Parabellum

      Здесь нет твоих мыслей…       В мюнхенском особняке на гладком дубовом письменном столе установлен метровый аквариум — подарок на тридцатипятилетие. Прозрачная каркасная громадина из дамасского стекла служит предметом гордости. Перед завтраком все домашние любуются на большеглазых обитателей аквариума, отмечают, кто затерялся в водорослях, у кого порван плавник; тонкий слой корма еще долго держится на поверхности, оседая набухшими хлопьями вниз.       Здесь нет твоих чувств…       S III — аквариум с дырявым дном, отсюда постоянно утекают люди, мысли, и даже то, на что наложен запрет — чувства. У меня где-то образовалась брешь. Едва заметная для меня самого и совсем нечитаемая для других. Я сожалею, что наделен способностью мыслить. Разве есть мысли у леса, который так безмятежен и так спокойно переносит смену времен года, так легко отдает листья, так легко растит новые побеги, разве лес задумывается о том, как ему поступить? Каким побегам дать жизнь, а какие уничтожить. Какого солдата скрыть, а какого подставить под партизанские пули? Лес считается только со своим настроением, а это привилегия сильных.       После того, как карта оказалась у Николая, меня настигло чувство, идентичное быстрому спуску с горячего бока танка. Съезжаешь вниз и ноги ударяются о твердую землю. Энн шла, отставая на шаг. Я слушал, как она дышит. Воздух свистел в ее горле.       После блефа с танком мы вернулись в штаб, прошли по подземному ходу и вышли к лесу, незамеченные охраной. Было бы глупо увозить ее на машине или уводить в открытую. Убить ее в допросной или отдать в камеру смерти тоже не представлялось возможным, тогда нужно было бы раскрыть пропажу карты. И глупость, допущенную с ключом. И, конечно, кто-то бы рассказал об этом танкисту.       Есть ли мне вообще дело до этого танкиста? Я остановился. Шум дыхания Энн тоже. Топливо во мне понемногу испарялось. Я бы не отказался побыть один. Один среди холмистой местности, один среди сосен, один посреди чистой поляны, один на крутых подъёмах. Мы стояли на возвышении, я начал медленно спускаться вниз, чтобы со смотровых башен не заметили наши фигуры. Ноги ехали по склону, одной рукой я придерживал ольстру, я не хотел упасть в эту грязь. Рыхлая земля комковатыми клочьями прилипала к сапогу. Энн села и, придерживаясь рукой, съехала в низину.       Я ждал, что она заговорит со мной.       Чертов бесчувственный лес. Бесчувственное молчание, обрушивающееся своей тишиной. Я всматривался в нее, потому что мне казалось, что внутри Энн должна плакать, как ребенок. Я хотел это увидеть. Если бы она сказала хоть слово мольбы, я бы выстрелил в нее, чтобы не слушать. Чтобы не отравиться ее словами. Но она молчала. Молчал лес. Не было даже птиц, не было ничего, что могло отвлечь внимание. Энн была сосредоточена. По крайней мере, мне показалось, что она готовится сопротивляться. Мог ли я убить ее в допросной тогда, перед танкистом? Мог. Дрожащей рукой я мог убить ее тогда, но в прошлый раз ей было страшно.       Сейчас ее молчание угрожало мне, как заряженная до упора восемь-восемь, зенитное орудие, которое могло пробить мою пантеру снарядом навылет. И мне кажется, снаряд уже прошел. Он прошел сквозь меня, и моя пустота внутри расступилась перед ним. Расступилась под ее взглядом и запечаталась, как раскаленное железо запечатывает рану.       В низине не было грязи, плотный подлесок из хвои и травинок, через которые прорывались кустики мирта, приглашающе ласкал глаз зеленью. Неподалеку раскинулся дикий малинник, остальные ягоды были ядовиты, я мог вспомнить их названия, но не упражнялся в ботанике с детства.       — Ну, чего ждешь, немец? Ты стреляй, я плакать не буду.       Впервые она обратилась ко мне неуважительно. С того момента, как я привел ее в лес, я перестал быть господином Ягером. Здесь правила лагеря не действовали. Возможно, потому что лагерь — это моя территория, а лес, по определению, всегда защищает тех, кто этого просит.       