Счастливое лето мистера Урри

Смолкли валторны. В окнах узорных – Дрожь снегопада. Девушка в белом С юношей в черном Встретились взглядом. (Почти И.Козлова) Наутро оказалось, что у нас закончился кофе. Папа, как истинный теймерец, не мыслил себе жизни без утренней чашечки, щедро сдобренной сливками ( у него нелады с сердцем, и врачи не рекомендуют увлекаться этим изысканным напитком). Обо мне и говорить нечего – за годы работы у шефа я приучился глотать кофе галлонами. Итак, после завтрака, обманув душу имбирным чаем, я оседлал мотоцикл и отправился в Старый Теймер, чтобы купить «Венский меланж» для папы и что-нибудь пожестче – для себя. На Северной Площади вокруг памятника графу Стронгу рябило от цветов и цветочниц, красивых, как цветы. В воздухе плыл колокольный звон, а чуть ниже, на уровне моих ноздрей, площадь омывали волны кофейных и сдобных ароматов. Это были запахи Теймера… Моего Теймера… В кофейном магазинчике прямо за спиной у Стронга я купил две глянцевитых пачки, битком набитые вкусно шуршащими зернами, и, вдыхая восхитительный микс сдобно-кофейных ароматов, не спеша двинулся в одну из улочек, лучами расходящихся от площади. Там я оставил свой мотоцикл. В улочке было прохладно, как в ущелье. Тут еще царила тень – солнце выхватывало по косой только самый верх домов, с двух сторон зажавших улочку. Тут-то я и увидел ее. Она шла навстречу – сухонькая, седая, с обреченно-спокойным усталым лицом. Та, кого я так боялся встретить. Мать Эллис Крафт. Не заметить ее я не мог. Да и не хотел. Просто пройти мимо – тоже. Я шел ей навстречу, зная, что мне придется говорить с ней. И это было страшнее, чем простреленное легкое; страшнее, чем советская милиция и пыточная в подвале у конкурентов шефа. Мне казалось, что я иду навстречу ей целую вечность. На самом же деле я поравнялся с ней всего через минуту. - Здравствуйте, госпожа Крафт, - сказал я и не узнал своего голоса. Еще с минуту она вглядывалась в меня – так, словно старалась узнать. Маленькая сухая женщина с бледным измученным лицом. Серая кофта грубой вязки – длинная, растянутая, вся в катышках; грубые чулки; в руках – холщовая сумка, набитая продуктами. Она смотрела на меня, улыбаясь робко и жалко. Потом протянула руку, словно хотела коснуться моего лица, но тут же будто испугалась – рука застыла на полпути. - Урри… - сказала госпожа Крафт. – Мальчик, ты вернулся… Я молчал, не в силах освести глаз от этого бледного, молящего, страшного лица. - Урри… - она отступила на шаг, все еще держа ладонь перед моим лицом. – Урри… теперь ты скажешь?.. Я молчал, не в силах отвернуться, не в силах уйти. - Урри… ты молчишь? Опять молчишь? – Она улыбалась – уже лукаво, заговорщицки, и я почувствовал, как земля уходит из-под ног. – Но мы же одни… совсем одни… - Она судорожно схватила меня за руку. – Ты скажешь… мне ты скажешь… Элис – что с ней? Где она?. Она неотрывно смотрела мне в лицо, и я услышал откуда-то издали свой глухой незнакомый голос: - Я… не знаю, госпожа Крафт. Не знаю. - Неправда! – вскрикивает она, шарахаясь от меня, и вмиг вся как-то обмякает. Из синих, чуть выцветших глаз катятся слезы, задерживаясь в морщинках. – Урри… - мучительно стонет она. – Скажи, где Элис? Ты знаешь, ведь ты же знаешь, где она… - Простите меня, госпожа Крафт, - теперь я делаю шаг к ней, но она отступает, вжимается в стену. – Я не знаю, где Элис. Не знаю. Она дрожит и смотрит на меня огромными глазами. «Все я знаю, все, несчастная ты женщина. Элис – там, в притоне Бэккера, с простреленным затылком, ей всегда теперь будет двадцать три года. И это еще не все – я, по крайней мере, какая-то часть меня, до сих пор сидит там, склонившись над моим убитым рыжеволосым детством». - Я… провожу вас, - говорю я, чтобы что-то сказать, и делаю еще шаг к ней. - Не-е-ет! – вскрикивает она. – Нет! – и закрывает лицо руками, роняя сумку, - брюссельская капуста вываливается наземь, картофелины прыгают по мостовой. - Госпожа Крафт, - я делаю еще одну попытку приблизиться к ней, но она вскрикивает так, что из соседних лавчонок высовываются любопытные: - Не подходи! Ты – не тот, за кого себя выдаешь! Не сын господина Теодора! Его давно нет в живых. Ты убийца… ты… ты… - она бьется в истерике. Я уже готов просто броситься на нее, намертво прижать к себе, силой унять эти безудержные рыдания… Но тут мне приходят на помощь – из лавчонки ковыляет какой-то старичок, а за ним, на ходу вытирая руки о передник, спешит круглолицая женщина. - Добрый день. Не беспокойтесь, - спокойно и деловито