Парк развлечений

Любить друг друга просто не умеем, Но что нас не убьёт, то сделает сильнее. Полина Гагарина – Выше головы

Пати, алкоголь, афтепати, лёгкие наркотики, новые знакомства, не появиться дома – остаться у кого-то до утра. Так привлекательно в восемнадцать. В двадцать два от этого будет тошнить. Если, конечно, не вскроешься раньше. Но Таня ещё не подозревает, Таня пока не осознаёт. Ведь сейчас слишком весело, слишком забавно. Телефон разрывается от сообщений и звонков. Приглашения, встречи, пати, алкоголь, афтепати, лёгкие наркотики, новые знакомства. Мама больше не названивает, если не придёшь хотя бы к часу. Отчаялась. Мама теперь терпеливо ждёт, лёжа в темноте с открытыми глазами. Так отталкивает в восемнадцать. В двадцать два единственный важный номер в контактах. Если, конечно, абонент до сих пор будет доступен. Но Таня ещё не подозревает, Таня пока не осознаёт. Ведь молодость прощает всё. Приглашения, встречи, пати, алкоголь, афтепати, лёгкие и не очень наркотики, новые знакомства. После одной дорожки – не кокаинист, после одной таблетки – не амфетаминщик, раз в неделю – не наркоман. Так любопытно в восемнадцать. В двадцать два будешь неизвестно кем. Если, конечно, вообще будешь. Но Таня ещё не подозревает, Таня пока не осознаёт. До двадцати пяти нужно попробовать всё. Ведь к двадцати пяти пора встать на ноги, а пока можно блевать, стоя на коленях и обнимая унитаз, пока кто-то придерживает волосы. До двадцати пяти любовь ни к чему. Ведь к двадцати пяти пора завести семью, а пока новые знакомства, рваные поцелуи, грязные словечки и быстрый секс. Когда тебе восемнадцать, кажется, что до двадцати пяти ещё очень далеко. Когда тебе восемнадцать, кажется, что к двадцати пяти ты поумнеешь по щелчку пальцев, станешь другим, будешь нравиться себе до дрожи в коленях, гордиться, что ты – это ты. Поэтому торопишься, разгоняешься до максимума, думая, что двадцать пять – это остановка для подзаправки. Но двадцать пять – это конечный пункт, если в восемнадцать не проверил, сработает ли подушка безопасности. Но Таня ещё не подозревает, Таня пока не осознаёт. – Здесь группа играть будет, – говорит друг, пока они поднимаются по лестнице. – Любишь музыку? – А кто не любит? – усмехается Моргунова. – Есть такие. – Я таких не знаю, – качает головой девушка. В восемнадцать вообще ещё ничего не знаешь. Думаешь, конечно, наоборот. Но Таня ещё не подозревает, Таня пока не осознаёт. Кате двадцать два, и её жизнь состоит из тусовок, дыма, алкоголя, наркотиков, незнакомых рож и полуживых тел, разбросанных по квартире. Ещё немного, и она точно вскроется. Но Кате по барабану. Мама ждёт её на воскресный ужин каждую неделю. Самые бессмысленные два часа, которые только можно себе представить. Кате не лезет ничего из еды из-за видимой идеальности. Разыгрывают спектакль перед главой семейства, который всю жизнь мечтал хотя бы об одной мирной минуте среди трёх женщин. Катя теребит салфетку в руках, смотря на отчима и прикидывая, когда же он уже подохнет от своего кашля. Точнее, не от кашля, конечно. Но Кате по барабану. Старость отвратительна. Умирать надо в молодости, на самом пике собственных сил. А у Кати уже нет сил. Кате на всё по барабану, но играет она на бас-гитаре. Играет хорошо, даже отлично, отдавая музыке последние силы. Будто это имеет какой-то смысл. Катя знает, что её ждут в клубе двадцати семи, но понятия не имеет, как протянуть ещё пять лет. Можно влюбиться, отказаться от наркотиков, записать хит, устроить тур. Но Кате по барабану, хоть и играет она на бас-гитаре. – Кищук это, – отвечает парень на вопрос, кивая головой в такт. – Катя. Таня смотрит на неё. Катя же слишком поглощена музыкой, ей не до переглядываний. Но Моргуновой это нравится. Можно глазеть без зазрений совести. Любоваться. Ведь каждому нужен свой герой. Или героиня. Даже если это та самая героиня на героине. Но Таня ещё не подозревает, Таня пока не осознаёт. А Кате уже давно по барабану. – Здорово играешь, – наконец, набирается она решимости, подойдя к Кищук на кухне. – Ага, спасибо, – не глядя на Таню, отвечает Катя и захлопывает дверцу холодильника. – У этого балбеса там мышь повесилась. – Здесь рядом Мак есть. – Мак, – задумчиво проговаривает Кищук и поворачивается к девушке: – А у тебя деньги есть? Катя сидит за столиком в розово-оранжевых очках и чёрной бейсболке с надписью «FUCK YOU», жадно поедая бургер и громко запивая его колой. Кола, конечно, без сахара. Катя, конечно, без настроения. Таня скромно попивает свой капучино, посматривая на Кищук и томно вздыхая, чтобы та уже, наконец, обратила на неё своё внимание. Но Катя даже не обращает