун усмехается с собственных поступков и устало выдыхает, запуская пятерню в волосы. Принять смерть достойно или все же выбрать жизнь в бегах? Окрестят жалким трусом, но разве не все равно? Намджун хочет хотя бы раз принять собственное решение и сделать что-то для и ради себя, а не кого-то еще. Дрожащей рукой снимает блокировку с мобильного телефона и заходит на официальный сайт аэропорта, бронируя билет на вечер сегодняшнего дня. Каждый человек имеет право на счастье. Каждый волен распоряжаться своей жизнью, являясь автором сценария собственной истории.       За дверью в очередной раз кто-то жалобно скребется и просит открыть, только чужую мольбу оставляют не услышанной, игнорируя. Намджун почти подавился личным горем, плотным шматком застрявшим в глотке. Отчаяние и боль окутали его незримой оболочкой. Внутри этой оболочки воздух спертый и дышать там трудно, тошнота вновь подкатывает к горлу, а альфа смутное удовольствие получает. Понимает, что заслужил, ведь есть за что карать. И дело не только в человеке, насильно удерживаемом рядом, но и в окружающих. Сколько костей было сломано, сколько порвано связок и стертых в порошок судеб. Чудовище — не обязательно мерзкое и плешивое создание с длинными когтями и пастью, где острые, как бритва, клыки в несколько рядов. У чудовища может быть вполне безобидный лик, только вот душа — липкая паутина, смердящая за версту. Чудовище — не некрасивый внешне человек или оборотень, это беспринципное и потерявшее надежду создание. И Ким понимает, что от негативных персонажей, редкостных сволочей и мерзавцев, коих он сам всегда призирал, его отличает эта сраная реальность. Все эти книги — в большинстве своем — сказки для детей, дабы разнообразить их серые будни, внести частичку волшебства в скучную и однотипную жизнь. Показать, что настоящая магия внутри каждого и этот мир можно раскрасить по-своему, лишь бы было желание, стремление и близкие люди под боком. В этих небылицах не только добро и единороги по радугам прыгают, там же и зло обитает, как ненавязчивое предупреждение о реалиях нашего мира. Почему-то ни один автор не напишет честно, что принцу не позволят жениться на крепостной лишь из-за большой любви; почему-то там не пишут, что люди не такие уж и невинные, а скорее наоборот. Никто не пишет, что таких, как Намджун, увы, гораздо больше, нежели храбрых и доблестных рыцарей. И редко где автор, пускай и меж строк, но напишет, что жизнь — борьба, периодически скатывающаяся в навозную канаву. Для радостного существование нужен крепкий стержень внутри и храбрость, дабы вершить перемены.       Намджун водил лениво рукой по воздуху и чувствовал вязкость этого сгустка негатива самыми кончиками пальцев. Нос забивает запах крови, что с рук во век не смыть. Безумие уродливой массой ползет в его сторону, все головой на триста шестьдесят градусов вертит и хихикает. У этого безумия черты лица знакомые, и альфа непроизвольно вперед подается, уменьшая расстояние. Слезы крупными градинами начинают капать на пол и черную футболку, а с искусанных в кровь губ так и рвется задушенное «Джинни». Безумию оставалось пол метра, как дверь с грохотом, подобным взрыву, слетает с петель. Чимин. Его верный друг смотрит таким непривычно уязвимым и испуганным взглядом, что сердце йокает на мгновение, после вновь темп свой замедляя. Бета подобен ангелу в данный момент, и от подобного сравнения лицо перекашивает болезненный оскал. В углу густого мрака безумие визжит противно, все цепями громоздкими гремит, а по узкой дорожке плавно приближается друг, силуэт которого обрамлен слабым свечением. Плотно сомкнув веки, начинает массировать указательными пальцами виски, желая избавиться от тупой боли. — Хэй, я рядом, — шепчет ласково Чимин, присаживаясь рядом. Их плечи соприкасаются, а правая рука альфы оказывается в нежном плену небольшой ладошки друга. — Чтобы не произошло, я всегда буду за тобой, слышишь? Стану твоей прочной опорой и домом, стоит тебе только позволить. Какое бы еще дерьмо ты не совершил, мне всегда будет все равно, Намджун, понимаешь? Пока есть ты, буду и я, — шепчет последнюю фразу задушенно себе под нос, скрывая самое важное от адресата. — Убегай, Чимин, — хрипит в ответ, никак не реагируя на теплые прикосновения. — Я приношу вред всем, кого люблю. И если я сейчас стою в шаге от бездны, пропускаю все свои чувства через мясорубку и насильно запихиваю себе в глотку, то я даже представить не могу, что же станет со мной, причини я тебе вред. — Намджун переводит пустой взгляд на бету, улыбается безумно и силится не скривиться от себя самого. Потрачен, как член общества. Пустая оболочка, не имеющая права гулять по улицам такой могущественной империи. Позор семьи Ким. — Ты, вроде, такой умный и начитанный, но такие глупости говоришь, — продолжает шептать, только в голосе уже нотки облегчения сквозят. — Куда ты, туда и я, дружище, — произносит уже привычно бодрым голосом. В глазах вновь вспыхивает дерзкий огонек.       Город озаряет яркое пламя заката. В этом пламени превращается в пепел былая жизнь. Намджун отворачивается от окна и смотрит тревожным взглядом на самого храброго оборотня, что он когда либо знал. Чимин пышет здоровьем, он верный и сильный. Он — эталон человечности и доброты. Закрыв глаза на иную сторону характера, ту, что превращает такой теплый взгляд желтых глаз в опасно-ядовитый, то Пак абсолютно безобидный. Встреть его в обычной жизни, завернутого в черную толстовку с красными иероглифами и заспанной моськой, и уедешь в карете скорой помощи от разрыва сердца. Слишком мягкий и сладкий, слишком милый, слишком… — Ты опять пялишься, только в этот раз я уверен, что никакой пасты на лице нет, — произносит с тихим смешком, поправляя пепельную челку на привычный манер. — Ты очарован, а, Ким Намджун? — Я… — опаляя горячим дыханием чужую ушную раковину, — очарован твоим шухером на голове, Пак Чимин. — Намджун откидывается в кресле, удобнее устраиваясь под приглушенную ругань сбоку. Бета агрессивно поправляет растрепавшиеся волосы на затылке, пока стюард проверяет пристегнутые ремни безопасности.       «Закат по истине шикарный», — думает альфа, пока самолет выруливает на взлетно-посадочную полосу. К черту мнение остальных, главное, что лучший друг понял и остался рядом. Четко по расписанию боинг оторвался от земли, увозя пассажиров в страну восходящего солнца.

