Я вижу его в твоих глазах

      Чуя никогда не ненавидел себя. Ненависти удосуживались только обстоятельства, с которыми он сталкивался на протяжении всей своей жизни: ужасные эксперименты, смерть товарищей по несчастью, грубое отношение ученых и постоянность замкнутого пространства. Но даже после этого у Накахары и мыслей о суициде не возникало, он пообещал себе, что будет жить за тех, кто погиб под иглой сумасшедшей науки. Было ли это показателем его силы?       У опекуна же всё было совсем наоборот. Каким бы сильным он не пытался казаться, улыбки Дазая ничего не стоили — кривая иллюстрация на картонном лице. Фальшивка, не знающая собственных желаний, чувств. Неужели никто не замечает этого?! Он нелепо шутит, нервирует коллег по работе, пытается привнести красок в свою нуарную жизнь, а после падает с моста по пути домой, будто это норма. Он настолько смирился с неизбежной скорой смертью, что мысль о возможном спасении казалась почти мучительной. И не сказать, что с появлением довеска многое изменилось. Чуя никак не мог понять, что заставляет Осаму наносить порезы на свое тело или оставлять на крюках для ламп петли, рассчитывая повеситься, когда наступит подходящий момент. Не сказать, что мысли о самоубийстве не выходили у Неполноценного человека из головы. Нет! Однажды Чуя наблюдал, как на день рождения Детективное Агентство преподнесло ему в подарок зимнее кимоно необыкновенной красоты. Сияющие глаза детектива и первая искренняя улыбка удивили рыжика не меньше осознания того, что Дазай не попытается покончить с собой еще около полугода. «Почему он не может улыбнуться мне?» — подумал тогда Чуя, сжимаясь в комок под тонким летним одеялом. Постоянные мысли об этом едва не вогнали подростка в депрессию, из которой он чудом вышел после смерти первого и, наверное, единственного своего друга.       В том кимоно Дазай действительно был воплощением красоты... Накахара застал его висящим в метре над полом и трясущимися руками разрезал веревку, расширившимися от шока глазами наблюдая как падает на пол тело и как спадает с острых плеч нарядная ткань.

***

— Друзья? — переспросил Ацуши, помогая Накахаре расставлять папки на рабочем месте своего семпая. — Ну да, вы разве с тем мафиози с белыми прядями, — Накахара оттянул свои рыжие кудряшки двумя руками, чтобы показать наглядно, — не друзья?       Ацуши зарделся под внимательным взглядом голубых глаз и, заикаясь, выдавил, что отношения двух эсперов куда серьезней и запутанней. Тогда подросток впервые задумался, что же это за чувство такое, что сильнее дружбы. Он приходил в агентство всю следующую неделю, спрашивая у каждого из работников об этом, и все как один отвечали — «Любовь». Чуя никогда её не испытывал, у него не было родителей, братьев и сестёр, он не влюблялся в милую девочку в начальной школе (не только потому что не ходил в неё). Так может эти чувства к Дазаю..? Или как объяснить то, что творится внутри него, при виде смазливого личика Дазая. — Нет, я просто благодарен ему за, хоть и не умелую, но заботу, — говорил себе подросток, застегивая каждое утро ремешок на израненной шее.        Он спокойно принимал любые изменения в своей внешности, что вносил Дазай, хоть и очень грубо. Глядя в такие моменты в глаза цвета топленого шоколада, Накахара едва сдерживал крик.       «Кого ты видишь, когда смотришь на меня?!» — этот вопрос терзал юношу чаще остальных, не давал жить спокойно в лучшем мире. Чуя изо всех сил старался показать опекуну, что он заслуживает внимания: хорошо учился, выполнял все поручения, не грубил и не жаловался… Но всё было бесполезно. С новым изменением в теле подростка, с новыми отметинами на коже Дазая. Чуя убеждался, что не значит для Осаму почти ничего. Боль сжимала и без того хрупкое сердце мальчишки в стальные тиски, холодило гладким металлом каждый сантиметр мышцы. Наутро глаза Чуи были красными и воспаленными. Все что приносил Дазай, эта боль, это ли любовь? Не та, нежная и манящая, как все говорят. Самая первая, безответная, приносящая страдания, вот какой была любовь у Накахары. Но это видели и осознавали, как то часто бывает, только посторонние люди.

***

      Хлопнула дверь, оповещая небольшую квартирку о возвращении Неполноценного человека. Зажегся свет на кухне, попадая прямо по глазам спящего Накахары через щелку в дверном проёме. Рыжик медленно поднялся на ноги и шатающейся от продолжающейся дремы походкой направился встречать опекуна. Мокро. Босые ноги шлепали по лужам, что тянулись от входной двери. Чуя закусил губу, с досадой понимая, что Дазай вновь пытался покончить с собой. «В такие моменты ни о чём и, тем более, ни о ком не думаешь, коротышка. Есть только ты и эта крыша. Свобода! Не принимай на свой счёт.»       Свобода? Кому вообще может нравиться такая свобода. Она так краткосрочна, что ей невозможно насладиться! Да и лучше быть нужным, чем свободным. Осаму был нужен рыжему как воздух. Только вот как объяснить это Дазаю, Чуя не находил ответа. Ведь самого подростка до сих пор… — Я вижу его в твоих глазах! …не видят. Не замечают. Не...       Кулаки сжимаются от бессильной злобы, Накахара толкает дверь, к которой недавно прижимался, подслушивая. Скрип зубов отдается в черепной коробке, но на это всё плевать. — Кого? — грубо спросил Накахара, пытаясь скрыть свою уязвимость, — Что такое? Ты смотришь на меня странно. Это я напоминаю тебе кого-то? — взгляд голубых глаз цеплялся за малейшее изменение в собеседнике. Сглотнул подступивший комок, значит верно. Черт возьми, верно! — Девушку? Друга? Ха! В точку~ — издевательски, выплевывая всё накопившееся. Друг? О, Боже, Дазай! По твоим мечущимся глазам, трясущимся рукам и часто вздымающейся груди видно, что для тебя он был больше, чем просто друг! Накахара готов был разрыдаться в голос, но стойко продолжал резать собеседника без своего любимого ножа. Теперь у Чуи есть преимущество, теперь боится не он, — Наверняка сдох и завещал тебе творить только добро!       Треск. Его нельзя было услышать, он звучал только для Чуи. Этим треском закончилось движение по пути самоосознания. «Любовь» выбито на могильном камне надежды. И всё оттого, что глаза цвета шоколада смотрели на него. Именно на него! Но ничего не выражали. Это не то, чего желал подросток, сейчас он хотел вернуть те искры, пусть они и предназначались погибшему, едва ли схожему во внешности человеку. Что угодно, кроме холода и страха. — Ты труп, коротышка, — медленно, еле дыша от накатившей паники, предупредил Осаму, поднимаясь из-за стола. — Хочешь сделать нас ещё более похожими? — тихо, но гордо спросил Чуя, подняв голову.       Дазай опустился на колени, хватаясь за сердце и впервые за долгое время позволил себе слёзы. Звон брошенных на татами ключей и хлопок двери разделили жизнь Чуи на «до» и «после». И в этом «после» слишком много чувств к тому, кто похоронил себя заживо в собственной скорби, плача в одинокой квартире ВДА.