Я обходил ее кругами, Энн оставалась на месте, даже не поворачивая за мной головы. Когда мы равнялись — она смотрела прямо в глаза. Немецкие девушки из Союза Германских девушек и медсестры Красного Креста были очень ласковы с солдатами, но они редко смотрели прямо; из-за этого, а может, из-за одинаковых крахмальных передников, все их лица постоянно смешивались в одно.       Фантомная боль пронзила щеку, как игла. Игла поковырялась в ране и отступила назад, откатилась подальше. Темные глаза Энн прошлись по моим рубцам. Как будто это она заставила меня пережить боль снова. Паршивка переместила темный прицел на воротник, и лента Рыцарского креста впилась в шею. Она как будто завязывалась сама все туже и туже. Я тронул железо пальцами. Награда за успешное командование войсками. Надо убить, чтобы быть награжденным. Надо просто уметь убивать…       Энн старалась запомнить все, что окружало нас. Этот лес, это небо, мои награды, потому что они были свидетельством моих поступков. Воплощением ее умирающей страны, которая захлебывалась в крови. Она оглядывалась и вдыхала воздух так глубоко, что грудная клетка ходила ходуном под потертым пиджаком. Я раздумывал над тем, что ей стоит завязать глаза.       Рассудок начал торпедировать идеи. Я должен был оправдать свою медлительность. Я еще не был готов. Что насчет побегов, которые случались раньше? Что насчет них, Энн.       — Обращайся ко мне «господин Ягер», если не хочешь мучительную смерть. А теперь расскажи, что ты знаешь о побегах. Начнем с испанца, сбежавшего с ткацкого корпуса в ночь на двенадцатое число.       Я возобновил свой ход по окружности, лес тяжело вздыхал, вторя моим шагам. Форма тяжелела при каждом шаге, я погрязал в своем решении вершить наказание, как в болоте. Как в самом настоящем русском болоте.       Размышляя, Энн не слышала вопроса; у смотровых башен вспыхнул первый прожектор. Что-то слишком рано они сегодня.       — Если вы отдали карту, зачем тогда приказали установить мины вокруг полигона? — Энн спросила меня так, как будто в билете остарбайтера было прописано право на вопросы. Она стояла посреди этих взрывов зелени как генерал на плацу: ровно и смирно.       — Зачем ты согласилась выкрасть карту, ведь ты единственная, на кого могли подумать, зачем послушалась приказа Ивушкина?       — Он мне не приказывал, я сама вызвалась.       Она усмехнулась горько, и ее лицо разом просветлело. Ее обрадовала моя невежественность, мои ценности, в которых ориентирами были чьи-то приказы.       — Потому что лучше так погибнуть, — она обвела лес глазами. — Чем в плену жить.       — В плену? — я прекратил ходить и остановился перед ней. — Ты здесь работаешь, тебе дают еду и одежду, ты живешь в нормальных условиях, ты…       — Твои дети будут платить за это, за все ваши зверства. За то, что ты сделал с нашей землей, как ты обошелся с людьми, — она перебила, не став слушав меня и сделав мои военные преступления осязаемыми. Раньше они просто стелились шлейфом, а теперь стояли рядом.       — У меня нет детей, — я не собирался отвечать ей, но осознал это уже постфактум.       Она отвернулась от меня. Война словами была окончена. Энн больше ничего мне не скажет. Она умрет, так ничего и не рассказав мне ни о себе, ни о обо мне. Она отравила меня каким-то русским штаммом заразы, который теперь точил и грыз изнутри, как собака грызет кость: зло и ожесточенно, не глядя на других. Она заразила меня совестью, а вакцину в наших войсках от этой дряни еще не изобрели. Изобрели пропаганду, изобрели моих пантер, изобрели камеры смерти, а такого простого способа задушить совесть никто изобрести и не потрудился.       В коридорах штаба ты глаза поднять на меня боялась. За столом моего кабинета ты даже думать себе запрещала, а теперь ты душишь меня словом. Я думал, ты оказалась здесь из-за танкиста, но ты оказалась здесь из-за меня. Никто не изобрел оружия против совести, и никто не изобрел средство от жесточайших мук человечности. И, конечно, нечего было думать избежать мыслей о женщинах. Я никого не знал, кроме жены. Я выбрал Дору по фотокарточке, потому что звание обязывало иметь семью. Иметь семью до больного просто, надо лишь ткнуть пальцем в лицо, которое показалось красивым и на следующий день, или, если не повезет, спустя пару — тройку дней, тебе привезут твою невесту, ты представишь ее родителям и товарищам, вы подпишете бумаги, она привезет в подарок какую-нибудь милую вещицу, и все — можешь устраивать вечера и проигрывать пластинки, считая дни до конца отпуска. Теперь есть на кого оставить дом и заботу о родителях, есть кому послать посылку, есть тот, кто будем заботиться о саде и печь заварные пирожные. А ночи… Разве так уж хороши эти неловкие, липкие ночи. Разве стоят они ничтожных секунд неги, за которые борешься смазанными рывками.       — Завяжи глаза.       Пора. Пистолет ровно ложится в руку, а она не двигается. Я мог бы рявкнуть на нее, самому натянуть этот платок, но тогда почувствовал бы слабость.       — Ты что, стрелять по людям только из танка умеешь? — гамма презрительности как калейдоскоп прокрутилась на ее лице и остановилась на самом презрительном.       Офицеры иногда отрезали русским языки, когда располагались в деревне. Я, кажется, понял, почему.       Это не я сошел с ума, это девчонка спятила. Как мне стало бы легче дышать, если бы она просила пощадить ее, пощадить Ивушкина, всю их убогую команду, и всех иванов, которых еще предстоит встретить.       Мне приходится отступить назад, чтобы направить на нее пистолет; я думал стрелять в сердце, но поднял руку выше, целясь в висок.       — Надеюсь, ты отправишься в ад, из которого ты выполз, жалкий фашистский змей.       Надеюсь, твоя смерть освободит меня. Надеюсь, смерть захлопнет дверь в мир, где есть место для размышлений и вещей, о которых грезил в юности.       Пустота внутри всколыхнулась, когда палец обнял курок. Ее восковое лицо развернулось ко мне, впадина над верхней губой очертила дымчатую полуулыбку, невидимая рука выровняла холмы щек, их детская полнота налилась выражением ожесточенности.       Я ненавижу вспышки ярости. Они отвратительны. Я не могу убить кого-то, находясь под властью чувств. У Энн чувство собственного достоинства стоит на первом месте, она цельная, сильная. А в моей пустоте цельность даже не предусмотрена, не разработана инженером, не заложена стратегом.       Лес вокруг вдруг расступился перед нами. Низина, в которой мы стояли, задрожала. Ее глаза скользили по земле, а затем устремились к небу. Тихая робость увлажнила воздух вокруг и слегка коснулась мокрой рукой моего лица. Руки Энн, ее сцепленные багряные ладони, сжались в замок и тут же расслабились повиснув, как плети.       Она ошарашила нас обоих, когда ее голова сама прижалась к стволу пистолета, к дулу, которое было всего в паре сантиметров от нее. Она приложила свой висок к оружию.       Где-то внутри, под рубашкой, ударилось о ребра сердце. Я не мог остановить его, и оно ударилось о ребра с гулом, как сполох тревоги. Внимание: «Опасность. Танки стоп».       Я остановился, хотя внутри быстрый бег крови растворял жилы и вспарывал вены. Сердце задыхалось: «Опасность на двенадцать часов».       Не в силах отнять палец с курка, опустил пистолет вниз, и пуля вошла в землю. И еще одна.       — Энн, молчи… Я приказываю тебе молчать, — я сказал это вдумчиво и размеренно — как если бы все происходило в стенах моего кабинета -сквозь пелену, накинутую на разум. — Ты будешь тихой. Пожалуйста.       Я прижал руку к поясу. Мне показалось, что, каким-то образом выстрелив в землю, я попал в себя. Я обшарил форму рукой, чтобы убедиться, что целы живот и грудь. Цепенящий трепет охватил мое существо, такое незначительное в просторах этого леса, и заставил рассмеяться. Я смеялся и не мог остановиться, я бился в конвульсиях хохота, который сжимал мои ребра и перекрывал подачу кислорода. Сосуды легких дрожали от напора. Шутка была столь смешной, столь изысканной, что даже такой эмоционально нищий как я, рыдал от смеха.       — Ягер… — она склонилась надо мной и тронула рукав формы прямо там, где располагалась эмблема орла.       Как всегда, когда я смеюсь, дышать становится трудно, булькающие звуки затапливают нос и перерастают в хрюканье борова. Это ничтожно и мерзко. Поэтому на людях я никогда не смеюсь.       Не подходи. Нет. Иди, взбирайся наверх и уходи, оставь меня. Беги.       Беги.       Подальше.       Быстрее.       Я почувствовал себя опустошенным. Еще более пустым, чем мог обнаружить. Ее рука словно прилипла к моему рукаву, она нависала надо мной, маяча перед глазами.       — Не смей трогать меня! — я отрываю ее птичью лапку от своей формы. — Не смей приближаться.       Когда в лесу успели наступить сумерки? Почему они обступили нас так внезапно? Невозмутимо, как бенгальские огни, по небу пролетел луч прожектора. Он мазнул совсем рядом с нашей низиной. Я пытался запихнуть пистолет обратно в ольстру, я опасался, что она может напасть на меня. Я не выстрелил, но Энн… Энн бы убила меня. От этого мне опять стало жутко и смешно. Она могла задушить меня, она могла наброситься на меня. Я почти почувствовал, как перехватываю ее руки у своего горла.       Но она все так же нависала где-то поблизости.       — Ягер, — прошелестело поверх моего плеча и ее лицо вынырнуло из сумрака рядом с моим. — У вас кровь. Из носа, — она показала мне это на своем лице. Дотронулась до своего носа, словно я глухонемой. Она показалась мне выше деревьев, воск ее лица превратился в белоснежный мрамор.       Я не могу. Если бы ты убежала, а так… Платком из кармана шинели я промокнул нос. Несколько капель крови осталось на ткани.       — Туда, — я махнул рукой на восток, Чехословакия, Мордовия, перевалы все там. — Туда пойдешь. В лесу ничего не есть. В города не заходить. Идти по ночам.       Мне было душно, сумерки плавали рядом, но не охлаждали. Отодвинься наконец-то от меня. Убери свое дыхание подальше.       — Нет, стой, отдай мне свою карточку, — я протянул руку. Энн вынула из кармана картонку и вложила мне в ладонь. Именно не отдала, а вложила, задев пальцами мои перчатки. Из отворота сапога я достал карандаш и начертил подпись внизу прямоугольника.       — Я, кажется, приказывал молчать, — оборвал я ее заметное движение губ. — Не сметь разговаривать!       — А как же Коля, я не могу уйти, не зная, что там, — она сопроводила сказанное кивком головы. Посмотрела на меня черными, как тягучее топливо, глазами.       Сука.       Дрянная прилипчивая зараза.       Я был так безупречен. Я был лучшим. Я и сейчас лучший. Мои пантеры — мое глубокое удовлетворение. Мой экипаж — моя ответственность. Я никогда не унижался до допросов, до сомнений, да каких-нибудь махинаций. Несколько раз я мог допустить трезвые мысли о положении дел и в доверии фюрера находил истинную награду. Но было то, чего он не мог мне дать.       Я вернусь в свой маленький особняк, к своей жене, которую едва знаю, я стану каким-нибудь стоматологом, чтобы не растворится от скуки и чтобы отвлекаться от мыслей, чтобы не превратиться в развалину, и это все. Это все. У меня ничего нет. И ничего не будет.       Я ничего не просил. Я ничего не отнимал.       У меня никогда ничего не было. Можно мне взять хоть что-то. Что-то, что можно будет оставить при себе, что-то большее, чем все звания и погоны, которые я могу получить?       На память, как говорят.       Простите мое невежество, я просто не знал, что существует это неправдоподобно сладко-горькое на вкус чувство. Эти навязчивые идеи, эти фигуры и такие взгляды.       Здесь ведь лес, это ведь не лагерь, здесь нет правил, которым я обязан подчиняться, я, кажется, и так кое-что уже нарушил. Через кое-что переступил.       Тяжелый и густой туман блокировал рассудок, а желания молниеносно форсировали периметр, строго охраняющий мораль.       Легчайшее тело ударилось о гладкий, ровный ствол бука, она уткнулась носом в мою шею, ее тело заструилось по мне. Она вырывалась с чудовищной изворотливостью, пачкая меня о себя же.       Ничего не выйдет.       — Ягер!       Имя пронзило и обласкало слух. Оно улетело куда-то в кроны деревьев и там рассыпалось, повисая на их сплетенных ветвях. Я все еще слышу его отголоски.       Именно поэтому и не выйдет. Потому что ты сама, ведь послушай меня, ты сама сказала вот это «Ягер». Ты сказала, а я услышал. У меня нет прав, да, я не могу этого делать, снова верно. Но, пока я был господином Ягером, я не мог этого себе позволить, а теперь ты уравняла нас. Крикни этому лесу о моей мерзости. Крикни ему о моей подлости.       Это гнусно и отвратительно. Я признаю.       