Счастливое лето мистера Урри

И не бойся потом – Перед Божьим судом Отыщи и представь короля. «О, Господь, это он Меня сделал скотом. Это он виноват, а не я». Ю.Ким Я обернулся к мальчишке. Он шарахнулся от меня, как от смертного греха. - Что ты… - пробормотал я, сам уловил в своем голосе виноватые нотки и разозлился. – Накинь, - я швырнул ему свою куртку, - а то быстро какую-нибудь холеру на сквозняке подхватишь – возись потом с тобой. Он жалобно посмотрел на меня, вцепившись в куртку обеими руками. Я отвернулся и зашагал дальше, спиной чувствуя, как пацан поспешно натягивает куртку и, шмыгая носом, плетется следом. Я поостыл и замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, чтобы он мог меня догнать. Он подошел несмело, посматривая на меня, как побитая собачонка. - Прекрати мокнуть носом, - уже спокойно сказал я. – Сказано же: убивать тебя никто не собирается. - Спасибо… - беззвучно вымолвил он. Дальше мы пошли рядом. - У тебя родители есть? – спросил я еще через сотню шагов. - Мать в Гамбурге, - прошелестел он. - Занесло же тебя… Он снова всхлипнул. - И что ты забыл на этом «Фаборе»? - Деньги были нужны. - Маме решил помочь? Он покачал головой и прошептал совсем уже тихо: - Я… сбежал… - Болван, - беззлобно сказал я – сил злиться уже просто не было. Он потупился. - Сколько тебе лет? - Пятнадцать. - Ага. А я вот в твои годы все пытался домой сбежать. - Откуда? – шмыгнул он носом. В его глазах появился слабый интерес. - Из института для особо одаренных мальчиков, - хмыкнул я. – Много будешь знать – скоро состаришься. В лесу была уже самая настоящая ночь, и я включил карманный фонарик – кружок яркого света запрыгал по песчаной дороге впереди, выхватывая из мрака сосновые стволы. Я просто кожей почувствовал страх мальчишки. Только, похоже, боялся он теперь не меня, а леса. Теперь он старался держаться ко мне поближе, правда, слишком близко подходить все еще опасался, остерегаясь вызвать новую вспышку гнева. Вскоре мы добрались до развилки, и домик лесника подмигнул нам сквозь сосновые стволы единственным освещенным окошком. Я не пустил мальчишку внутрь. Хмуро буркнул: «Тебе там делать нечего» и велел ждать на опушке. Он зябко повел плечами, шмыгнул носом и замер у сосны, поближе к освещенному окошку, повесив голову и обхватив себя за плечи. Во мне опять предательски шевельнулась жалость. Хотя чего уж там – эта дурацкая жалость может иногда веревки из меня вить. Вот и сейчас – грохнуть бы его там, на берегу, и концы в воду. Даже пачкаться не пришлось бы – Винтер все проделал бы и глазом не моргнул. А так – подставляюсь сам, подставляю шефа и новых партнеров. И все-таки бедная одинокая мама, которая в Гамбурге так и не дождется своего малолетнего оболтуса, - слишком высокая плата за мое спокойствие. Вот так. Но светиться в компании этого «пятнадцатилетнего капитана» нечего – у шефа повсюду глаза и уши. Дай Бог, чтобы сегодняшняя моя выходка сошла мне с рук. Итак, припечатав мальчишку к месту грозным взглядом, я отправился к домику вечно подвыпившего лесника. Не стану рассказывать, какой эффект произвело мое появление; как несколько купюр мгновенно настроили старика на миролюбивый лад; как он тут же снабдил меня и спичками, и старым одеялом, и даже кой-каким ужином и долго еще, стоя на пороге домика и размахивая руками, как регулировщик, выкрикивал вслед напутствия по поводу мест, где можно развести костер. Все-таки прав был шеф: никому ничего не объясняй, но плати хорошо. Вот тогда все получится. Костер мы с мальчишкой развели подальше от домика, чтобы старик, чего доброго, не приплелся на огонек. Одеяло я отдал юнге (теперь уже бывшему), а сам прилег на траву, глядя в огонь. Удивительно, как успокаивает это зрелище, стирая из памяти даже самые жуткие и неприглядные картины. Мальчишка завернулся в одеяло и снова мелко задрожал