beyond death

«В жизни нет ни капли утешения. Наше переменчивое сознание сродни лодке без якоря». — Джесс.

… — Любимый цвет? — Черный. — Время суток? — Ночь. — Вы чувствуете себя подавленным? — Я буду чувствовать себя расплавленным, если Вы не откроете окно.       На часах восемь сорок. Сеул. Пасмурное утро. Ничего особенного, как и ничего хорошего. Людям свойственно уходить либо в плюс, либо в минус. В состоянии покоя остаются только слабаки, ничтожные марионетки и безвольные куклы в руках властных людей. Но это утро действительно сейчас стоит в нейтральной зоне, однако ненадолго. Человек напротив снимает очки и потирает глаза, но это не помогает прогнать усталость и сон. В такие моменты его становится, действительно жаль. Но не больше. И вообще, шатен, сидящий напротив, больше не чувствует никаких нежных и трепетных чувств ни к кому, потому что его предали все, и это предательство не столько его обидело, сколько оскорбило и подпалило изнутри. И это пламя, всеобъемлющий черный огонь будет гореть вечно, оно не потухнет никогда, пока не получит свое — пока не сожжет его черную душу, наполненную месивом из самых скверных и ужасных чувств на которые способен человек, дотла. Ненависть и он, отныне близкие темы, как два синонима и два дополнения друг друга. Но тлеющий кусочек его души, прожигающий свои последние минуты в густом едком дыму, не угасает, будто ждет чего-то. Искра есть — есть надежда. — Тэхен, — мужчина делает паузу, наблюдая за презрительным взглядом напротив при упоминании этого имени. — Почему бы Вам не сменить гардероб? Внести пару ярких оттенков и перестать жить прошлым? Жизнь не заканчивается на чем-то одном, или на ком-то. Больная тема. Не стоило ее ворошить. Но мужчина знает, как никто другой, что если не вытравить это чувство из него, оно вытравит его. В таком случае, пациента будет уже не спасти. Каждую неделю он приходит, не по своей воле, но приходит. Его толкают в машину, его толкают в лифт, и, в конце концов, парень уже научился сам входить в кабинет без лишней агрессии и злобы, поскольку первое время его толкали и в кабинет: затаскивали силком и сажали на стул. Мужчина сам не знает, зачем ведет с ним душевные беседы, если этот человек не болен, более того, он в состоянии справиться со своими проблемами сам. Упертый и наглый. Сильный и неподвластный. Но человек, который записал его на прием и заставляет посещать сеансы, видимо, так не считает. — Кто Вам сказал, что я живу прошлым? Моя жизнь уже не станет прежней, но не в моих принципах сводить неудачи к одному и опускать руки. Мне так комфортно. И, в конце концов, я Вам не радужный пони, — отчеканивает парень, раздраженно отводя взгляд в сторону. Как обычно, огрызается, выплевывает слова, полные желчью, будто в его существовании нет ничего человеческого, и он с каждым разом все больше уподобляется дикому животному, которого выгнали из собственной стаи и пытаются загнать в цирковую камеру. Но это ему не нужно. Он сам зализывает разодранные раны, которые сам же себе и поставил. Гордый. Сильный. Непоколебимый. Но не в том положении, чтобы отказываться от помощи и играть на публику под чьим-то руководством. — Черный — это траур, — обреченно объясняет мужчина. — Это состояние души, которое не может длиться вечно. — Черный — это стиль, — сухо говорит шатен, прежде чем встать и направиться к двери. — И это состояние может быть длиною в жизнь. Людям свойственно нарушать покой, свойственно портить идиллию. Это утро, как и все предыдущие, все же делает свой уклон влево по отрицательной, снося барьеры и знаки. — И я не Тэхен, — цедит шатен, напоследок хлопнув дверью. …       Который сейчас год? Зима или лето? День или ночь? Время теряет ценность, рассыпаясь на осколки, оно стелется под ноги и режет, больно режет голые ступни, словно миллиард ножей из самой твердой стали. Но не тверже сердца Чонгука, которого предали близкие люди. То, что произошло в том доме на краю обрыва полтора года назад, потихоньку, но отпускает. Уже не так хочется убивать. Медленно и поодиночке всех замешанных в этой истории. Самому — нет. А вот нанять лучших киллеров и убийц еще хочется, до одури, но хочется, крутится в голове, закрадываясь где-то на задворки сознания и капая, как бы напоминая — пора.       Вчера Чонгук неосознанно проторчал около двух часов возле одной из школ. Парень втягивал легкие сигареты, выдыхая витиеватый дым. Губы стянуло от мороза, кожа быстро трескалась, и Чонгуку уже надоело все: эти пухлые губы и эти тонкие пальцы, которыми он зажимает окурок. Не его — и быть не должно. Каждый день он напоминает себе, что он Чонгук, чтобы не забыть, а следом напоминает, что Хосока нужно найти и застрелить. Слишком многое он на себя взял и слишком быстро спрятался ото всех. Чонгук уже и не помнит, что он делал возле учебного здания вчера вечером, но то, что он увидел на следующее утро, его совсем не обрадовало. По новостям крутили, что здание сгорело, благо никто не пострадал, потому что было поздно и никого не было. Судя по размаху пламени, стены были залиты бензином, как и все, что было внутри. По записи на камере не удалось выяснить личность преступника, но дело не останется закрытым, потому что на кону жизни детей. Чонгук перестает кусать губы, отпивая давно остывший кофе. Он серьезно не помнит, чтобы делал чего-то подобного. Но принцип не помню, значит, не было, здесь не прокатит. Ему стоит уже, наконец, разобраться в себе и во всем том дерьме, что сотворил его братик. Но от этих слов полосует сердце, ведь то, что было между ними никак не может быть чем-то нормальным. И, самое обидное, этот хилый и жалкий парнишка, которого он защищал, ударил в спину со всего размаха и по рукоять. Чонгук не смог устоять, и тяжело признать, но он не ожидал. Его самоуверенность пошатнулась, однако теперь он стал еще сильнее и не остановится ни перед чем. На этот раз Хосок не станет причиной его боли и страданий. Он и есть эти боль и страдание, от которых Чонгук намеревается избавиться в кратчайшие сроки.       