Империя волков

«Замкнулся круг, и дверь закрылась, Замок сломался, ключ пропал. И не взлететь на ржавых крыльях, А лодки смыл девятый вал. Судьба спиною повернулась, В конце тоннеля свет погас. И ты ушла и не вернулась. И нет обоймы про запас. Тупик и спереди и сзади, А справа — пропасть, как напасть, И слева что-то там некстати. Пришла пора совсем пропасть. И только тонкий луч надежды, Что ты ушла не навсегда, Меня на этом свете держит. Всё остальное — ерунда».

***

      Чимин уже возвращался назад к Намджуну, как голову посетила гениальная мысль: понаблюдать за ним немного из укрытия. Это было ребячество в чистом виде, но так возникал шанс заметить нечто забавное, чтобы после попрекать этим друга до конца его дней. Шутить про запутавшегося Намджуна в ремне безопасности, когда они несколько лет назад летали в Китай, порядком надоело, да и иммунитет у друга выработался достаточно быстро. Чимин затаился метрах в двуста от места, где они расстелили покрывало и начали свой скромный пикник. Он усмехается с игривости альфы, с того, как тот пытается поймать теплый луч солнца в кулак, а после вполне ожидаемого провала так ярко улыбается, что скулы сводит от умиления. Бета уже хочет сделать шаг вперед и выйти из убежища, как внутри что-то натягивается до предела, обостряя инстинкты. Резко замерев на месте, поворачивает голову влево, плавно опускаясь на корточки, дабы резким рывком вниз не привлечь внимание. Метрах в десяти от него, в кустах, затаился незнакомец, не спускающий глаз с альфы. Чимин продвинулся чуть ближе на карачках и заметил, выделяющуюся на сочном зеленом, черную винтовку с оптическим прицелом. С такого расстояния оптика не нужна, только если снайпер преследует цель попасть в глаз, но как стрелять вместе с ней, то промазать просто невозможно. Пуля прилетит точно в висок или сердце, вырывая безжалостно хрупкую жизнь из рук. Внутри излюбленным красным сигнал тревоги мигает, сирена оглушает. Перед глазами во второй раз за все знакомство с Намджуном бегущей строкой «убереги», и так ни к стати схватившая за горло паника. Зрачки расширяются, пока в мозгу в ускоренном темпе начинают двигаться шестеренки. Чимин с такого расстояния понимает, что перед ним оборотень, бета. Волосы на загривке непроизвольно встают дыбом. Не успевает Пак толком продумать план, как бета плавно поднимает винтовку и начинает целиться. Все происходящее далее — словно в тумане. В один миг его просто схватили за шкирку и погрузили в вакуум, где гробовая тишина и ничего живого. Мир вокруг стал черным, и Чимин не видел ничего, из окружающего его, кроме улыбающегося альфы, что уже начал оглядываться по сторонам, в поисках задерживающегося друга. Щелчок снятого предохранителя. Намджун поворачивает голову в сторону опасности, его глаза распахиваются, а рот открывается от шока. Глухой хлопок от выстрела, слившийся воедино с отчаянным рыком. Бета в кустах замирает, явно не ожидавший подобного разворота событий. Лишь на мгновение у него дергается правая рука, на лицо плотной пленкой ложится тень сожаления. После же от истинных эмоций не остается и следа, лишь хладнокровный расчет и поставленная задача. Вновь поднимает винтовку на уровень глаз, выцеливая свою первоначальную живую мишень, что сейчас была накрыта телом белоснежного волка — омеги. Убивать омег в мире оборотней запрещено, это табу. Омеги — ласковые и верные создания, дающие жизнь. Лишь благодаря им внутренний зверь урчит, словно дикая кошка, сводя всю свою жестокость и кровожадность к нулю. Омеги — это олицетворение силы воли и духа, а также — безграничной чистой любви. И сам факт того, что какой-то молодой, судя по телосложению волка, паренек так самоотверженно спасает предателя — прямое тому доказательство.       