под ним, как дрожит человек, внезапно попавший с холода в тепло. - Ты из дому давно сбежал? – спросил я, с наслаждением ощущая, как по телу разливается тяжелое, упоительное тепло. - Полгода назад, - робко сказал мальчишка, бросив на меня осторожный взгляд. - Тебе что – плохо там жилось? - Нет, - беззвучно сказал он. И потупился. - Значит, на приключения потянуло? Ну ладно, ладно, не хнычь… - сказал я, заметив, что его губы снова задрожали. – Вернешься к маме – все устаканится. Она-то не дура, простит и поймет. И дождется. Есть хочешь? Он кивнул. Я развернул бумажный пакет, куда лесник уложил остатки своего ужина – несколько ломтиков холодной ветчины с хлебом, сыр и небольшой пузырь домашнего вина. Я протянул ему бутерброд, зубами вытащил пробку и кивнул на бутылку. - Я не хочу… Спасибо… - робко сказал мальчишка. - Пей. Тебе сейчас это надо. И вино у старика замечательное. Пацан повел плечами, поймал рукой соскользнувшее одеяло, все-таки взял бутылку и сделал пару неуверенных глотков. - О, а я-то думал, ты хлещешь ром галлонами, - рассмеялся я, принимая у него бутылку и с удовольствием прикладываясь к ней. Перекусив, мы поудобнее устроились у костра. Мальчишка плотнее завернулся в одеяло, я бросил на траву куртку, лег поверх нее на живот и засмотрелся в огонь. Сухие ветки уютно потрескивали – горели спокойно и ровно, словно в домашнем камине. Я улыбнулся, щурясь на яркое пламя, ощущая кожей его веселое, славное тепло. Какое все-таки счастье, что я жив и свободен. И что жив этот малолетний балбес, бросивший дом ради сомнительной романтики. Глаза у меня стали слипаться. Похоже, и мальчишку клонило в сон. Даже сквозь опущенные веки я чувствовал сладкие приливы тепла, ощущал красноватые сполохи, а потом темной мягкой волной нахлынул сон… …- Итак, ты решил упорствовать. Я стою посреди низкой сводчатой комнаты с поднятыми кверху руками. Опустить их я попросту не могу – оба мои запястья прикованы длинными цепями к кольцам, вмурованным в низкий потолок. Должно быть, я стою так уже давно, поскольку сил высоко держать голову нет. И все-таки, услыхав этот насмешливый голос, я запрокидываю ее и щурюсь на камин, пылающий в противоположном конце комнаты. На фоне камина, словно вырезанная из черной бумаги, вырисовывается высокая фигура. И когда мои глаза привыкают к яркому свету, я узнаю в ней шефа. Он стоит, скрестив руки на груди и с иронической улыбкой глядя на меня. Я скорее угадываю, чем вижу его серьезные и вместе с тем насмешливые глаза. И еще – он в мягком домашнем пуловере и таких же мягких добротных брюках, а я почти совершенно раздет, если не считать повязки на бедрах, открывающей бока. Во всем этом есть что-то настолько унизительное и вместе с тем жутковато-чувственное, что по телу у меня пробегает невольная дрожь. Мне и раньше приходилось подвергаться наказаниям, но подобных воспитательных мер шеф ко мне еще не применял. Я чувствую себя вновь выставленным на невольничьем рынке – та еще пытка, уж можете мне поверить. Шеф отходит в угол. Проследив за ним взглядом, я замечаю в красноватой полутьме низенький столик на гнутых львиных ножках и чугунную стойку, в которой обычно держат зонтики и трости. Шеф с минуту медлит в углу, перебирая какие-то предметы, а потом подступает ко мне, сжимая в опущенной руке длинный стек с кожаной хлопалкой на конце. - Тебе ведь говорили, что ты хорош? Стек хлопает меня по животу, медленно проделывает извилистый путь вверх – по груди, шее и наконец касается губ. - Хорош… Как статуя Микеланджело. Сущее наслаждение смотреть, как ты извиваешься в путах. Пока не выдохнешься. «Как статуя… Как статуя…» - почему-то гулко отдается у меня в ушах. Стек возвращается вниз и вновь хлопает меня по животу – на сей раз посильнее. - Ну как, ты не передумал? - Нет, - говорю я – так устало и глухо, что сам не узнаю собственного