«Счастье, — говорил он, — Есть ловкость ума и рук. Все неловкие души За несчастных всегда известны. Это ничего, Что много мук Приносят изломанные И лживые жесты».

***

      Прошло два дня, как Намджун и Чимин прилетели в Японию. На чужой территории оба чувствовали себя скованно и настороженно, но постепенно начали привыкать. Местные жители не обращают на них никакого внимания, занимаясь собственными делами. Никто не фыркает и не рычит, лишь смотрит заинтересованно на такие манящие глаза беты. Один день сменяет другой, но Намджун не чувствует себя запертым в маленькой клетке. Напротив, его жизнь, наконец-то, бьет ключом. Она яркая и пьянящая. Свобода дарует альфе долгожданные крылья, и в прогулках по шумным улицам Токио он находит себя. Кругом сплошные высотки, яркие вывески и огни, непривычная кухня и правила поведения. Чимин лишь фыркает от смеха каждый раз, наблюдая за таким искренне удивленным альфой. Намджун, словно ребенок, подходит ко всему незнакомому, трогает и даже нюхает. Мир, оказывается, гораздо больше собственной территории. Он разнообразен по своей культуре, языкам и людям. Есть нечто гораздо важнее вечной игры и каких-то страхов. Намджун расслабляется, забывает о жизни до и явно не настроен возвращаться. С Чимином легко и непринужденно, он рассказывает интересные истории и показывает любимые места. Вместе они ходят в магазин за продуктами и их частенько путают с замужней парой, ибо бета ненавязчиво выкладывает вредные или дорогие продукты из тележки, заменяя на более полезные или дешевые. Альфа периодически фыркает на подобные действия недовольно, но не спорит, молча толкая тележку дальше.       Третий день начинается рано утром. Бета спешно складывает постель и бежит в душ, пока альфа исследует сонным взглядом потолок. Бодрящий утренний воздух приятно щекочет лицо, а звуки проснувшегося города вызывают легкую улыбку. Глаза щиплет осознание собственного счастья. Бета достаточно быстро выходит из душа, вытирая голову кофейного цвета махровым полотенцем. Где-то за окном радостно тяфкает собака, сообщая таким образом хозяину о своем восторге. Когда Чимин замечает валяющегося альфу, то вмиг перестает улыбаться, вместо этого начиная хмуриться. — Ты почему еще не встал? Йа, давай быстрее, мы же опоздаем! — Чимин-а, у нас с тобой столько времени в запасе, если мы приедем в лес на час позже, то ничего страшного не произойдет. — Намджун устраивается в кровати поудобнее, натягивая одеяло до самого подбородка. Чимин только что не задыхается от негодования. — Какого черта я тогда все планировал, наглый ты альфа? — Потому что ты не можешь не? — С милой улыбкой произносит Ким, выглядывая из-под одеяла. — Быстро поднял свой зад, иначе я за себя не ручаюсь, — с игривым рычанием произнес бета, уходя на кухню готовить завтрак. — Меня всегда удивляла одна твоя способность. — Какая же? — Ты рычать умеешь, — Намджун фразе даже внимания особого не уделил. Просто поделился наблюдением и скрылся в ванной, а у Пака сердце в пятки ушло.       Утром в метро не протолкнуться, все спешат на работу и учебу. Чтобы войти в вагон нужно отстоять длиннющую очередь, и данный факт вводит альфу, привыкшего ездить в авто класса люкс с комфортом, в глубокую депрессию. Он топчется на месте, продолжая жалостливо смотреть на бету, но из раза в раз натыкается на холодную стену. Строгие и дорогие костюмы сменили удобные джинсы и рубашки с футболками, благодаря чему Намджун стал выглядеть менее суровым и презентабельным. Обыкновенный гражданин, молодой мужчина. Когда им все же удается зайти в вагон, то в который раз за это утро альфа грязно чертыхается. Пикник — дело, конечно, хорошее, но явно не в такую рань, когда корзинку так и норовят раздавить, а вместе с ней — приготовленные бутерброды и кимбап. После метро пересели на пригородную электричку.       Когда добрались до выбранного для пикника леса, то волк внутри альфы словно от глубокого сна очнулся. В грудине все сладко зачесалось, прося выпустить внутреннего зверя на волю. Кругом сочная зелень, бескрайний простор и горы на фоне. Над головой проплывают облака, что, словно пенка в любимом латте. Посмотрев на Чимина, перекинулся, стоило тому слегка улыбнуться и кивнуть головой. Казалось бы, солидный мужчина, имел дело с оружием и наркотиками, собственными руками грудины вскрывал и битой кости крошил, а сейчас носится по полю из стороны в сторону и спугивает птиц с невысоких деревьев. Чимин лишь усмехается подобному поведению и включает камеру на телефоне. Чуть тощий бурый волк перекатывается с одного бока на другой, приходя в неописуемый восторг от высокой травы и прохладной земли. Стоит Намджуну заметить, что его снимают, как он сразу же вскакивает на лапы и бежит в сторону обнаглевшего беты. Он сносит Чимина с ног, бодает своей большой мохнатой мордой и угрожающе рычит. Пожалуй, счастье — это сорванные цепи и близкий человек под боком, заставляющий тебя улыбаться в моменты, когда впору пулю в лоб пустить или с высокой скалы вниз сигануть, отдав свое тело в волю морских волн. Счастье — это слышать звонкий смех, будоражащий твое нутро.

***

      На второй день течки Юнги Чонгуку приходит одно короткое сообщение.

Он в Токио.

      Не стоило быть гением, чтобы понять кто именно и зачем покинул территорию стаи. Чонгук презрительно хмыкает, поворачивая голову в сторону открытого балкона. Бегство — удел слабых. Бросить проблему нерешенной на произвол судьбы, убежать в другой город, страну или на другой континент — яркий показатель того, что человек бесхарактерный. В тебе должен кипеть принцип и гордость, подгоняемый интересом. Решить нечто сложное, распутывая этот клубок, чтобы в конце получить удовольствие от проделанной работы и полученного опыта. Такими оборотнями, как Намджун, не гордятся, их стыдливо прячут. Юнги во сне прижимается ближе к горячему боку альфы, кряхтит сначала что-то неразборчивое, царапая слегка бок, а после успокаивается. Чонгук улыбается такому беззащитному омеге, поправляя одеяло. Не волк, а котенок. Маленький кусачий котенок. Взглянув еще раз на уже погасший экран смартфона, снимает блокировку и пишет в ответ такое же короткое и емкое сообщение.

Избавься от него.