Намджун в шоке смотрит на зверя, закрывшего его собой, и первые секунды не осознает ничего. Ровно до того момента, как в нос забивается легкий аромат персиков, а собственные глаза ловят такой знакомый желтый, полный сожаления и так и не произнесенных слов. Волк на нем скулит и елозит, стараясь закрыть как можно больше, пока в это время внутри альфы кислота фонтанирует, выжигая органы. Если Намджуна когда-нибудь спросят как же выглядит боль, отчаяние, или же, когда он кончился, как человек, целостная личность, он без колебаний назовет именно этот момент. Момент, подобно вспышке, его и зафиксировать-то вряд ли получится, но именно в эти миллисекунды он обрел и потерял истинного. Зверь внутри воет от неизведанных доселе чувств, мечется из стороны в сторону, отказывается мириться с утратой. Его лучший друг, его брат, его омега. Все это было сосредоточенно в одном маленьком комочке, прошедшем с ним все кризисы и все взлеты. Настоящее счастье всегда было так обманчиво близко, открой он только глаза пошире. Смерть неподалеку стоит, смеется счастливо, оперевшись плечом о ствол дерева. Хлопает сама себе за провернутое так удачно дело и скалится, «ты следующий», — одними губами произносит. Из тени его личное безумие выползает, орет протяжно и опять цепями гремит, зовет. Намджун слабеющее тело к себе крепче прижимает, носом в пушистый и такой мягкий мех зарывается, плачет навзрыд, моля о прощении. У Чимина сил лишь на слабый скулеж хватает. Сил перекинуться обратно уже не находит, но он до последнего старается спасти. Всегда спасал. Всегда так отчаянно за альфой следовал, скалился на всех и хладнокровно убивал наемников, угрожающих жизни Кима. Всегда рядом был, поддерживал и не давал совершать ошибки. Смеялся громко из-за неловких ситуаций, игнорируя чужое обиженное рычание, а после припоминал к месту или нет. Чимин всегда находился в зоне доступа, был дерзким и милым одновременно. Ему удавалось находить в себе смелость метать ножи в сторону неповоротливого альфы, что, зайдя второй раз в жизни в гости к бете, умудрился уронить новую плазму на такой же новый ноутбук. Намджун сгорает заживо, по всем кругам ада проходит и собственное тело не ощущает уже. Продолжает цепляться за свою соломинку, такую маленькую, но сильную — единственную, удерживающую его на этом свете. Намджун задыхается из-за комка застрявшего в глотке, кашляет задушенно и продолжает рыдать. Ему сугубо насрать, что он — взрослый мужчина, хищник. Его нисколько не волнует какого о нем будут мнения, потому что единственное, которое имело вес, он больше не услышит. Этот дух покинет тело и позволит унести себя игривым ветрам. Эти ветра будут носить его по всему миру, показывая самые укромные его уголки, чтобы спустя n-ое количество времени вновь помочь обрести свой дом.       Начитавшийся всякой научной фантастики, альфа искренне верил, что у каждого есть свое предназначение в жизни. Какое бы дерьмо не происходило — это лишь часть обширного плана. И пускай по началу ты имеешь хлесткие пощечины и одежду из тернового куста, то со временем обязательно происходит нечто волшебное. Начинать всегда трудно, это нормально. Значит, в этой жизни Чимину была отведена роль щита, а не заботливого парня. От осознания подобных вещей легче не становится, только хуже. Внутри такая агония, что Намджун готов на что угодно пойти, лишь бы приглушить ее; чтобы оглохнуть и не слышать затихающего скулежа и безумного воя внутреннего зверя. Эта вселенная Намджуну определенно не нравится, он проклясть ее готов. — Малыш мой, Чимин-и, как я без тебя? — Шепчет ломающимся голосом, по голове гладит. — У меня кроме тебя и нет никого больше, ты…не умирай, слышишь? Твою мать, не смей! — Орет на весь парк отчаянно. Бета в кустах так и держит его на прицеле, дает шанс попрощаться. — Чимин! — Намджун качает омегу из стороны в сторону, убаюкивая, а сам чувствует, как здравый рассудок покидать его начинает. — Чимин-а, мы эту жизнь с тобой испортили, оба страдали, так давай найдем друг друга в следующей? Я много читал, я знаю о чем говорю. Мы с тобой обязательно родимся еще раз, так давай будем вместе там? Эта надежда — единственное, что у меня останется.       Чимин приподнимает слегка морду, тычется мокрым носом в щеку и обмякает. Намджун воет до хрипоты, спугивая редких птиц. Несколько минут смотрит на чистое голубое небо, отказываясь выпускать из рук лучшего друга. Аккуратно сняв с себя Чимина, бережно укладывает на мягкое покрывало и гладит в последний раз, целуя промеж пушистых ушек. «Я следом», — шепчет, поднимаясь на дрожащих ногах в полный рост. Стоять уверенно не выходит, на плечи груз вины и утраты могильной плитой давит. Покуда бьется сердце одного, бьется сердце второго. Намджун вот уже как пять минут живой труп. — Ну же, сволочь! — Кричит, расправив руки в разные стороны. — Только не промахнись на этот раз, ублюдок.       Пуля прилетает прямо в лоб. Сразу же следует контрольный в сердце. Безжизненное тело альфы падает рядом с белоснежным волком. Полярные — такая редкость.