говорит старичок, похлопывая меня по плечу, а женщина тем временем ласково и властно обнимает госпожу Крафт. – Это не в первый раз. Пока они успокаивают больную, я машинально, ничего не чувствуя и ни о чем не думая, собираю овощи и сую их в сумку, которую женщина берет у госпожи Крафт. Женщина кивает и подбадривает меня улыбкой. У нее удивительно доброе, красивое, несмотря на полноту, лицо. - Не беспокойтесь, - говорит она. – Такое с ней случается. Она живет тут неподалеку. Мы ее проведем. То, что происходило дальше, было как во сне. Опомнился я, сидя за столиком какого-то кафе далеко от Северной площади. Как туда попал, я не помнил. То есть совсем. Надеюсь, что по дороге не задавил никого из добропорядочных сограждан. Придя в себя, я обнаружил, что пью кофе с перцем, и, судя по всему, не первую чашку. Наверное, именно кофе и привел меня в чувства. Свежесть утра, знакомые запахи, солнце и тени – все вернулось. Но в груди была теперь тяжесть, мешавшая глубоко вздохнуть. А в памяти бесконечным эхом звучали слова матери Элис: «Ты – не сын господина Теодора. Его давно нет в живых». Так ли уж она не права? Я смотрю в стеклянную дверь кафе. Там, внутри, темно, а здесь, на летней площадке с плетеными креслами, все залито солнцем. И я вижу в этом темном стекле странного человека – стройного молодого мужчину в черной кожаной куртке. Темноглазый, настороженный, весь – как натянутая струна, как приготовившийся к прыжку кот, он не из тех, с кем хочется встретиться в темном переулке. Он подносит к губам крошечную чашку и смотрит на меня дерзко, чуть свысока. Или это просто высокий излом бровей и азиатская припухлость век, азиатский очерк скул создаю такое впечатление? Может быть, он глубоко опечален и только хочет казаться сильным и независимым? Что я знаю о нем? Да ничего. Ни-че-го. Кроме одного: он – это я. Бред какой-то… Я долго еще сидел за столиком, медленно допивая кофе и чувствуя, как оживает тело после странного оцепенения. Мысли понемногу возвращались в будничное русло. Хотя я все еще чувствовал в глубине души уже ставшую привычной и оттого не ощущаемую тревогу. Эта тревога не имела ничего общего с реальными опасностями, поджидавшими меня на каждом шагу, страхом смерти или тюремного заключения. Нет. Это было постоянное и неотвязное ощущение, что я пропускаю что-то важное, проживаю ненастоящую жизнь. Жизнь, выдуманную кем-то для своих временных целей. Так домовой, искусственно выведенный хозяином-колдуном, продолжает жить в пустом доме даже после смерти колдуна. Вот так и я – отыгрываю роль, придуманную для меня неизвестно кем и неизвестно когда. Те, с кем рядом я вынужден жить, - шеф, мои тамошние подружки, мои «коллеги», пропади они пропадом, - для меня никто. Перед ними я не могу открыть душу. Тем более не могу я открыть ее перед теми, кого люблю. Да и есть ли она у меня – душа? Полагается ли душа герою гангстерской комедии, которую крутят где-то в соцлагере – вот, мол, посмейтесь, как «у них» там все запущено. Господи, откуда у меня такие мысли? Неужели я схожу с ума, как госпожа Крафт? Я встряхиваюсь, закуриваю, попеременно вдыхая то вкликолепный табак, то сладкий воздух теймерского утра, яростно давлю окурок в пепельнице и, расплатившись с официантом, независимо, грациозной походкой от бедра, направляюсь к мотоциклу. Дома я уже с порога слышу, что папа в мастерской – сверху доносятся чуть приглушенные голоса – папаин и чей-то. Женский. Засунув пакеты с кофе в кухонный шкафчик, я спешу наверх, чтобы посмотреть, как он работает. Да, помнится, он говорил, что у него будет клиентка. Легко взлетаю на второй этаж и слышу папин голос: - Я сейчас провожу вас, леди Люси. Уже ставлю ногу на ступеньку лестницы, ведущей в мастерскую, и замираю. По ступенькам навстречу мне спускается девушка. Она смотрит себе под ноги, но потом поднимает голову. Первое, что я вижу, - глаза. На самом-то деле только их я и вижу по-настоящему. Все остальное – это белизна, золото и янтарь. Кажется, она чуть склонна к полноте. Кажется, недурна. Или скорее миловидна. В то мгновение я этого не замечаю. Потому что вижу глаза. Большие, серо-голубые. Теплые, ласкающие и вместе с тем – проникающие вглубь. Она смотрит на меня, в меня, сквозь меня, и что-то удивительное происходит со мной. Такое было только раз. Я лежал с простреленной грудью в той калифорнийской клинике. Вокруг суетились врачи; в коридоре, закрыв лицо руками, прислонился к стене шеф. А я не чувствовал в этот момент ни ужаса, ни боли – я переступил их