голоса. – Я не стану убивать мальчишку. «Какого мальчишку? – одновременно растерянно думаю я. – Разве от меня, прикованного в подвале, еще что-то зависит?» Град хлестких ударов обрушивается мне на спину. Я закусываю губу. Все-таки это лучше, чем его взгляд в упор, чем унизительное ощущение собственной наготы перед умным, взыскательным шефом, наслаждающимся, как эстет, видом моих напряженных мускулов. - А ведь боль пугает тебя значительно меньше, чем унижение, - говорит он, снова останавливаясь передо мной. – Ну что ж, может, она сможет тебя убедить. Он оборачивается в глубь комнаты, и только теперь я замечаю Саманту, стоящую на коленях в углу. Ее темная кожа матово лоснится в горячих сполохах камина; чуть согнутые в локтях руки упираются в бедра. На высокой шее поблескивает металлическое кольцо, и массивные серьги-кольца вдеты в уши. Это единственная ее одежда. Шеф говорит Саманте, указывая на меня: - Ну что ж, девочка, заставь его молить о пощаде. Саманта вскидывает на меня глаза, полные невыразимой боли. Ее белки вспыхивают в полумраке, а черные зрачки, как два магнита, приковывают меня к себе. Она медленно поднимается с колен и грациозно, хоть и понуро, подходит ко мне. Теперь я вижу ее глаза прямо перед собой – маслянистую черноту зрачков, в которых, несмотря на их маслянистость, можно утонуть, молочно-белые белки; чувствую горьковатый, чуть удушливый запах ее кожи. Это месть? Наверное. За то Рождество, когда мы с Самантой, такие разные и такие чужие, сумели быть счастливыми. За то, что шеф видел (ведь видел же!) все сам – он был в моей комнате в ту ночь, я готов поручиться, хоть и ничего не знаю наверняка. Месть за мою молодость и радость, за мою силу. Но вот кому шеф мстит – мне или себе? Саманта целует меня в губы. Долго и нежно – так не целуют случайных партнеров. И я отвечаю ей – не для нее, для шефа. На, смотри, мерзкий, старый, жестокий! Я молод, я хорош, я любим. А тебя никто и никогда любить не будет. Ты можешь купить, можешь поработить, можешь замучить. Но заставить полюбить – никогда! И запугать – тоже. Два наших дыхания бьются в сомкнутых губах, как пленные птицы. Не хватает воздуха. Мы отстраняемся, судорожно вдыхаем, и я снова целую Саманту – теперь уже для нее, в благодарность за то Рождество, за наш заснеженный балкон, за шепот, за смех… -Хватит! Саманту словно порывом ветра отшвыривает в сторону. Беспощадный стек раздраженно проходится по моим плечам, животу, бедрам. Потом рядом вскрикивает Саманта. Хлесткие шлепки и ее судорожные всхлипывания… - Ты не поняла меня, девочка?! Кажется, я ясно сказал: заставь его молить о пощаде. Ах да, я забыл, это же любовь…Ты любишь его. А раз любишь, должна желать ему добра. Его жизнь зависит от меня. А я хочу обнажить его целиком – не только тело, но и душу. «Господи, что он несет? – бьется у меня в голове одна-единственная мысль. – Чего он хочет от нее? И от меня?» - Ну?! – вновь слышу я голос шефа. А через минуту чувствую у себя на плече полные горячие губы Саманты – она целует, слегка прикусывая кожу. И внизу живота у меня начинает разгораться огонь. Я еще могу сдерживать его, но вряд ли это надолго. Даже мое собственное тело, не спрашивая моего согласия, готово работать на шефа – стараться ради его удовольствия. Впрочем, что же тут странного? Условный рефлекс. И вновь передо мной лицо Саманты – она вскидывает на меня глаза и тут же снова опускает их, но я успеваю заметить, что они полны слез. Она больше не смотрит на меня – принимается старательно, даже как-то остервенело ласкать мне грудь, пуская в ход и губы, и зубки, и язычок, скользя все ниже. Вот уже я чувствую ее сладкие яростные прикосновения у себя на животе, там, где совсем недавно прогуливался неумолимый стек шефа, - теперь там полыхает пламя. Я закусываю губу и запрокидываю голову – то ли силясь сдержаться, то ли