«А я ведь так и не сказал, что всегда был очарован твоей улыбкой».

***

      Чонгук приезжает в особняк и переворачивает там все вверх дном. Слуги прячутся по углам, пока вся охрана отсчитывает свои минуты, проведенные на белом свете. Как омеге удалось сбежать — для всех остается загадкой. По периметру территории стоят камеры, один охранник всегда сидит в будке и мониторит экраны, пятеро же ходят вдоль стен. Пропажу заметили чисто случайно, одна из служанок решила проверить течного омегу вожака, но так и не нашла его ни в комнате, ни в душе, ни где бы то ни было еще. Был прочесан каждый квадратный сантиметр особняка и сада — Юнги словно и след простыл. Сразу же была отправлена группа прочесывать лес, поднята на уши полиция в городе. Прошло три часа, никаких вестей. Чонгук продолжает ходить из угла в угол, словно пес, пытается по запаху выследить, только затуманенный рассудок, и особняк, потонувший в аромате Юнги, никак не помогают в поисках. За спиной вечной тенью следует Хосок, успевающий параллельно делать несколько дел: отменять запланированные встречи, узнавать о новостях и успокаивать Тэхена, напуганного таким ажиотажем. Империя только что к войне не готовится, на деле же пропал маленький колючий омега. — Я, блять, каждого четвертую, если он не найдется. За каждую царапину на его теле будете мне своими пальцами расплачиваться, — цедит сквозь сжатые зубы. — Охрана продолжает тупить взгляд в пол.       Внутренний зверь в панике и бешенстве одновременно. А вдруг напал кто? Вдруг свалился в яму какую и ногу подвернул? Что бы Хосок там в кабинете не пел о сильном омеге, способным постоять за себя, Чонгук не верит. Омега — он в любой стране омега. Слабый и уязвимый, особенно, в период течки. Чон рычать вымученно продолжает, несколько раз садится и тут же встает с глубокого кресла, вгоняя всех подчиненных своим непривычным поведением в ступор. Привитые с детства хладнокровие и способность сохранять здравый рассудок благополучно улетучились, безжалостно окуная в болото прошлого. В том роковом дне небо алое, ровно как и земля с редкими островками снега. Там кровью пахнет, она в нос забивается и приступ рвоты вызывает. Тем вечером альфе было всего двенадцать, и он зарекся окружать себя слабостями. Зарекся быть внимательным к кому-то и добродушным, ведь все равно от подобного проку ноль, один лишь хаос и океан проблем в придачу. Чонгук обернулся в любовно предоставленный смертью черный плащ из негативных эмоций, где вышивка — творение свыше — это серебристая месть с жестокостью, как напоминание. Как немой упрек. Волк тогда глотки готов был всем перегрызть, кто к предательству отношение имел, чтобы после в этих реках крови морду умыть. Из его рта капала густая пена, а глаза рубинами полыхали, подсвечиваемые целеустремленным огнем изнутри. Чонгук усмехается опасно, плавая в столь неприятно-липких воспоминаниях, вечно пахнущих солью. Опять из-за омеги, опять сопливый слабак, готовый упасть на колени второй раз в жизни и заскулить щенком слепым. Эта взаимосвязь убивает, хочется рассмеяться в голос и от всей души над комичностью трагедии, ведь папа Гука не выжил.