      Чонгук поворачивается на бок, прижимая маленького омегу ближе к груди. Гладит ласково по мягким волосам и чужим ароматом упивается. Юнги ему под кожу залез, сидит и не думает уходить. Он одним своим томным взглядом табун мурашек по телу пускает и внутреннего зверя с ума сводит. Манипулирует вожаком, хоть сам и не понимает до конца что творит. Несколько дней и ночей Юнги протяжно стонал и отдавал всего себя сильному альфе. Подставлялся под болючие укусы в шею, скулил каждый раз, если так горячо любимый альфа не метил. Мстил сразу же, широкую грудь царапая, вызывая у Чонгука лишь хищный оскал. Сейчас на груди живого места нет, а некоторые царапины на спине до сих пор кровоточат. Юнги — маленькая бестия, способная не только по всем кругам ада провести, но и до небес вознести. Где-то внутри него выключатель, реагирующий на ласку. Стоит в ней омегу утопить, как он автоматически превращается в мягкий и податливый комочек, готовый сделать все, что угодно. Чон хмыкает, поправляя челку, и целует нежно в лоб. Скромность и животная страсть, ненависть и кристально чистая любовь, дерзость и покладистость, сколько еще противоречий сидит внутри такого маленького оборотня? Бывший девственник так умело двигался на члене, будучи сверху, оглаживал собственное тело чужими большими ладонями, а в глазах такая похоть горела. Даже после, стоило хотя бы немного утолить голод, стыда Юнги так и не почувствовал. Для него все было правильно, он находился в руках своей пары. Чонгук оглаживает чужое бедро, переходя на ягодицы. Нависает сверху, начиная выцеловывать и без того израненную шею. Вновь кусает, гладит и игриво рычит. Юнги проснулся уже давно, потому лишь смотрит на альфу нежным взглядом, аккуратно поглаживая по голове. — Какой же ты ненасытный, — хрипит спросонья и шикает на очередной укус на ребрах. — Прекрати кусаться, больно же. — Я тебя сожрать хочу, а ты «не кусайся», — горячо шепчет в истерзанные за несколько дней губы, сразу же сладко целуя. Разведя аккуратно ноги, сразу же вошел, удовлетворенно выдыхая. Чонгук двигается плавно, медленно выходя, а после делая резкий мах бедрами вперед, сводя этим омегу с ума. Тяжелое дыхание смешивается с хриплыми стонами и жалобным скулежом. Чонгук за эти бессонные ночи не устал даже, а Юнги выжат под ноль. Ему бы дать отоспаться немного, расслабиться, только Чонгук не может заставить себя остановиться, к нему тянет магнитом, даже за пределы кровати уйти чем-то невозможным кажется. Альфа догадывается чего внутренний зверь так жаждет, продолжая клыками нежную шею царапать. Нет. — Чонгук, прошу, — шепчет изможденно, шею открывая. — Позволь ему.       Волк пронзительно воет, не понимая, почему должен отказывать себе в подобном удовольствии. Мечется из стороны в сторону, все на грудную клетку с пронзительным рыком бросается и продолжает недоуменно на человека своего смотреть. Зверь чувствует себя вновь преданным, скуля и умоляя выпустить. — В другой раз, малыш, — шепчет Чонгук с диким оскалом, кончая внутрь. Юнги, не отошедший еще от оргазма, смотрит на альфу расфокусированным взглядом. Тот лишь с явным усилием воли встает с кровати и скрывается в душе. Осознание ситуации серной кислотой по стенкам грудной клетки растекается, выжигая любую надежду на благоприятный исход. Мин откидывается на пропитавшиеся их запахами подушки, и тихо смеется. Не предусмотрел. Каждая оставленная метка жжется раскаленным прутом, и щиплет особо глубокая царапина на пояснице. Тихий хриплый смех переходит в нескрываемый хохот. — Черт возьми, надо же было так лохануться, — произносит со сломанной