внимания на вибрирующий телефон, лежащий перед глазами. – Может, всё-таки возьмёшь? – после пятого пропущенного спрашивает Моргунова. – Слушаю, – отвечает на звонок Катя. – Живая. Или ты уже приглядела для меня венок? Только, пожалуйста, без красного цвета. Мне не нравится. Да помню я про послезавтра. Не надо заезжать. Доберусь сама. А чего ты не спишь? Ого-о-о-о, – протягивает Кищук и, дотронувшись до Таниной руки, смотрит на циферблат её часов. – Ты там часам к двенадцати только будешь, даже если сейчас поедешь. Хотя… Забыла, что мне плевать. Ага. Ага. Пока, сестрёнка, – кладёт трубку девушка и сквозь зубы проговаривает: – Сука. – Что-то случилось? – спрашивает Моргунова. Катя медленно опускает очки на нос, щурится и выдаёт: – А ты вообще кто? – Таня не успевать раскрыть рта, как Кищук продолжает: – Без разницы. Какие предложения? У меня, например, давно не было секса. Относительно давно. Катя не включает свет, целуя девушку и ведя её к кровати. Тане вроде и плевать на обстановку, а вроде и хочется узнать о Кищук побольше. Когда Моргунова наступает на алюминиевую смятую банку, Катя что-то бормочет про маленький беспорядок, но верится в это как-то слабо. При свете дня Моргуновой действительно захочется убраться в этой квартире, но сейчас совсем не до этого. Кищук стягивает с неё джинсы, толкнув на постель, а после притягивает к себе и опускает на колени. Просыпается Таня от шума, и через пару мгновений в комнату заходит Кищук, держа в руке бутылку газированной воды. Она внимательно смотрит на Моргунову, будто вообще ничего не помнит о вчерашнем вечере. На самом деле пытается вспомнить имя. Безуспешно. – Катя, – решает представиться первой Кищук и протягивает девушке руку. – Таня, – сжимает та её ладонь. Моргунова изучает Катю день за днём. Кищук не ходит в одних и тех же очках, кофтах с длинным рукавом и бейсболке дважды; не знает ласковых слов и постоянно ругается с кем-то по телефону. Тане кажется, что это лишь маска, что нужно набраться терпения и согреть Катю всем своим теплом. Может, творческие люди все такие. Может, Кищук однажды очень сильно обожглась о кого-то. Моргунова не знает. Пока не знает. Но Таня знает точно, что Катя лучше, чем хочется казаться; что Катя лучше, чем даже сама о себе думает. Таня ещё не осознает, что Кате просто по барабану. Кищук может пропасть минимум на неделю, разбить телефон о стену в приступе злости, а затем искать Танин номер через всех знакомых, чтобы набрать и сказать приехать к ней тут же. Моргунова, бросив все дела, приедет, а Катя забудет и заснёт на диване у очередных одноразовых друзей. Спасибо, что шприцы тоже одноразовые. Таня зачем-то постоянно прощает, вспоминает, как однажды Кищук спросонья прошептала, что любит. Любит играть на гитаре и ширяться. Но уж точно не Моргунову. Но Таня об этом не подозревает. Катя натягивает тёмные очки и незаметно для Тани дремлет, пока та рассказывает об очередном учебном дне. Кищук не помнит, на кого она учится, как зовут её лучшую подругу, добавляет ли она сахар в чай, какой сок любит, на что у неё аллергия и как её зовут. Секс становится скучным, чересчур пресным. Но дело вряд ли в Моргуновой. Просто Кате на всё по барабану. Мама урезает расходы, а сука-сестра никогда не даст и копейки. На дозу не хватает слишком часто. Работать Кищук не пробовала ни разу в жизни. Таня закладывает семейные драгоценности, будто бы на новую гитару, в которой Катя нуждается неимоверно. Но запас реликвий тоже ограничен. Моргунова что-то болтает и болтает. Кищук опрокидывает чашку кофе и кричит минут пять. Просто кричит. Просто бешеное «А-А-А!» в пустоту. – Вообще-то с парнями мне нравится больше, – встаёт Катя и идёт курить на балкон. – Забери свои вещи и никогда сюда не возвращайся. Таня не возвращается, живя с невидимой дырой в груди. Теперь её выходы в свет ограничиваются лишь дорогой от дома до университета и обратно. Но друг вызванивает, всё просит о встрече. – Как дела у Кати? – спрашивает Моргунова, сидя напротив него в кофейне. Парень отводит взгляд, и у Тани в груди начинает щемить от боли. – Что такое? – А как могут быть дела у человека, который плотно сидит на герыче? Тане не спится одну ночь, вторую и третью. На четвёртую она поднимается с кровати и, вызвав такси, едет на тусовку, о которой слышала на днях. Она знает, что там будет Кищук. Просто знает. Чувствует. Моргунова ходит по комнатам, ища её, и слышит крик: – Твою мать! Скорую вызывай, скорую! Таня бежит до места происшествия на слух и видит лежащую бледную и похудевшую Катю, которую пытаются привести в сознание. – Сестре её звони, – слышит Моргунова голоса и падает в обморок.