«Любовь все же способна на многое», — пролетает в мыслях тучной гувернантки, наблюдающей за вихрем времени, окутавшем альфу. Губы трогает легкая улыбка. Все возвращается на круги своя.

      Глубокий вдох и выдох. Чонгук стоит с закрытыми глазами посреди перевернутой гостиной и горы из стекла и щепок, возвращая себе способность смотреть на мир трезво, не предвзято, хоть и приходится приложить для этого немало усилий. В город омега не сунется, слишком умный. Остается лес, который он знает, как свои пять пальцев. Только не с этой стороны. — Хосок, отправь группу людей в деревню по ту сторону леса, где Юнги вырос. Это единственное место, куда он может податься, — произносит со сталью в голосе, тут же выходя из особняка.       Он не может там дышать спокойно, воздух насквозь пропитан омегой и, словно издевается. В беседке становится чуточку легче, но только не на душе. Там ожесточенная кровопролитная война ведется, толстые крепостные стены с грохотом опадают и рвы с водой засыпают. Выстроенный когда-то частокол, как оказалось, давно был разграблен маленьким хамоватым омегой. На душе ветра арктические и шторм, размывающий основание крепости. Бомбардировщики летают, сбрасывают свои снаряды на поля обиды и недопонимай, а сильный дождь сразу же превращает все в одну сплошную грязевую кашу, не имеющую значения. Прошлое — это суровый учитель, призывающий тебя не повторять подобных ошибок снова. Прошлое — строгий, но любящий тебя родитель, ожидающий твоего взлета после столь болезненного падения. Он не станет тебе говорить как правильно расправлять крылья, с какой поверхности лучше взлетать, но стоит посмотреть на него внимательнее, как станет чуточку легче. Прошлое — уже нечто свершенное, и как бы больно не было, как бы нам не казалось, что там — гораздо лучше, стоит раскрыть глаза в настоящем пошире, стараясь найти то, что взбодрит и поможет залечить глубокие рваные раны. На тебе все равно останутся уродливые шрамы, ведь нельзя забыть редкие разговоры по ночам, лежа в обнимку; нельзя забыть ласковый голос, шепчущий, что все будет хорошо. Близкие люди всегда остаются рядом с нами — на фотографиях, в видео и чьих-то глазах; внутри нас — глубоко в душе, обернутые пуховым одеялом нашей памяти и благодарности.       Чонгук усмехается в очередной раз, смотря на кромку густого леса. Глаза покраснели от непролитых слез. Чон прошел свою стадию отрицания, когда увидел хладное тело с мраморными пятнами на грязном полу ангара; он прошел свою стадию гнева, когда замкнулся в себе и погасил там все свечи, позволяя мраку и лютому холоду сожрать его. Когда не понимал: почему именно он? Чонгук прошел свою стадию торга, оборачиваясь назад и веря, что папа встанет, он просто в обмороке, и все станет как прежде. Он только что преодолел самую затяжную стадию — депрессию, во время которой только крушил, не строил. И вот она — сладкая стадия принятия, своеобразной обреченности, благодаря которой камень с сердца и завод по производству железобетонных плит упал. Дышать гораздо легче, приятней и хочется глупо улыбаться. Смог. Прошел все эти адские стадии, наломал дров на такую поленницу, что несколько лет всю страну обеспечивать можно, живя без электричества. Девятибалльный шторм сошел практически на нет. Остались легкие всполохи, тянущие на балла два или три, потому что Юнги найти надо. Найти и вернуть домой. Когда он в последний раз называл особняк домом? Чонгук фыркает собственным мыслям и устремляет взгляд в посеревшее небо. Стоящий неподалеку Хосок улыбается, радуясь за вернувшегося брата. Он искренне скучал.       У Хосока тем временем зазвонил телефон. Бросив короткий взгляд на друга и убедившись, что тот не обратил внимания, принял входящий, направляясь в противоположную часть сада. — Ёнхо, в чем проблема, почему звонишь? — Начинает сразу с важного, осматриваясь по сторонам. Охрана бегает вокруг, как муравьи вокруг своего разоренного гнезда. — Я выполнил задание, но произошла заминка, — звучит неуверенно на другом конце. — Ты о чем вообще? — Непроизвольно хмурясь. — С Намджуном был омега, я его не видел. Он из кустов неожиданно выскочил и собой этого придурка закрыл… — Ты, мать твою, грохнул омегу?! — Прерывает громким возгласом своего подчиненного. — Ёнхо, ты чем думал вообще? С какого расстояния работал? — Метров двести было, — бурчит пристыженно. — Я выстрелил уже, рядом ни души, как за секунду на нем белый волк материализовался. Его ангел-хранитель, не меньше.       Повисает гнетущее молчание. В окружении Намджуна не было омег, только бета Чимин, с которым он и сбежал в Японию. Так и полярные волки — большая редкость для их региона, тут слишком жарко для рожденных в снегах оборотней. У них свое государство растянулось на севере. Те еще зазнайки с голубой кровью, но. Если бы представитель их рода проживал на территории империи, Хосок и Чонгук были бы в курсе. — Ты уверен? — Что это был молодой волк? Или, что он — волшебный? Я в какой-то момент сам готов был заскулить — убить такую красоту, — с легким налетом истерики поверх пренебрежительного смешка. — Отбой.       Хосок останавливается около кустов сладко пахнущих пионов, и крепко задумывается. Ну не мог же бета Пак Чимин оказаться мало того, что полярным, так еще и омегой? Это какой же стержень внутренний нужно было иметь и волю, чтобы подавлять своего волка и играть роль безжалостной беты на протяжении столь длительного времени? Хоть в поведении и характере Чимина порой проскакивали странные нотки, Хосок никогда не уделял им должного внимания, списывая все на личные причуды. Не такими уж и причудами они оказались, верно? Усмехнувшись, запрокидывает голову, устремляя взгляд в грязно-голубое небо с серыми вихрями — скоро опять пойдет дождь. — Сколько же у нас у всех скелетов в шкафах попрятано? — Произносит достаточно задорно, потирая глаза. — Жаль паренька, прикольный был, — произносит разительно грустнее и направляется в сторону машины.