улыбкой на губах, пряча глаза под ладонью. Былое возбуждение растворяется сахаром в кружке с горячим кофе, что продолжает горчить на корне языка. Поддаться шарму и напускной ласке. Можно подумать, Юнги изначально не знал для чего именно альфы предпочитают держать истинных под боком. Истинность часто идет вразрез с чувствами волка, потому и не значит, что пара будет создана с ними же. Родители Юнги сначала были истинными, после — парой. И пускай вся суть реального мира давно была ему ясна, маленький омега, брошенный в поле друзьями, продолжал верить в, хотя бы, эмоциональное равноправие, то есть дать шанс выбирать, а не быть выбранным, словно вещь на прилавке супермаркета. По-детски наивная надежда взорвалась, мелкими осколками врезаясь в легкие. Внутри все колит и кровоточит, отдавая фантомным металлическим привкусом во рту.       Шум воды затихает, и через несколько минут оттуда выходит Чонгук в одном лишь полотенце, небрежно завязанном на бедрах. Тазовые косточки притягивают взгляд и так и манят прикоснуться к ним сначала почти невесомо, одними лишь подушечками пальцев, а после — губами. Своих желаний и мыслей Мин никогда не стыдился, потому и продолжал молча наблюдать за собирающимся истинным. «Боже, звучит-то как приторно», — мелькает в голове, пробуждая ухмылку. Он давно так нахально не ухмылялся, последний раз был, когда он еще являлся сотрудником фирмы. За всеми этими играми начал забывать кто он и как жил раньше. Потерялся в борьбе с самим собой, своими чувствами. Его, как и альфу, продолжало штормить из стороны в сторону, превращая корабль с былыми убеждениями в щепки. Сейчас, пожалуй, самое лучшее время, чтобы этот корабль восстановить. Если сам Чонгук до сих пор не понял себя, либо же отказывается принимать, то Юнги много времени не нужно. Нужно одно лишь действие, после которого он либо рядом, либо врозь. Юнги смотрит тяжелым взглядом на широкую спину, исполосованную им же, и с трудом глушит вой. Человек умней, он оказался морально готов к подобному, а вот доверчивый волк — нет. Он отказывается принимать такой исход, в котором он вдали от своего альфы, своего защитника и источника тепла. Все мечется, скулит и бегает по кругу, щекоча хвостом грудину. Одна эмоция смешивается с другой, порождая ядерную смесь, что вспыхивает просто неожиданно. Картинка смазывается, нос щекочет. Первая горячая слеза быстро скатывается по щеке и попадает в ушную раковину, затем вторая, третья… Юнги не успевает с остервенением их вытирать. Злится на свою слабую натуру, на чувствительность. Злится, что позволил себе поверить в сказки и в то, что способен иметь такую же крепкую семью, какая была у его родителей. Он ненавидит себя за то, что превратил неприступную крепость, отстраиваемую более пяти лет, в карточный домик, способный разлетись от неосторожного чиха. Отвернувшись от Чонгука, поджал ноги к груди, позволяя слезам беспрепятственно уродовать лицо. Это первый и последний раз, когда он плачет из-за него. Больше такой роскоши он себе не позволит. И любимо-ненавистным рукам себя трогать — тоже. В конце концов, Чон Чонгук так ничего дельного о Мин Юнги не узнал. Всех граней шикарного характера не изучил, о возможностях не ведает. Если он и вел себя слабо и, если говорить откровенно, жалко в присутствии сильного волка, не значит, что он и по жизни являлся слизняком. Юнги — не половая тряпка и не шлюха по вызову. Слезы на щеках высыхают, неприятно стягивая кожу, а Чонгук, что минут пять стоял и смотрел на голую и такую хрупкую спину омеги, выходит из комнаты, так и не накинув одеяло на мерзлячего парня.

