Parabellum

      В кабинет вплыла песня, сначала тише, а потом все громче и громче. Песню Хорста Весселя играли слажено, барабанщик отсчитывал ровный такт, духовые подхватывали ритм, нестройный ряд голосов чеканил слова, как перед всяким учением песня напоминала о долге. Как будто о нем можно забыть.       В комнату вошел Тилике, я не услышал стука. Тилике находил понятным тот факт, что, если он подносит мне трубку, стучаться больше не следует. Энн убрала руки со стола. Кроме отсутствия косынки ничего не выдавало экстраординарной ситуации. Ситуации не по шаблону, которую не описывали на учениях командиров, и про которую никто в штабе не предупреждал. Просто я не выношу людей, которые добровольно ищут смерти, с таких спрос невелик, чем такого запугаешь?       — Господин Ягер, курсанты ожидают. Плац построен.       — Отменить учение. Издайте приказ о переносе времени — завтра в десять. Причина — неготовность русского экипажа. Выполнять.       Тилике посмотрел на Энн, решив, что она принесла вести о неготовности. Хорошо, что без меня никто не ходит к русским. Хорошо, что их вообще здесь не замечают.       — Слушаюсь.       Щелкнули каблуки, захлопнулась дверь. Хотелось прижаться к оконному стеклу лбом или даже искалеченной щекой. Прикоснуться к прохладе и простоять так, пока солнце не выстрелит в глаза жгучими лучами. Разве я плохо с ними обращался? С этими двумя. Разве не я дал согласие захоронить их погибших товарищей? Вы обратились ко мне с просьбой, и я удовлетворил ее. Если бы мы были на поле боя, я бы убил обоих. Потому что это война. А здесь, в лагерных стенах, сделать это гораздо сложнее. Ведь нужно для начала найти весомый аргумент, который удовлетворит душу. Можно не верить в Бога, в амулеты и обереги, в идею, в лидера, да почти во все на свете можно не верить, потому что это где-то там. Далеко от тебя. А душа, она здесь, она рядом. Внутри. Где-то около сердца, скрыта грудной клеткой и нитью вен, покрыта слоем кожи и замурована надежно, и сколько ты ее не топишь, она все распускает свой цвет. Вползает в голову ночами, рисует сны, от которых не скрыться в одеяле, пробирается в ушные раковины и, занимая свое законное место, держит в тисках сердце.       Энн оцепенела. Соляной столб ее фигуры продолжал держать руки под столом. В шкафу нашелся йод, больше из аптечного арсенала я ничего не держал, я поставил пузырчатую склянку перед ней. Русские очень терпеливы. Чудовищно терпеливы, раз столько лет терпят своих вождей, свои невзгоды и лишения, не прося о большом. Иногда мне кажется, они поклоняются своим лишениям, они превозносят свои мучения, они так достигают святости души.       Надо было что-то решать.       Такая карта есть у каждого офицера, всего в лагере их тридцать девять. Тридцать девять карт. Все офицеры знают местность. На карте лишь дороги и населенные пункты, немного территории протекторатов Чехословакии и Мордовии, никакой сверхсекретной информации, никаких расположений частей или секретных штабов. Карта нужна лишь тому, кто с местностью незнаком.       Но как?       Когда?       Ключей от кабинета три комплекта. Один у меня, один у Тилике, запасной я уничтожил. Можно ли вскрыть замок отмычкой? Конечно, да. Но я бы заметил: отмычки оставляют следы на дереве и металле замка, к тому же отмычка должна быть непрофессиональной, явно сделанной здесь. Значит, открыли ключом.       Конечно, карта нужна тем, кто планирует побег. Но никто из русского экипажа не может даже помыслить войти в здание, зато это может сделать переводчик.       Но ключ.       Остается фельдфебель Тилике. Но Тилике истинный ариец. Он выходит из штаба, когда там слушают вражеское радио, он презирает лагерных заключенных, он не зря носит свои погоны, он точен и решителен. Может быть, я что-то упустил. Не заметил того, что было под носом.       Тилике и Энн.       Энн и Тилике.       С первого взгляда — немыслимо. Никто не признается в таком. Русские не столь презираемы как евреи, поляки и французы, они — главный враг, но это солдаты. Все пленные здесь — это расходный материал. С ними можно поступать, как угодно. Но когда среди тысячной толпы кто-то говорит на твоем языке, кто-то постоянно присутствует рядом, кто-то, без чьей помощи ты не можешь обойтись, ведь ты не знаешь языка врага. Ты не обязан, разумеется, но это неприятно, что ничего понять не можешь, как тупое животное. Может, в таких условиях ты смотришь на лагерных по-другому? Мог ли Тилике пойти по такой же цепочке рассуждений, а, размякнув, не увидеть, как мерзавка стащила ключ.       