***

      Юнги хрипит, ему тяжело дышать. Перед глазами все плывет и закручивается в спираль, поперек горла слюна даже встает. Мышцы ног противно ноют, отвыкшие от физических нагрузок, но Мин не останавливается, продолжая бежать, сжав зубы. Он обязан убежать как можно дальше, пока его не хватились, и схорониться где-то на первое время. Его конечная цель — небольшой уютный домик дедушек, где прошли радостные годы беззаботного детства. Дедушек давно не стало, огород быстро зарос, часть имевшейся живности раздали, вторую же часть порезали в пищу. Атмосфера на участке уже давно не такая, как была раньше, но, благо, у Юнги отличная память и яркое воображение, как-нибудь дорисует внутри деревянной хижины суетящегося дедушку-омегу, запах свежего пирога с капустой и оживленные крики за окном: то в очередной раз отец спорит с дедом, а на фоне соседские гуси, напуганные рычанием игривой собаки, с дикими воплями семенят на другой конец участка. Юнги цепляется за корень дерева и заваливается, пачкаясь в грязи и сдирая кожу на ладошках. Чертыхнувшись, силится встать, но ничего не выходит: коленки дрожат и разъезжаются в стороны. Его организм ослаблен не только течкой и заброшенными тренировками, но и Чонгуком, что несколько дней и ночей продохнуть не давал, вытрахивая всю душу. Обессилено завалившись на бок под каким-то кустом, на грани обморока сумел заметить сквозь заросли чуть покошенный дом лесника. Добрался почти ползком. Внутри было убрано и сухо, приятно пахло травами, хоть Юнги и чихнул сразу же от столь резкого запаха, и смолой. В небольшом окошке, завешенном на половину шторкой, виднелся маленький пруд с кувшинками и камышом. Справа от окна вдоль стены растянулась небольшая печка, с которой достаточно резво для своего возраста спрыгнул омега. Тому на вид лет пятьдесят — пятьдесят пять, лицо чуть морщинистое, но светлое, улыбчивое, несмотря на столь неожиданный визит незнакомца. Глаза у дедушки чуть блеклого голубого цвета, напоминающие теперешнее небо над головой. — Простите, дедушка, — произносит слабым голосом, глубоко кланяясь в знак приветствия, — за то, что вломился, но позвольте отдохнуть немного? — Конечно, внучек! — Произнес мягким голосом, указывая рукой на диванчик, служивший и кроватью, и скамьей для трапез, приглашая присесть. — Ты не голоден? Боже мой, бледный какой, а худой!       Юнги, усевшись поудобнее на диванчике, блаженно выдохнул, стоило его мышцам почувствовать покой. Лесник так мило причитал и засуетился весь, чем невольно напомнил собственного дедушку. Губы расплылись в искренней усталой улыбке. Покой. Единственное, что ощущал Юнги — это сладостный покой и умиротворение. Наконец-то нет гнета, четыре стены не давят, а на шее не душит незримый ошейник. Он смог, он сбежал. Чон Чонгуку придется знатно напрячься, чтобы найти его. — Как зовут-то тебя? И что ты в таком состоянии в лесу забыл? — Спрашивал, бросая редкие встревоженные взгляды через плечо, пока разогревал поздний обед и готовил отвар. — Юнги, меня зовут Юнги, — прохрипел в ответ засыпающий омега.       Проснулся, когда за окном уже было темно. Тишину нарушали лишь трескотня цикад и кваканье лягушек в водоеме, что, скорее, являлось болотом на начальной стадии. Юнги лежал на все том же чуть жестковатом диванчике, плотно укрытый тяжелым одеялом. Ему тепло, комфортно, так еще и такой родной раскат грома резко сотряс тишину. Безымянного омеги в хижине не было, и Юнги смог без лишних глаз осмотреться, плотно кутаясь в одеяло и сонно щуря глаза. По обстановке вокруг нельзя было сказать, что тут жили впроголодь или в чём-то себя ограничивали. Конечно, это не квартира в элитном районе города, но жить можно было. Внутри наблюдались вещи первой необходимости, и даже чуть больше, и уют, которого так долго не хватало Юнги. По левую сторону от входа растянулся шкаф с посудой за стеклянными дверцами, в той же части был подпол, прикрытый небольшим, уже потрепавшимся, вязанным ковром. Напротив шкафа висели многочисленные полочки с всякими горшками и плотно закрытыми баночками, там же пышными вениками висели травы. Снизу стояли старые, покрытые лаком, тумбы с, скорее всего, сменной одеждой или постельным бельем. Мин не решился так нагло пользоваться чужим радушием и гостеприимством, роясь без разрешения в вещах и раскрывая все дверцы. Осмотревшись, вернулся обратно на кухню, где заметил на столе уже остывший отвар и миску с перловой кашей и кусочками мяса. Живот скрутило от голода, и Юнги накинулся на холодную пищу, не обращая никакого внимания на противный застывший жир тушенки. Вскоре вернулся уставший лесник, что при виде нежданного гостя приветливо улыбнулся. — О, проснулся. Будешь есть, я разогрею? — Проходя внутрь хижины и стаскивая с плеч тяжелый плащ-дождевик. Юнги невольно покраснел. — Я уже поел, — произнес пристыженно, не отрывая взгляда от ног. Только сейчас заметил, что его переодели в чистую одежду. — Спасибо за вашу заботу, но…как Вас зовут? — Не за что, мне не трудно, — с неизменной улыбкой на губах, тяжело опускаясь на деревянный стул. — Меня зовут Чхве Хонсо. Не расскажешь кто ты и что забыл так глубоко в лесу?       Юнги тяжело сглотнул. Скажи он правду, его могут сдать, только вот врать, глядя в глаза человеку в возрасте, ему не позволяло воспитание. Опустить неприятные моменты не получится, потому что вся ситуация — неприятный конфуз, если так вообще можно описать всю эту кашу с чувствами, похищением и так далее по списку. Хонсо выглядел очень уставшим, оперевшись о стол. Он смотрел внимательно, и было в его взгляде нечто, что побудило Юнги рассказать правду. В любом случае, он успеет сбежать, пока Хонсо доберется до места, где сможет сообщить о находке. — Да уж… — произнес на выдохе, спустя нескольких минут молчания, потирая лицо. — Значит, это ты — омега вожака, из-за которого вся империя на ушах? — Юнги испуганно кивнул. В своем рассказе он обошелся без имен и уточнений откуда именно он прибежал, чтобы исключить возможность вычислить особняк Чонгука. — Как ты умудрился сбежать? — Меня за территорию не выпускали, так что я выучил наизусть в какое время проходит охранник вдоль нужной мне стены. Там единственный участок со слепой зоной из-за дерева, оно выросло и перекрыло камере обзор. Без понятия, как охрана этого еще не заметила, ведь на экране у них должно быть яркое зеленое пятно. Я провел свое детство в этом лесу, правда с другой стороны… — Деревня Хахве? — Перебил неожиданно лесник, уставившись на Юнги. — Да, — неуверенным тоном, — и отец мне часто рассказывал про всякие растения и ягоды, наглядно показывая, чтобы я был ближе к природе и непосредственно этому лесу, чтобы не боялся его, а наоборот видел в нем свое убежище. Я заметил в ангаре, где хранится вся еда, две травы, используемые в качестве приправы к мясу или различным соусам, только вот, если их перетереть вместе в кашицу, то… — Можно скрыть на час природный запах, — закончил тихим голосом за омегу лесник. — А ты смышленый.       