«В грозы, в бури, В житейскую стынь, При тяжелых утратах И когда тебе грустно, Казаться улыбчивым и простым — Самое высшее в мире искусство».

***

      В личном кабинете Чонгука уже ждет окрыленный Хосок. Тот улыбается больше обычного, источая радость и воздушное счастье, подставляя лицо солнечным лучам. Улыбнувшись другу в знак приветствия, Чонгук сразу же скидывает черный пиджак, бросая в сторону дивана, и расстегивает бордовую шелковую рубашку до середины груди, открывая больший обзор на царапины и засосы. — Воу, — присвистывает Хосок, заинтересованно вскинув левую бровь. — Можно поздравить с обретением пары? — Я его не пометил, — отвечает бесцветным голосом, подходя к другу. Сел на свой рабочий стол, уставившись на шумный город, стелющийся у его ног. Хосок давится своим кофе, не успев сделать полноценный глоток, и смотрит на Чонгука, как на умственно отсталого. — Ты же сейчас шутишь? — По слабой ухмылке и убитому выражению лица понимает, что нет. — Ну ты даешь… — Не важно, ты выполнил просьбу? — Переводит резко тему, спрыгивая со стола. Ему невыносимо душно, стоит открыть окно. В просторное помещение сразу же пробирается свежий воздух, так приятно ласкающий обоняние. Плечи слегка опускаются, выдавая более расслабленное состояние мужчины. За спиной чуть скрепит кресло, стоит Хосоку повернуться на нем, а далее слышится шорох страниц. — Конечно, Ёнхо уже вылетел. Думаю, часа через четыре будут новости, — Чонгук кивает, а после вновь улыбается. — У тебя налаживаются отношения с Тэхеном? — Глаза у Хосока сразу же блестеть начинают, стоит своего омегу вспомнить. Он улыбается неловко и так влюбленно, что Чон фыркает весело на подобное. Его брат безнадежно погряз в русоволосом пареньке, что всегда был на особой волне.       До своеобразного похищения, Хосок долго наблюдал за омегой со стороны. Всю полученную информацию и эмоции он всегда вываливал на друга, отвлекая от работы. Мог часами лежать на диване и описывать внешность своего истинного, его необычный голос или красивые, полные эстетики руки, на которых только самые дорогие и единственные в своем роде украшения мира носить. Рассказывал о странных увлечениях парня и о его бесячем друге, вечно виснувшим на хрупком омеге. Чону кажется, что он Тэхена, со всеми его предпочтениями в еде и времени года, знает куда лучше собственного истинного.       В нескольких слежках участвовал и Чонгук, только для него парень был самым обыкновенным. Симпатичным, с этим никто не спорил, но фейерверки в голове не взрывались, и глаза в сердечки не превращались. И что самое главное — в груди никаких изменений не было. Возможно, различные реакции на Тэхена были ожидаемы, ведь он истинный только для одного из них. Чонгук непроизвольно фыркает, стоит вспомнить ту неописуемую панику на лице и в действиях сдержанного на публике Хосока, когда Ким впервые заметил его в плотной толпе и посмотрел прямо в глаза. — Ты долго еще скалиться с того случая будешь? — Бурчит альфа, понимая с чего именно так веселится его лучший друг. — Вечность, дружище, — радостно сообщают в ответ и хлопают по плечу. — Ты тогда вскрикнул, как щенок, и спрятаться попытался. — Вот же шакал, — шипит себе под нос, веселя этим только больше. — Короче говоря, я осознал свои старые ошибки и готов их исправить. Тэхен, в свою очередь, согласен дать последний шанс. — Да он у тебя прям золото, — внимательно вчитываясь в документ о квартальном отчете. Хосок лишь недоуменно уставился, вздернув бровь. — Далеко не каждый простит подобное. Ты вырвал его из привычной для него среды, обрубил на корню все связи с друзьями и родными, не дав даже попрощаться и объяснить ситуацию. Ты продолжал брать его насильно и держал взаперти, мне продолжить? — На какое-то время воцарилось молчание, разбавляемое шумом суетливого города. — А вот твой тебе никогда не простит, — начал тихим и обманчиво непринужденным голосом Хосок, уставившись на излюбленный вид из окна. — У тебя, как ты сам считаешь, косяков гораздо меньше, только вот все они на вес — неподъемные железобетонные плиты. Ни один кран не справится. Я Тэхена никогда не обманывал, вел себя, как ублюдок, открыто. Ты же своему пыль в глаза пустил, чтобы как только он вновь видеть смог, огреть битой по затылку. Я пометил своего истинного против воли, но это ни одно же, когда уходишь от омеги во время течки и не метишь. Юнги был согласен, я уверен в этом на тысячу процентов из ста.       