А может он ни при чём, и она стащила мой собственный ключ?       — Сними пиджак.       Энн не шевельнусь, только ее взгляд описал дугу по дереву стола. Свет от зажжённых ламп создал обманчивую мягкость обстановки. Дрянь.       — Сейчас же сними пиджак!       Она повиновалась медленно, как заржавевший механизм, высвобождая руки; кровь больше не текла, а простынь окрасилась в красный. Я забрал одежду и вытряс. Карманы пиджака были пусты. Что за чертов день, который обещал быть таким занятным. Где же ключ….       Распахнув окно, я свесился вниз. Так и есть. Прямо под окном, чуть поодаль блестела никелируемая латунь, ключик лежал внизу. Мой собственный лежал на столе.       — Ты взяла карту? — я сел возле нее, на следующий стул и откинулся на спинку, чтобы показать, что и это для меня не новость. Быть в положении того, кто задает вопросы, всегда приятно. Старайтесь во всех спорах задать больше вопросов, люди инстинктивно почувствуют себя обязанными отвечать вам.       — Господин Ягер, я ничего не брала. Я не знаю ни о какой карте.       Предложение она произнесла ровно, делая нужные паузы и акценты. Не сбилась. Она не волновалась. Больше не волновалась.       — И ты хотела выброситься, потому что не было никакого плана, и карту ты не брала? Просто чтобы не отвечать на мои вопросы? Это не лучший способ уйти от ответа. Умереть всегда успеть можно. А как же Ивушкин?       Да, как же этот русский, проклятый танкист. Куда без него. Даже мой план не работает без него.       — Господин Ягер, Ивушкин здесь ни при чем. Я ничего не знаю.       Да что они все заладили одно и тоже. Они же не партизаны. Или нет, каждый русский в душе партизан. И партизанов надо уничтожать.       — Энн, расскажи мне, как ты достала ключ, который сейчас валяется под окном?       Быстрый взгляд исподлобья скользнул по мне. Она ожидала, что я буду орать и поведу ее в допросную, но уводить ее из кабинета было рискованно, а орать имело смысл только с глухим собеседником. Я уверен, что сейчас она жалела, что не выкинула ключ сразу же. Надо было избавиться от него, тогда бы я не смог ничего предъявить ей. Глупая самонадеянность.       Энн молчала.       Угрожать пистолетом я тоже не мог. Испачкать стены и ковер было бы дикостью. Кожа перчаток хрустнула, когда я поднял ее подбородок. Иногда для допроса достаточно лишь глаз.       — Ты взяла его у Тилике?       В темных глазах что-то плеснулось, как будто изнутри ее окатили ведром воды, но это не был страх догадки. Значит, не у Тилике. Значит, это был мой экземпляр. Проклятье. Как ужасно глупо с моей стороны. Когда я стал растяпой, не заметившим того, что ключ кто-то брал. Как я мог допустить такую оплошность? Но ключ ведь был всегда при мне. Когда она в прошлый раз была здесь? Когда переводила доносы, она сидела за столом, на месте, где сейчас сижу я, она диктовала мне… Мысли понеслись, как в быстром танце, я предпочел озвучить их вслух.       — Ты сняла слепок, воспользовалась тем, что я отвлёкся, и сняла с ключа слепок, а Ивушкин смог изготовить дубликат.       Как приятно быть правым, как приятно узнать правду, когда никто этого не ожидает, когда твой противник чувствует себя в относительной безопасности. Быть правым и в то же время одураченным.       — Браво!       Я хлопнул в ладоши. Звук получился резким, как разорвавшийся снаряд, от него задрожали стеклянные вставки в серванте. Энн посмотрела на меня, как на безумца. Как на тупое животное.       Вот теперь ее надо было уничтожить.       Состав преступление — есть. Преступление — совершено. Виновник — передо мной.       Самооправдание злодейства свершилось.       Я ждал, когда натянутая струна внутри порвется. Порвется то, что могло остановить мое оружие. Я думал, что, выяснив часть их плана, оправдаю перед самим собой их вынужденное убийство. Но желание наставить пистолет так и не материализовалось. Материализовалась усталость. Едким газом проникла под ткань рубашки и подобралась к шее. Какого черта. Вражеские умники не мое дело. Но она совершила преступление, а, следовательно, это не будет убийством, это будет наказанием.       — Вставай. Живо!       Я оправил форму. Эти твари задумали побег, в котором погибнут, могу ли я позволить им это? Для начала, танк нужно осмотреть, причем так, чтобы об этом не узнала верхушка, и так, чтобы разбить чьи-то надежды. Голос смысла говорит, что в танке ничего не найдут, но проверить необходимо.       