Хонсо поднялся тяжело с места, поворачиваясь в сторону печки. Открыв заслон и проверив огонь внутри, подкинул несколько поленьев, разворачиваясь после в сторону плиты. Поджигает конфорку, проверяет уровень газа в баллоне и ставит чайник. Юнги в это время аккуратно застилает кровать и садится на самый край, молча наблюдая за действиями старика. Они все доведены до автоматизма, четкие, и Мин засматривается, поддавшись этому волшебству. Еще будучи маленьким пятилетним волчонком, он любил наблюдать как его дедушка или папа хлопочут по дому: быстро и слажено. Юнги понимал, что любой хозяйственный омега должен быть таким, и в подобном нет ничего необычного, лишь обширный опыт, но все равно продолжал любоваться.       Из раздумий вывел тихий голос: — Тебе нельзя в деревню. — Почему? — Искренне не понимая причины. Чхве смотрит на него пристально через плечо и улыбается задорно. — Я назвал тебя смышленым, а ты так со мной поступаешь, негодник, — произносит мягким голосом, доставая две кружки. — Вожак закрыл границы империи, его люди мониторят все въезды и выезды из городов, но, — сделав акцент на последнем слове. — Он явно понял, что ты убежал в лес и искать тебя нужно в нем и рядом. Ты не успеешь выйти в поле, чтобы оттуда по тропинке добраться до своего дома, как тебя поймают, — под конец голос стал напряженным. Юнги тяжело вздохнул, обнимая себя руками. — Останься, Юнги. Это единственное место, где тебя вряд ли найдут…либо же не так скоро. Будешь помогать мне, а то сам я быстро уже устаю, да и вдвоем веселее, не так ли?       Юнги смотрит внимательно в чужие блекло-голубые глаза и колеблется. Хоть он и будет помогать, но все равно, по сути, сядет на шею уже пожилому омеге, будет теснить его, ведь все в хижине рассчитано на одного человека, и объедать. Продукты стоят денег, в магазин Юнги нельзя, значит, Хонсо придется самому ходить в такую даль и тащить на себе тяжелые пакеты. Так и материально от Юнги никакой помощи, все карты и наличка остались в его сумке, а та, в свою очередь, в его кабинете. Что уж с ней стало и думать страшно, однако, это далеко не так важно, как невинная человеческая жизнь. А если его все же найдут здесь? Не встанет ли леснику его доброта боком? Юнги никогда себе не простит, что подставил кого-то, тем более, такого бескорыстного и чистого душой. Хонсо прекрасно видит чужие душевные метания и опасения, потому и улыбается ласково, медленно подходя к молодому парню. Молча садится рядом, плечом к плечу, и все же произносит: — Не спорю, у меня тут не хоромы и пол не мраморный, однако… — Юнги резко поворачивает голову в сторону лесника и смотрит ошарашено, — что? — Улыбается старик, приобняв паренька за плечи. — Юнги, я почти уверен, что ты будешь здесь в безопасности. Мне не в тягость помочь, скорее наоборот, ведь так будет менее одиноко. Да и легче. Ты, вон, молодой, резвый и сильный, поможешь мне по хозяйству и, возможно, с обязанностями лесника. Насчет денег не волнуйся, мне сын присылает всегда такие суммы, что кошмар, тратить некуда просто, — голос у Хонсо был чуть возмущенный, но стоило тому упомянуть своего сына, как он сразу же наполнился теплом. Юнги прижимается к чужой груди и улыбается. — Он мне и помогал, но что-то пропал в последнее время, странно. — А как зовут вашего сына? Может, я знал его или видел где, — чуть приподняв голову, посмотрел на старика с интересом. — Он не так давно приходить перестал, а ты в заточении долго просидел, — произнес с легким смешком, сравнивая Юнги с принцессой. Тот лишь фыркает забавно. Закипает чайник, и Хонсо сразу же поднимается с места, начиная заваривать травяной чай. — Сын у меня очень добрый, мягкий и ранимый, — начинает разговор спустя несколько минут уже за чашкой горячего душистого чая. В хижине тепло, спокойно, пока за окном разбушевалась непогода. Раздается размеренный стук капель по стеклу и отдаленные раскаты грома. Юнги сидел на кровати, скрестив ноги, и чувствовал себя счастливым. Когда-то он так же сидел с папой на кухне, пил чай, потому что кофе на ночь был под запретом, и тихонько разговаривал. Делился своими успехами в школе, опуская различные стычки с другими детьми, не желая расстраивать самого дорогого человека. Папа же рассказывал интересные или просто смешные истории из жизни, после чего они долго заливались хохотом и не могли успокоиться. Те вечера всегда были наполнены сладким счастьем и теплом, а потом Юнги подрос и решил начать свою затяжную войну. Стал скрывать запах, свою истинную сущность и жизнь. С отцом он и так виделся крайне редко, так как тот часто пропадал на работе и возвращался домой глубоко за полночь, а стоило начать новый этап, как и с отцом, так и с папой, перестал видеться совсем. Променял свет на тьму, сделав из себя одинокого затворника. А потом одним весенним днем громкая новость по всем телеканалам империи о зверском убийстве в ангаре. В список погибших попал и отец. Юнги не успел оправиться от потери, не успел доехать до папы и побыть с ним рядом, помочь, как несколько дней спустя убивают и его. Сирота.       Хонсо замечает сначала отстраненное выражение лица Юнги, а после — полные грусти глаза, ставшие серыми. Отодвинув чашку подальше от края, вновь садится рядом и прижимает к себе, чуть покачивая. Раздается тихий всхлип, плавно переходящий в рыдания. Юнги цепляется за чужой свитер и жмется котенком как можно ближе, ища поддержки. Невозможно быть сильным в одиночку. Точно не всю жизнь. Рано или поздно внутри что-то надломится из-за малейшей глупости, и ты не сможешь быть неприступной крепостью, как раньше. Не сможешь игнорировать негативное воздействие, не сможешь быть выше всякого сброда. Ты просто ломаешься и лежишь калекой ровно до того момента, как к тебе подойдет кто-то и протянет руку помощи. Этот некто сможет стать твоим близким другом, и не факт, что он будет твоим ровесником; либо же возлюбленным. Он станет твоей опорой и движущей силой, вытянет из ямы и станет оберегать. Юнги сломался в особняке, когда понял, что его опора была лишь временной и вообще фальшивкой. Он не уверен, что Хонсо сможет стать его прочной опорой, потому что продолжает наивно верить где-то глубоко в душе, что Чонгук одумается, и еще не все потеряно.