Застучал град мелких ударов по мне. Но я ничего не делаю. Ладони сами прижимаются к тебе. Они сами вжимают твое тело в мое. Я не буду показывать равнодушие, ты же видишь этот изъян во мне. Я не равнодушен. Меня тянет к вам. К этому убогому танкисту, как к единственному равному мне в мастерстве, и к тебе…       Ты можешь не смотреть в мое изуродованное лицо. Ты уже сползла вниз, и я зажимаю тебя сапогами, чтобы ты не перекатывалась по земле. Я совсем не претендую на то, что принадлежит этому Ивушкину, все эти разделенные чувства оставь, они ваши, они ведь для двоих. А здесь только я трясусь от желаний, только меня выворачивает изнутри.       Можешь кричать по-русски. Даже лучше по-русски. Я не хочу слушать. Не хочу запоминать того, что ты мне скажешь. Я хочу помнить только как мы двигаемся, и как ты дышишь.       Потому что это по-другому. Это так одуряюще прекрасно. Потому что светлая полоска твоей кожи между шершавыми плотными чулками и твоим нижним — белоснежным как самый ослепительный снег — платьем, вот эта самая полоска… Она как кусочек синего неба, оставленного черной тучей в пасмурный день, она как прослойка крема в бисквите, как сахарный привкус в самом крепком ликере.       Я подтаскиваю тебя за талию под себя, чуть пониже, чтобы твои бедра поравнялись с моим отяжелелым пахом. Да, хвойный настил — это не моя спальня в особняке, не кровать в кабинете, но здесь сладко до обморока. До закатывания глаз.       Я ударю тебя спиной о землю несильно. Я клянусь, что это вполсилы. Просто ты слишком много дергаешься.       Суматоха, деревья, запахи, блуждающие огни. Твой частый рисунок ребер, тактическая впадина живота, все стянуто в сжатую пружину от ног до головы. Надеюсь, я сумею запрятать память об этом так глубоко в голове, как только смогу.       Я боюсь целовать тебя. Я хочу, я очень хочу… Твоя шея и твои руки, я держу их аккуратно, я помню, что они поранены. Я поцелую тебя вот тут, хорошо? Где-то ниже шеи, но не в закрытый вырез. Твои острые коленки врезаются в меня, я лягу на тебя, не вырывайся, замри.       Дай мне стащить перчатки, я стаскиваю мягкую серую кожу зубами. Я хочу коснуться тебя кожей. Мне следовало чаще напиваться, нет, мне вообще стоило хоть раз напиться, чтобы не пьянеть теперь, чтобы получить иммунитет к помутнениям рассудка.       Ты такая мягкая. Очень. Везде. И такая хитрая. Ты стащила мой именной нож, вынула его из чехла и едва не полоснула мою артерию.       Не будь безрассудной, опусти оружие. Я тебя отпущу. Ты уйдешь. Я никого не пошлю вслед, я забуду.       Но я, вообще-то, штандартенфюрер. Я убиваю людей. Видишь крест на ленте? Это за мою работу. И я отвечу на твой вопрос: я умею убивать, не только сидя в танке.       Вот, так хорошо, мы отложим нож подальше, чтобы ты не напоролось на него. Случайно. Знаешь, это мое лучшее потраченное время. Сердцебиение искрит, как поезд, который останавливается, притормаживает и снова несётся вперед, высекая снопы огня.       Ты не опускаешь голову? Не отворачиваешься. Плохо, твой взгляд слишком осколочный для меня, он может задеть что-то важное во мне или — еще хуже — остаться внутри. Форменная фуражка слетает на землю. Пустоглазый череп обращен на меня. Мне все равно. Я лежу посреди леса. Я здесь с девушкой. Разве похоже, что мне есть дело до своих обязанностей, разве я похож на примерного солдата.       Я иногда забываю дышать, когда вижу такое тощее и с тем же могущественное женское тело. В соитии с женой мое участие скорее символическое, я способен думать даже когда располагаюсь у ее раскрытых ног, а сейчас я могу лишь регистрировать. Зарисовывать штрихи, чтобы затем вновь вернуться к ним. Моя жизнь и мой долг измотал меня до крайности, и эти штрихи останутся со мной до конца.       Подвинься, чтобы я мог лечь рядом. Ну ты же не думаешь, что я лег на тебя, чтобы изнасиловать в лесу? Такое не к лицу офицеру немецкой армии. Для надежности я положу свою ногу на твой живот. Просто не нужно оставаться здесь и следить за учениями, не нужно ждать своего танкиста, не надо смотреть, как он умирает. Уходи. Иди через лес и, это будет долго, ты дойдешь. Ты же русская. А мне вполне хватит поцелуев. Мне их надолго хватит, потому что у меня такое ощущение, что я скоро умру.