Это была та самая школа, в которой учился Хосок. … С чего все началось       Сколько помнит себя Хосок, столько он знает, что его отец бросил их с матерью. Все эти годы он страдал от нелюбви и обделенного внимания, когда в его возрасте все дети были счастливы. Хосок думал, счастье создано не для него. Воспоминания выстраиваются картинкой где-то с пяти лет, до этого он ничего не помнит, да и не нужно. Мать Хосока еще тогда запретила ему ходить через дорогу от школы в противоположную сторону от дома. Это было его первым воспоминанием, в котором он пренебрег маминым наказом. Тогда он впервые увидел Чонгука. В тринадцать лет жизнь ему все еще кажется ужасной. Словно он стоит на ринге, где ему дают право выбора: победить или быть униженным. И Хосоку все время хотелось верить, что он сильный, он сможет, но всякий раз у его противников оказывалось какое-то преимущество. Хосок перестает стараться что-то изменить. Знать, что твоя мать — проститутка, а твой отец один из состоятельных бизнесменов страны, входящий в тройку лучших — больно. Мозги плавятся от резонанса, а внешнее безразличие и спокойствие начинает крошиться и трескаться. Отцу не нужна была такая шлюха, но если он забыл, то такой она стала по его вине. Хосок не винит мать больше в продажности, в излишней раздражительности и в полном отсутствии внимания к себе. Ей нужна была любовь одного холодного мужчины, чье сердце не смог растопить даже маленький Хосок. И этот непрошибаемый айсберг становится личным севером внутри Хосока. Он обещает себе вырасти и доказать отцу, что он многое потерял, выставив их за дверь. …       Младшая школа была для Хосока непроходимым уровнем, провалом с самого начала, с самых первых дней. В этом городе всегда были бездушные, бездушные в том смысле, что были жестокими и бесчеловечными с ранних лет. Каждый день он уходил в чистой одежде, а возвращался в синяках и ссадинах, оборванными пуговицами на новой рубашке и в разошедшихся по швам штанах. Хосок с облегчением осознавал, что ему оставалось всего ничего, потерпеть несчастные два месяца, и он покинет стены этого здания. Терпеть физическую боль намного легче, чем ту, что в сердце, в его израненной душе. Тогда Хосок не думал о том, что такое может случиться с кем-то другим. Из-за плохого восприятия ему казалось, что такое могло случиться только с ним. Ведь он ненужный. Хосок всегда был тощим и слабым, много болел и плакал. Он с детства знал, что нелюбимый и нежеланный ребенок для своей матери. Но она никогда этого не говорила, хотя не отказывала себе этого в поведении. Хосок был убежден в своем несчастье, как любой другой человек убежден, что он человек.       Он помнит тот солнечный день, как вчера. Чонгук, в белоснежных гольфах и в такой же чистой атласной рубашке пытался достать мяч. Хосоку было непонятно, почему такие дети играют в грязные игры. Он не понимал, почему Чонгук выглядел грустным. Хосок наблюдал за ним изо дня в день, пытаясь найти ему оправдания, когда как не мог дать его даже себе. Каждый поступает так, как поступает, а осуждать чужие действия нам кажется проще, чем свои. Хосок мог вечно задаваться вопросом, почему Чонгук не слушает свою мать, в то время, как сам ослушался ее и ушел.       Чонгук был для него странным. …       Хосок и Чонгук никогда не были равными. Им никогда нельзя было найти общих тем. Только обоюдная привязанность, мнимая любовь и детская приверженность. Со временем синяки на теле сошли на нет, раны затянулись и сам Хосок уже не казался таким никчемным и жалким. Те, кто водятся с Чон Чонгуком, не могут быть жертвой общества. Был ли Хосок ему благодарен или чувствовал ли себя еще более слабым рядом с ним — само собой. Но Чонгук и просто так нравился ему, и это чувство затмевало все остальные, заставляя его дышать им и жить им, потому что без него непосильно сложно, скучно и больно, что хотелось выть. Хотя они и познакомились спонтанно, так и оставшись в недосказанности до окончания школы, однажды Хосок решился сказать ему, что хотел бы остаться с ним до конца своих дней. И Чонгук всегда защищал, прикрывая собой, дарил заботу и нежность, к которой сам еще не привык. Чонгук и сам не знал тогда, что делает Хосока счастливым просто одним своим присутствием. И в этом счастье Хосок был готов купаться вечность, если бы он не был настолько несчастным, будто притягивает проблемы магнитом. Иллюзорная маска реальности начала трескаться, показывая, наконец, свою настоящую личность. И было ли это нарочно, или просто наказание судьбы, в один прекрасный день Хосок не дождался Чонгука. Он исчез из его жизни, как исчезает солнце, сменяемое луной. И каждый новый день омрачался, становился ужасным и тянул к Хосоку свои лживые лапы, которые поглотили его всего за считанные дни. Чонгук не оставил после себя ничего. Он обещал никогда не бросать, но бросил.       В тот день Хосок похоронил свою веру в любовь.