***

      Прошло три месяца, как Юнги сбежал из своей тюрьмы. Он живет все это время в доме Хонсо, активно помогает с уборкой и готовкой, ходит гулять в лес и собирает параллельно необходимые растения и ягоды. С каждым днем становится все холоднее, природа медленно погружается в спячку, готовясь к зиме. Юнги кутается плотнее в шерстяной платок, не чувствуя тепла, и продолжает нарезать овощи в салат. Лесник смог частично заменить омеге папу, разговаривая с ним по вечерам за чашкой горячего чая. Он заботится, словно о своем родном сыне, который за три месяца так и не пришел. Он напоминает о себе лишь регулярным переводом средств на личный счет. Хонсо заметно тоскует по сыну, но виду старается не подавать, продолжая шутить и заниматься делами. Юнги с каждым днем становится все более сонливым и чувствует непередаваемую тоску. В дни полнолуния, хочется позорно выть, высоко задрав морду, делясь частью своей боли. Волк Юнги тоскует по своему альфе, свернувшись в плотный клубок.       В дом заходит вернувшийся из магазина Хонсо, широко улыбаясь и шурша пакетами. Юнги отвлекается от своего занятия, вытирает наскоро руки о полотенце и бежит помогать. Пакеты в этот раз гораздо тяжелее обычного, потому старший омега и уворачивается, не позволяя отобрать свою ношу. Стягивает грязные резиновые сапоги и натягивает мягкие тапочки-сапожки, напоминающие валенки. — И не фырчи, — усмехается старик, водрузив пакеты на стул. — Тебе нельзя такие тяжести поднимать. Ты лучше скажи как чувствуешь себя? — Отлично, — бурчит расстроено, вновь усаживаясь на свой стул и продолжая готовку.       Спустя три недели, как Юнги поддался все же на уговоры лесника и остался, он узнал, что беременный. Новость эта оказалась крайне неожиданной, и после Юнги проплакал весь день. Встать на учет он не может, для этого придется ехать в город, а ему туда путь заказан. В хижине лесника возможно жить только будучи взрослым, но явно не с грудничком на руках, за которым особый уход нужен. Юнги также плакал, потому что был очень напуган. Он не знал как все будет происходить и сможет ли позаботиться о малыше еще до его рождения, без наблюдения врачей. Да и в принципе не так он себе все представлял. В его мечтах он должен был быть замужем, рядом любимый и заботливый альфа, и сама новость должна была стать долгожданной и очень радостной, а не горькой, какой оказалась на самом деле. В реальности все, в общем-то, пошло наперекосяк. Юнги почувствовал себя обузой, хотел плюнуть на все и податься в город, в свою квартиру, и там все будь как будет, но был в самый последний момент перехвачен Хонсо. Он долго тогда прижимал к груди строптивого омегу и плакал вместе с ним, поглаживая по голове. «Мы обязательно справимся, малыш», — причитал тогда старший, составляя сразу же в уме список покупок первой необходимости. Для начала он прикупил лекарства, теплые вещи и тест, чтобы они могли быть уверенными наверняка и не нервничать на пустом месте. Тест оказался положительным.       Хонсо много помогал, предупреждал о каких-то вещах, будь то токсикоз, особая восприимчивость к запахам или слабость. Успокаивал, как оказалось, пугливого младшего, уверяя, что ничего страшного в икоте нет. Терпеливо отвечал на глупые вопросы и каждый раз подрывался вслед за младшим посреди ночи, когда того начинало сильно мутить. Прижимал близко к сердцу, когда на Юнги вновь накатывала волна страха и тоски, вытирал его горькие слезы, после отпаивая успокаивающими настойками. Он тщательно следил за рационом Юнги и порой открыто воевал, заставляя есть. Если сравнивать с отдельными случаями, то в жизни Юнги ничего не изменилось. Мерзлячим и вредным он был по природе, а есть много просто не привык. Когда работал в офисе, то времени не хватало на приготовление чего-то более калорийного и питательного, нежели лапши быстрого приготовления. И ту готовил через раз, предпочитая выпить на ночь стакан воды. А после уже на нервной почве кусок в горло не лез. Юнги был жутко принципиальным и гордым, игнорируя приемы пищи в особняке. Своеобразный бойкот, свойственный тринадцатилетним подросткам, вступившим в период полового созревания. Эти дети верят, что гораздо умнее родителей и лучше знают что им делать, выполняя просьбы или приказы наоборот. Сказали надеть куртку — ушел гордо без нее, хоть и жалел сильно о содеянном чуть позже. Свой переходный период Юнги помнил смутно, но понятно одно было четко — в детство поиграл крайне мало, слишком рано вылез в такую манящую взрослую жизнь, где ты сам себе голова и ни от кого не зависишь, зарабатывая на жизнь самостоятельно. Осознание ошибки пришло слишком поздно, пути назад тогда уже не было. Взрослая жизнь оказалась не такой уж и крутой, какой мерещится в восемь лет. В детстве от тебя ничего, кроме хорошего поведения и учебы, не требуют. Ты в праве бегать, играть и плакать от обиды. Обнаружь кто-нибудь взрослого сорокалетнего мужика, сидящего на попе перед главным входом в офис, рыдающего, потому что устал — сдали бы в психушку. Быть взрослым, значит, быть более рассудительным и скрытным, как решил Юнги. Никто не должен знать, что у тебя все плохо, и ты загибаешься. Помощи в любом случае ждать неоткуда, кроме как от себя самого. И вот очередное одиночное испытание, которое все сложнее таковым называть. Не один же, рядом есть внимательный Хонсо, обхаживающий Юнги, словно маленького. Игнорирует чужое фырчание и протесты, накладывая самые крупные и вкусные кусочки мяса в чужую тарелку. Хонсо поит отварами, укрепляющими иммунитет, и бережет. Прислушивается внимательно к сплетням в городе и понимает — вожак в отчаянии. При всем уважении к Юнги, его судьбе, Хонсо Чонгука по-отечески жалеет, ведь альфа рвет и мечет, переживает и спустя три месяца так границы и не открыл, что наносит экономике империи непоправимый ущерб. В городе ходит слух, что спустя месяц со дня пропажи омеги, вожак живьем закопал всю охрану, упустивших паренька из-под носа. Чхве видит как по ночам дрожат плечи, душащего в себе истерику, Юнги. Сразу же замечает по утрам опухшие веки и потухший взгляд. Юнги без своего альфы загибается, ровно как и альфа без своего омеги.       Хонсо начинает разбирать пакеты, рассказывая об обстановке вокруг и не забывая трепать милого омегу по голове. Делится, как долго выбирал фрукты, и ворчит, вспоминая медлительную кассиршу. Когда из пакета показывается небольшой шоколадный торт, глаза младшего вспыхивают. — Что это? — Моментально отбросив нож, подорвался под тихий смех старшего омеги. — Сегодня день рождения моего сына, — отвечает с затаенной грустью в сердце. — Отпразднуешь со мной, сладкоежка? — Юнги поздравляет Хонсо с таким знаменательным днем, крепко обнимает и фырчит обиженно, когда старший продолжает. — Лучше бы ты так витамины ел, нежели сахар или мясо.       Мясо также является важным продуктом в рационе беременного, но все должно быть сбалансированно, хотя бы гарниром. Юнги же способен есть мясо каждый день и несколько раз порывался съесть кусок сырым. Глаза в такие моменты горели опасным желтым, из груди рвался рык, негласно подтверждая, что внутри развивается маленький сильный волчонок. — Хонсо-хен, я всегда хотел спросить, — начал неуверенно Юнги, накрывая на стол. — Что же? — У вас глаза голубые, это так странно. — Нисколько, — ответил чуть посмеиваясь, проверяя овощи в духовке. — Я — полярный, так что для нас это естественный цвет, как для вас — черный или янтарный.       Юнги смог произнести лишь восхищенное «воу». После сытного позднего обеда добрались до шоколадного торта. Хонсо вновь погрустнел. — С ним явно что-то случилось. Он бы не оставил меня одного на долго. — Может, по работе что-то важное? Командировка, например, — попытался успокоить старшего, поглаживая по морщинистой руке. — Чимин всегда предупреждал меня о своих командировках, — вздыхает тяжело Хонсо, поднимаясь из-за стола за ножом. Юнги не рискнул развивать тему дальше.