Мрак в глазах Чонгука сгущался, Хосок это видел, но даже мысли о том, чтобы замолчать, не допустил. У друга взгляд меняется, в радиусе нескольких метров распространяется устрашающая аура, выдавая раздражение вожака с головой. Это раздражение граничит со злостью, а оттуда и до погрома личного кабинета не так уж и далеко. Чонгук — человек эмоция. Его контролировать гиблое дело, потому что стоит лишь дернуть не за ту ниточку, как внутри друга все предохранители ко всем чертям летят. В данный момент Хосок целенаправленно дергает лишь за самые опасные, за те, над которыми знак ядерной опасности и табличка «не лезь, убьет». Прежде, чем пытаться поучить чему-то других, стоит взглянуть на себя в зеркало и поразмыслить — а имею ли я право? Как сам вел себя? Хосок Чонгука уважает и любит, как брата родного. Он за ним готов хоть в ад пешком пойти, только вот высыпать на голову его же грязное белье не позволит. Только не в тот момент, когда признался не только себе самому, что всегда считалось самым сложным, но и единственным близким, о наличии крупной проблемы. Не после того, как прошел через унизительное принятие себя нового и осознании причиненной боли и неудобств своему комочку доброты и света. Чонгук остерегающе рычит, скалясь, на задворках сознания ловя мысль о том, что на Хосока такое не действует. — И, в конце концов, у них абсолютно противоположные характеры. Пока мой продолжал жить обычной жизнью оборотня, твой воевал, стремясь доказать всему миру его неправоту. Пока мой гулял с друзьями, твой сидел дома в одиночестве, как отшельник. Тэхен — хрупкий и слабый в физическом плане, а у Юнги мускулатура развита на равне с выносливостью. Пока я трясусь над своим омегой, боясь, что его кто-то обидит, ты можешь быть спокоен, ведь твой проходил обязательный курс по тренировкам самообороны в офисе. Это от него скорее окружающих защищать надо, ведь к этому еще плюсуется многолетнее заточение его внутреннего зверя. И, черт бы тебя побрал, у Юнги характер более колючий. Он привык, что его все сторонятся, привык слушать всякое дерьмо у себя за спиной. Твое поведение скорее всего сбило его с толку на время, но не удивило. И зная Юнги, усиливай охрану, пока он не сбежал, а он непременно это сделает. Слабохарактерные омеги не пытаются укусить своего истинного. Ты же для него еще и вожак, но он продолжал скалиться и игнорировать тебя. Я отказываюсь понимать, какого ебаного хера это все должен я рассказывать тебе. Где Чон Чонгук, способный выдать досье на любого, понаблюдав за ним со стороны несколько минут? Ты мало того, что его прямое отношение к себе из виду упустил, ты, судя по твоей реакции на новость о его счастливой жизни в офисе, так и не прочитал то, что я нашел на него, — к концу своей тирады Хосок уже стоял напротив друга, смотря прямо в глаза. Оба тяжело дышат, оба переживают мелкую бойню внутри себя. Они попробовали приоткрыть двери, не заглядывая внутрь, только этого стало достаточно, чтобы выпустить наружу заточенные эмоции. Будь воля каждого, под семью замками продолжали бы держать все свои секреты и мотивы, но сделанного назад не воротишь. Хосок делает глубокий вдох и выдох, успокаиваясь. Последнее предложение произносит почти шепотом. — Тэхен к такому не привык, он — теплое весеннее солнышко.       Внутри Чонгука что-то стремительно крошится, осыпаясь пылью и мелкими камушками. Челюсть плотно сжата, взгляд по прежнему опасный, хищный. Над городом густые тучи сгущаются, и раздается первый раскат грома. Ветер воет чужими израненными душами, заставляя деревья склонить свои могущественные кроны. Земля под ногами дрожит, и грозится пасть свою сама преисподняя раскрыть. Все живое замирает, боясь кары, и разбегается по укрытиям. Хосок смотрит напряженно на Чонгука и ждет приказа. В таком состоянии ничего иного ждать не придется. В океанах воронки возникают, засасывая на самое дно торговые корабли, моря бушуют девятибалльным штормом. Мрак, накрывший империю, рассекает яркая вспышка молнии, сопровождаемая через несколько секунд взрывом грома. Небо на две части раскалывается, так и норовя свалится на головы граждан. У Чонгука клыки удлиняются, и из глотки грудное рычание рвется. Кровью свой грех смывать придется тем, кто смел омегу вожака задевать. Свою кару Чонгук чуть позже познает, она более изощренной будет. Сверкнув глазами на уже собранного и готового к чему угодно, хоть танки на улицу вывести, Хосока, не своим голосом произносит: — Нам понадобится молоток, напильник и пистолет с глушителем. Прикажи этих мразей в ряд выстроить, — Хосок молча кивает, сразу же доставая мобильник. Набирает одного из людей, отдавая приказ. Выходит в быстром темпе следом за разъяренным вожаком.