Энн двигалась за мной, как вафельный человек, она не прижимала руки к робе, боясь запачкать, а еще говорят, что русские — свиньи.       Шаг подкованных сапог был слишком громок, пришлось спускаться с осторожностью и выйти через дверь под лестницей. Обойдя здание, я подобрал ключ и косынку.       — Надевай, — синий платок я отдал Энн. Со стороны все должно выглядеть хорошо. — Как только охрана начнет осматривать танк — передай ему карту. Поняла?       Вокруг нас поднялся ветер. Энн завязывала узел косынки низко под затылком, она посмотрела на меня резко, без предупреждения, сквозь узор перекрещённых рук. Энн подавила в себе слова, ее губы открылись, показав темную яму сухого рта.       Ну же. Я хотел крикнуть ей: Ну же. Соображай, дура. Я ничего повторять не собираюсь.       Ветер трепал отголоски сказанных слов, он хотел растрепать об этом всем в округе. Ко мне вдруг вернулось чувство пространства, пошатнувшееся при попытке девчонки размозжить себе голову об асфальт.       Рывок воспламеняющего пороха прокладывал себе пути внутри меня, пока не поджег мой рассудок. Если позицию не смогли удержать, ее сдают. Таков закон военного времени. Я не смог сохранить чертову карту, ну так забери ее. Возьми, если она сможет пригодиться танкисту. Если он сумеет воспользоваться ей, то мы сыграем на равных.       — Господин Ягер.       Это все, что она сказала. Господин Ягер.       На самом деле, я предполагаю, она сказала мне спасибо. Она сказала этим, что я не тупое животное.       Абракадабра Геббельса повторяет изо дня в день: Русские не люди, русские — сброд. Он говорит о тех, кто шел плотной стеной пехоты на танковые роты, кто под защитой леса пускал под откос составы, он говорит о женщинах, которые держали в руках пулеметы, о женщинах, которые зарезали унтер-офицера в безымянной деревне и выкололи ему глаза, о крестьянах, которые стояли насмерть с осколками домашней утвари, он говорит о солдатах, которые могли вступить в Берлин раньше, чем мы вступим в Москву.       Пропаганда скрипит на зубах. Геббельс говорит о целесообразности концлагерей. Но концлагеря — антиконституционны. Над этими людьми не проводили суда, где составы преступлений? Если ты убиваешь людей, душа их газом, ты не победитель, ты жалок. Скрываясь за высокими стенами, ты всего лишь трус.       Я не трус. Накануне дня танкового учения я не спятил. Во мне не проснулась паранойя. Я не перешел ни на какую сторону. Я остался собой. Снова. Вся чушь Геббельса вылетела за дверь. Я выбросил ее вон.       Может, я не остался человеком, но я остался Клаусом. Отдав карту, я не становлюсь изменником, я не превращаюсь в предателя, я не сочувствую врагу.       Но я играю. Таков мой ход. Это риск, и я его принимаю.       В рабочем крыле уже издалека была слышна русская речь. Чертов язык. Я подозвал двоих солдат из охраны, они вошли вместе с нами, и моментально воцарилась тишина. Ивушкин построил экипаж. Один — убогий, с лицом душевной болезни — странный выбор, второй — коротышка с лицом пекаря, третий — приличный с виду, но хитрый внутри. Идеальный русский экипаж.       — Учения перенесены, они начнутся завтра. Вижу, что вы подготовились, молодцы.       Не поднимая головы Энн повторила фразу на русском.       — Обыскать, — я обращаюсь к охране, и они резво отправляются к танку. Русский в комбинезоне механика позволяет в мою сторону быстрый взгляд сочувствия, как к тяжелобольному. Я лишь поджимаю губы. Они думают, что я и вправду решил найти что-то в их чертовой машине. Энн начинает шарить под платьем.       — Обыскать танк внутри! — приказываю я, и солдаты скрываются в люке.       Энн делает шаг к Ивушкину. Танкист прирос к полу. Энн впихивает карту под его кафтан, она шепчет ему что-то в ухо. Низкорослый русский по центру начинает что-то беззвучно лопотать. Механик толкает его под бок, и он затихает. Убогий нескромно улыбается, одаривая меня душевнобольным благодарением. Они думают, что я идиот. Или что Энн соблазнила меня, и я обезумел. Или я просто немецкий болван. Или что я шпион. Это все неверно, я просто живой.       Солдаты показываются наружу, Энн отходит от танкиста, она пожимает его руку. На прощание.       — Господин штандартенфюрер, танк обыскан, ничего постороннего не обнаружено, — докладывает солдат. Я киваю им и перевожу взгляд на Ивушкина.       Ты еще не понял? Ты так ошеломлен, что не понимаешь, что я собираюсь убить ее за то, что она выкрала карту. По твоему приказу. Ты попросил ее об этом, и ты тоже пошел на риск. А она заплатит мне за него.