***

      Прошло три месяца как лучшие ищейки пытаются напасть на след омеги, но все тщетно. Под глазами от бессонных ночей залегли черные круги, а психическое состояние Чонгука оставляет желать лучшего. Ему откровенно плохо, он не может сосредоточиться на работе, мысли каждый раз уносит в сторону маленького беззащитного Юнги, который, скорее всего, очень напуган. Чонгук срывается постоянно, рычит, и вот уже как два месяца глаза пылают алым. Чонгук готов сжечь к чертям собачьим этот лес, только велика вероятность, что пострадает омега. Эта неопределенность и слабость бесят до дрожи в пальцах. Отсутствие возможности контролировать ситуацию и увидеть своего малыша заставляют кровь в венах опасно кипеть. Чонгук признает, что облажался, признает, что вел себя отвратительно и так далее по, к сожалению, обширному списку. Обычно, после того, как дети признают свою вину, их прощают и возвращают игрушки или отпускают гулять дальше. Чонгук давно покаялся, но изменений никаких нет. Судьба дразнится и открыто издевается над сильным альфой, превращая его в слепого щенка. Без Юнги функционировать крайне проблематично, тревога в глотке застряла и порядком так подзаебала. Перед глазами родные изгибы, нежная кожа и, горящие желтым, глаза. Юнги дикий немного, это альфа понял еще в офисе, когда не смог заставить омегу опуститься перед всеми на колени с первого раза, однако он до ноющей боли в суставах ласковый. Ранее все казалось таким простым и не имеющим ни малейшего значения, что тошно. Чонгук точно верил, что Юнги сломается немногим позже, прогнется и будет плясать под чужую дудку, только вот в конечном итоге ломается альфа, и это он уже готов сплясать под любую дудку мира, лишь бы Юнги вернулся домой. Чонгук поселился в его бывшей квартире, нагло роясь в чужих вещах, просматривая фотоальбомы и диски с фильмами. Спал на чужой кровати, вдыхая полной грудью почти выветрившийся запах младшего, и позорно скулил.       Чонгук сидел у себя в кабинете, устало вперившись в одну точку, как внутрь влетает перевозбужденный Хосок, чудом не снесший дверь с петель. У него глаза бешеные, на лице застыло неверие, и Чонгук моментально оказывается рядом, вцепляясь мертвой хваткой в чужую кофту. В глазах Чонгука сейчас надежды больше, чем в половине населения империи. Он смотрит, не моргая, и готов зарычать на друга за томление, как тот произносит хриплым голосом то, что Чон мечтает услышать на протяжении трех месяцев, тянущихся, как три года. — Я нашел его.       По пути Хосок рассказывает, как его занесло в деревенский магазин. — Тэхен ест клубнику только оттуда, если я привожу из нашего гастронома и вру, что мотался в такую даль, он это все равно как-то вычисляет и обижается сильно, — начинает рассказывать разнервничавшийся альфа. Он сильно переживал за своего чахнущего брата, глаза которого так долго не меняют опасный цвет. И теперь, когда они так близки к своей находке, пальцы невольно пробивает дрожь. В голове роем пчел вертятся вопросы, на которые ответ в состоянии дать только время. — Я стоял около прилавка с фруктами, как к нему подошел местный лесник, от которого пахло Юнги. Тот меня либо не узнал, либо еще что, не важно. Важно то, что я проследил за ним. Лично твоего омегу не увидел, но мы вскоре это проверим.       Чонгук ничего не ответил, плотно сжав губы в тонкую полоску. Смотрел на сменяющиеся пейзажи за окном, и пытался заткнуть в себе голос, противно нашептывающий, что Хосок ошибся, и Юнги в доме лесника нет. Три месяца прошло, больше он уже не выдержит, потопит империю в крови, заходя в каждый дом и обыскивая. Лично трахеи всем вырывать будет. Юнги должен вернуться. У Чонгука было достаточно времени, чтобы пересмотреть свои взгляды на жизнь и поведение, он согласен начать с самого начала, когда «привет, меня зовут Чонгук, а тебя?». Согласен отпустить омегу обратно в квартиру, лишь бы на глазах был, ведь так на душе гораздо спокойнее. Чонгук согласен вернуть ему работу и его прежнюю жизнь, только бы Юнги был в безопасности и, черт бы всех побрал, опять-таки, на глазах. Альфе это жизненно необходимо. В ином случае на душе вьюги воют вместе с внутренним зверем. Чон просто откажется от своего дальнейшего существования, если он вынужден будет быть вдали от истинного, если он не будет иметь ни малейшей возможности прикоснуться или вдохнуть такой манящий запах. Ему не нужна такая реальность, в которой он своего котенка к груди прижать не в состоянии, даря всю свою накопившуюся за столько лет любовь и ласку.       Когда машина Хосока останавливается около кромки леса, у Чонгука скептически дергается левая бровь. Даст ли ему злодейка-судьба последний шанс? Альфы быстро выходят из машины и направляются в гущу, не обращая внимания на резкие порывы холодного ветра. Они пробираются вглубь уже на протяжение пятнадцати минут, за это время Чонгук успел обматерить всех и вся, и грязно выругался в очередной раз, вызывая на лице друга гаденькую ухмылку, когда в лицо вновь попадает липкая грязная паутина, а несколькими минутами позже, идущий спереди Хосок опять забывает придержать ветку, и та смачно ударяет по лицу, оставляя красный след. Чон уже открывает рот, чтобы уточнить сколько еще пилить, как внутренний зверь разом подбирается, почувствовав своего омегу. Отпихнув в сторону друга, практически побежал вперед, завидев небольшую деревянную хижину, из трубы которой валил серый дым. Замешкавшись лишь на долю секунды на самом пороге, Чонгук широко распахивает дверь и влетает внутрь. Из груди вырывается вздох, полный облегчения, взгляд смягчается, внутренний шторм сходит на нет. Полный штиль и крики чаек. Альфа улыбается ласково и неверяще, делая небольшой шаг на встречу, но так и замирает. Пожилой омега смотрит на него понимающе, усмехается с застывшего младшего и, отставив уже пустую кружку в сторону, выходит на улицу, оставляя пару наедине. Юнги смотрит на Чонгука и не верит. У него в голове маленький волчонок продолжает хаотично бегать по кругу и вопить «нашел!», пока сам Чонгук мгновение назад так счастливо прошептал то же самое слово. Он явно не злится, в его планы не входит убить Хонсо и поджечь дом, только вот неизведанная сила все равно не позволяет сделать и шагу. И не важно тут: навстречу или прочь. Юнги видит как стремительно меняется цвет глаз напротив и глупо улыбается, закрывая глаза. В чем смысл убегать или отталкивать, если и так уже все понятно — бесполезно. Нет никакого желания продолжать мучать себя и истязать различными мыслями из рода «а вот если бы». Это ни к чему. Юнги давно не восемь лет, убежать от проблем папе за ноги не получится, да и опыт не позволит. Юнги взрослый и зрелый омега, способный теперь, споткнувшись ни один раз и разодрав в мясо нежную кожу рук и ног, отличить искренность от фальши. Альфа в самом деле скучал безумно и ни на одну минуту не бросал поиски, продолжая верить в лучший исход. Его взъерошенный вид говорит сам за себя, вызывая на губах теплую улыбку. Чонгук моментально оказывается рядом, к сердцу за шею аккуратно прижимает, но в то же время с такой силой, что Юнги непроизвольно всхлипывает, прижимаясь плотнее. Тычется холодным носом в ключицы и практически мурчит от удовольствия: альфа горячий и такой родной. Они стоят и обнимаются, не обращая внимания ни на время, ни на вновь открывшуюся дверь, являя взору две довольно улыбающиеся моськи. Мин прижимается щекой к широкой груди и слышит, как встревоженно-быстро грохочет чужое сердце. — Нашел, — вновь отчаянно шепчет, спину хрупкую плавно оглаживает. Цел и невредим, убеждается черный волк и, наконец-то, расслабляется.       Чонгук зарывается носом в чужие мягкие волосы и мысли даже проскочить не дает, что омегу отпустить надо будет, давая возможность собраться. К черту вещи, все к черту. Он своего малыша больше никогда из рук не выпустит. К себе цепями прикует, чтобы не дай Бог кто сокровище такое похитил. Губы трогает легкая усмешка. Кажется, он понял Хосока. Юнги аккуратно отстраняется, видит чужое замешательство и сразу же успокаивает альфу улыбкой. — Дождался, — шепчет в самые губы, потираясь носом о чужой.       И тут Чонгук вспоминает свои обещания, что в ночи звездам нашептывал, пока не отчаялся. Чмокает Юнги в висок и вновь к сердцу прижимает тихо посмеиваясь.

«Я найду тебя, ты только жди».