***

      Многие отметят этот день в календаре красным под цвет пролитой крови. Этот день станет днем траура для многих семей. Юнги же отметит этот день черным, чтобы помнить о дне, в который было дано множество обещаний самому себе.       В офисе тихо, все стараются не отсвечивать. О грядущей буре многие догадывались, продолжая молиться, чтобы она обошла их стороной. К тому моменту, как внутрь просторного светлого холла влетает озверевший вожак, жаждущий крови, в ряд уже стоят девять трясущихся сотрудников, бросающих косые взгляды на приготовленные стул с веревками и стол, принесенный из одного из кабинетов. Мужчины смотрят друг на друга с потерянными лицами, не понимая, чем вызвали такой гнев. Чонгук придает лицу напускное равнодушие, только кроваво-алые глаза сдают его истинное намерение. Он медленно проходит вдоль всего ряда, упиваясь чужим страхом. От мужчин пахнет кислым запахом пота, что вызывает на лице хищный оскал. Подохнут, как свиньи грязные. Схватив за воротник первого, толкает в сторону стола. Охранники быстро подхватывают вырывающегося человека под руки, закидывая того на стол и крепко привязывая. Мужчина вопит, молит о пощаде и продолжает ерзать, надеясь выскочить. Хосок с могильным выражением лица стоит у головы виновного, скрестив руки на груди. Возможно, все они и не заслужили такой мученической смерти, но омега вожака неприкосновенен. С ним только один волк может делать все, что душе угодно, хоть в платья наряжать и заставлять перемещаться на четвереньках, как животное домашнее. У Чонгука и так, благодаря Юнги, нервы расшатались. С омегой было слишком много проблем, приходилось вечно следить за ним и бросать все дела, лишь бы увидеть. Накопленный груз нашел выход, этим людям просто не повезло. — Умоляю, пощадите! — В который раз повторяет мужчина с пивным животом и жидкими усиками. — И что же я простить тебе должен? — Спрашивает лилейным голосом Чонгук, покачивая молотком в руках. Мужчина на столе лишь замирает и вперивается перепуганным поросячьим взглядом в вожака. Он понятия не имел за что именно отмаливал свое право на дальнейшее существование, главным было умаслить. А теперь, когда так в лоб спрашивают, словно ребенка маленького, дабы проверить как тот усвоил урок, мозг начинает активней перебирать совершенные гадости и ошибки в работе. В самый последний момент в мозгу ярко-красным вспыхивает осознание. В ряду стоят почти все, кто ходил на тренировки по самообороне в одной группе с Мин Юнги. Мин Юнги, который на самом деле оказался оборотнем-омегой, принадлежащим вожаку. С глаз начинают с удвоенной силой вытекать слезы, перемешиваясь с соплями где-то на подбородке. — Судя по всему, ты понял. Как ты вообще смел омеги касаться, низшее создание?! — Резким замахом отбивая кисть. Холл тонет в душераздирающем вопле и хрипах сорванного голоса. Редкие сотрудники, пришедшие посмотреть, зажимают уши или отворачиваются, благодаря всех святых и духов за то, что уберегли. — Никто не знал, что он волк! — Чонгук промолчал, начиная циклично молотить по кисти, плавно переходя на толстые и кривые пальцы. Слух ласкает хруст костей, пробуждая сильнее животное начало. Спустя двадцать минут со стола скинули мешок, истекающий кровью. Мужчина потерял сознание лишь на середине руки. Сейчас у него переломано все. — Следующий!       