грань. Я лежал разбитый и растерзанный, как дорогая хитроумная игрушка – но не на койке, не в палате, а на ладони какого-то всемогущего, доброго существа. Я чувствую на себе его пристальный, любящий взгляд; физически чувствую, как взгляд этот проникает в мои раны, и мне больше не нужно ни храбриться, ни превозмогать боль. Я в руках моего настоящего Господина, и Он осматривает меня не как свою собственность, не как товар на продажу – Он смотрит на меня как мастер, прекрасно понимающий устройство сложной игрушки. Потому что именно Он и создал ее. Он волен починить меня или забрать к себе, в какой-то неведомый, прекрасный музей, где живут в покое и свете игрушки, отслужившие свое. И я знаю, что с радостью приму любое Его решение. Он волен немедленно освободить меня из стильного, «крутого» рабства у шефа или вернуть в мою смешную, половинчатую, киношную жизнь. Потом, находясь уже не между жизнью и смертью, а между сном и явью, я чувствовал себя совсем иначе – ощущал прикосновения медиков, какие-то трубки в горле и в носу, слышал голоса, иногда, на мгновение приходя в себя, видел чьи-то глаза, пристально глядящие на меня поверх белой маски, руки, колдующие над моим распростертым обнаженным телом. Но все время, каждую секунду я чувствовал на себе Его любящий взгляд, державший меня, удерживающий на тонкой грани между бытием и тьмой, направляющий руки медиков, берегущий мою нескладную, смешную киношную жизнь. Для чего? А потом, по мере того как я выздоравливал, это чувство начало слабеть и наконец исчезло совсем. Я, надо сказать, не раз сожалел об этом, хотя мое тело налилось привычной силой, и только шрам на груди напоминал о пережитом. А теперь это чувство вернулось. Возможно, оно было слабее, чем тогда – наверное, потому, что я был здоров и бодр, а за окном светило солнце, шелестела листва, щебетали птицы. А может, потому, что Он, всесильный и таинственный, не хотел явиться мне сам и только посылал теплые радостные лучи, преломленные этими серо-голубыми глазами. Они смотрели на меня, в меня, сквозь меня, и я чувствовал: она знает, как устроена эта игрушка, моя опасливая, ранимая, неистовая душа. Она способна приручить эту душу. С этой девочкой, умницей, шалуньей, фантазеркой и насмешницей, я готов идти рука об руку, куда она прикажет. Это длилось всего мгновение. - Добрый день, мисс, - пробормотал я. - Добрый день, - отозвалась она – голосом мягким и теплым, как сама. Мы на миг замешкались, причем она замешкалась, потому что замешкался я, - и разминулись. Я физически ощутил, как откуда-то из самого моего нутра потянулась за ней невидимая тонкая нить. И, ничего не соображая, потопал наверх, в мастерскую. Нить ослабла, но я все равно чувствовал ее внутри. В дверях мастерской я едва не задел плечом папу, спешившего вниз - провожать гостью. Он скатился по лестнице – невысокий, мешковатый, невероятно милый. Я слышал, как они тихо переговариваются внизу; потом хлопнула входная дверь, задребезжал колокольчик. Я постоял на пороге мастерской. На душе было светло и странно. Вся боль, вся тяжесть сегодняшнего утра, моя встреча с матерью Элис, мои воспоминания, мое одиночество – все ушло, растаяло, исчезло. Ощущая в себе счастливую солнечную пустоту, так похожую на ожидание радости, я вернулся на лестничную площадку и присел на верхнюю ступеньку. Вокруг было светло и тихо, и я чувствовал, как истаиваю, растворяюсь в этом свете и тишине. Я видел как будто со стороны, как моя черная хищная фигура истончается, размывается и исчезает , а я в то же время продолжаю дышать и жить – в листве за окном, в золотистой пыли на перилах лестницы и в пыли дорог, уводящих в неведомую, счастливую даль. Снова хлопнула дверь, задребезжал колокольчик. Снизу по лестнице поднимался папа. Он остановился прямо передо мной и долго пристально и ласково смотрел на меня, все еще сидящего на ступеньке. - Можно попросить тебя попозировать мне сегодня? – спросил он наконец. «А портрет подарим начальнику полиции», - хмыкнул во мне насмешливый голос, привыкший ерничать и потешаться надо всем – моими «подвигами», и шефом, и опасностями. А как иначе? Иначе не выживешь… Но я уже не слышу этого насмешливого голоса. Мое сердце теперь бешено стучит и замирает, как в предчувствии радости. - Папа, - спрашиваю я, не понимая, что со мной происходит, - кто только что был у тебя? - Люси Бейкшер, - удивленно отвечает папа. – Дочь советника. А что? «Люси Бейкшер, дочь советника»… Вот так просто. А что я хотел услышать? Не знаю… Знаю одно: я счастлив.