отдаваясь наслаждению – сам уже не могу понять. Шеф добился своего. И Винтер прав – меня губит моя эмоциональность. Моя чувствительность (или чувственность), чтоб ее… Сквозь прикрытые веки я вижу, что шеф уже не стоит, а сидит у камина в кресле, закинув ногу на ногу, и наблюдает. Тонкая улыбка блуждает на его лице. Холодный эстет любуется двумя ожившими статуями, сплетающимися в любовной пляске у него на глазах. Он снова победил. Он снова может повелевать. Он знает, куда надавить, чтобы мы дышали и действовали, как ему заблагорассудится. Саманта целует меня в бедро, прижимается к нему щекой, и вот уже стоит передо мной на коленях. Ее тонкие темные пальцы гладят мои бока, а потом ложатся на шнурок, удерживающий повязку на бедрах… Я вздрагиваю от тонкой предутренней прохлады. Передо мной дотлевает костер – крошечные огненные букашки шевелятся на останках обгоревших поленьев. В сумерках смутно вырисовывается фигура мальчишки, свернувшегося под одеялом. Я запрокидываю голову – надо мной в предутреннем небе бледнеют звезды, а их грозно обступают темные сосновые кроны. Пахнет свежестью и хвоей. Ни шефа, ни Саманты, ни подвала… Я сел, поднял с земли куртку, накинул ее на плечи, чуть поеживаясь от рассветного холодка. По опушке мягко стелился молочно-белый туман. Ну и сон… Как все спуталось там, в темных недрах моей башки! Прошлое Рождество, которое я просидел в собственной комнате на цепи в компании любовницы шефа – он, конечно же, наказал меня за последнюю выходку, а в утешение поделился девушкой (высшее проявление доверия – кажется, такой обычай был у эскимосов). Кстати, с Сэми мы здорово повеселились, несмотря на мой домашний арест. И остались очень довольны друг другом. Она даже просила, чтобы я выкинул нечто такое опять, а шеф меня тогда снова наказал бы. И вчерашние события. Я ведь совершил серьезный проступок – оставил в живых одного из взбунтовавшихся свидетелей нашей с Винтером встречи. И если шеф узнает об этом, мне несдобровать. После той зимней истории я почти перестал бояться расправы со стороны шефа. А вот в том, что он упрячет меня, если узнает, можно не сомневаться. И не меня одного. Скорее всего, к нему привезут папу, и вот это уже совсем плохо – значит, я потеряю и те остатки свободы, которыми пользуюсь. Оказаться в его домашней тюрьме вместе с больным отцом – вот мой кошмар, о котором страшно даже помыслить. А раз страшно, значит, и не надо… Пора было двигаться в путь, и я растолкал мальчишку. Он подскочил как ужаленный и с минуту не мог сообразить, где он и с кем, но потом пришел в себя и принялся поспешно сворачивать свое одеяло, с которым, по-моему, уже сроднился. Когда мы вышли из лесу, уже почти рассвело. - Вот что, - сказал я, когда мы выбрались на трассу, - светиться с тобой я не могу. Подставлять своих друзей – тоже. И так наворотили вчера дел. Вот тебе деньги, - я вытащил из внутреннего кармана бумажник (вчера, расправившись с экипажем, Винтер первым делом обшарил яхту и вернул мне вещи, конфискованные капитаном), сгреб все купюры, оставив себе только на такси, и вручил их юнге. – И катись отсюда. Сейчас тормознешь машину. Надо будет – поймаешь еще одну. Денег должно хватить на все. Доберешься до порта, найдешь Ласкового Питера. Это хозяин таверны. Не перепутай. Он отправит тебя в твой Гамбург. Покажешь ему деньги – и дело с концом. За деньги он наизнанку вывернется. Но обо мне ни слова, понял? Как тебя зовут-то? - Перси… Персиваль… Персиваль Грасс. - Счастливо, Перси. И не влипай больше в истории. - Спасибо… - тихо сказал он. - Пожалуйста. Я не для тебя стараюсь – для твоей мамы в Гамбурге. Не хочу, чтобы ей тебя доставили в цинковой упаковке, понял? Он опустил глаза и кивнул. - Так что давай дуй в Гамбург и забудь все, что здесь видел. И тут эта блоха говорит: - Нет. Да твердо так. - Что – нет? - Вас я не забуду.