К стулу привязывают длинного жилистого мужчину в возрасте. От грязной головы смердит так, что хочется отойти подальше и заткнуть чем-нибудь нос. Волосы напоминают сосульки, спадающие на глаза. Чонгук, уставший от криков, выбивает челюсть. Со спины подходит Хосок, являющийся демоном для всех, стоящих на очереди. Лишь у него хранится в голове информация на каждого. — Этот, судя по источникам, не только Юнги унижал, но и тебя. — Первым делом Чонгук отрезает мужчине язык. Получается не изящно и быстро, а медленно и тошнотворно. Язык удержать на месте не удавалось, а маленький нож специально был тупым.       Каждого последующего ждала одинаково плачевная участь, исключая двоих. Их из помещения вынесли уже в черном мешке вперед ногами. На стуле продолжал извиваться последний. Чонгук сначала втыкал ему напильник в ноги, после начал простреливать суставы. Нескольких сотрудников стошнило от мерзкой казни, остальные решили скрыться. Никто не знал чем все закончится, а вызывать огонь на себя желания ни у кого не было. Тут не реальная война, героем никто не выйдет, скорее легкомысленным придурком и инвалидом.       Чонгук рычит, сдерживаясь из последних сил, чтобы не выдавить этому жалкому борову глаза, как на плечо резко опускается холодная рука Хосока. Он чуть сжимает, возвращая в реальность, и поворачивает лицом к себе. Смотрит спокойно, давая другу время успокоиться, но продолжает на часы посматривать. Стоит Чонгуку поднять на него более осознанный, но по прежнему горящий алым с золотом взгляд, Хосок наклоняется ближе, чтобы произнести полученную несколько минут назад новость. Заранее за плечо сильнее цепляется, дабы удержать друга от необдуманных действий в состоянии аффекта. Второй рукой за пистолетом тянется, но Чонгук только сильнее напрягается и руку в сторону уводит. Смотрит недоуменно, чуть голову наклоняя, и всем своим видом торопит. Тяжело выдохнув, вновь подается ближе и тихо произносит: — Юнги сбежал.       Чонгук, не глядя, пускает мужчине, сидящему на стуле, пулю в лоб, вызывая тем самым у Хосока тяжелый вздох. Так и знал. Несколько минут смотрит тяжелым взглядом на друга, вспоминая его недавние слова. Откинув с грудным рыком пистолет в сторону, Чонгук отдает приказ все убрать, а сам срывается к выходу из здания. Телохранители на улице быстро разбегаются по своим машинам, готовые мчаться за вожаком, пока сам альфа садится в свою любимицу, впервые пренебрежительно громко хлопнув дверью, и срывается с места с визгом шин об асфальт, оставляя после себя клуб дыма и черные полосы на земле. Во второй половине дня в общей сложности из главного офиса вынесли три трупа и шесть тел на грани смерти от полученных увечий. Если те люди и выживут, то без помощи сиделок уже вряд ли обойдутся.

«Тайна моя, мой единственный клад, Молча вхожу я в свой маленький сад. Там не тюльпаны, не вишни в цвету Там — наши надежды. Я святые слова, как цветы собираю. Только, Боже, кому их отдать?»

***

      Тем временем снайпер начинает раскладывать свое оборудование, собирая винтовку. Впереди, на небольшом красном покрывале, сидит Намджун, улыбающийся довольно теплым лучам, играющимся с его милыми ямочками на щеках.