Счастливое лето мистера Урри

Ты стар? Глаза твои устали следить пронзительные стаи несущихся куда-то птиц, осенних листьев и страниц? Тогда я молод, молод, молод, люблю дорогу, спирт и холод, весенний гай, грачиный грай! Ты умираешь? Умирай! Но поскорее выбирай. Ты в рай? Тогда я в ад! Прощай! Игорь Шкляревский ("Веселая баллада") И все-таки тесное общение с шефом дало свои плоды, не только худые, но и добрые. Я научился лгать и притворяться. А позитив тут в том, что таким образом я могу уберечь папу от лишних треволнений. Вот и сейчас я мысленно похвалил себя за то, что сумел убедить папу: наш с Винкельманами выезд на природу продлится два дня. Славный старик Винкельман в случае чего не выдаст, а я тем временем успею уладить все дела, и прежде всего – ох, даже думать об этом не хочется – отчитаюсь перед шефом. Итак, распрощавшись с мальчишкой, я поймал попутку до города и попросил шофера, веселого старичка в соломенной шляпе, остановить на окраине, у маленького отеля. Оказавшись в светлой одноместной комнате и щелкнув замком, я еще немного постоял, прислонившись спиной к двери, впитывая утреннюю тишину и впервые за много часов чувствуя себя свободным. Никто, никто, ни одна живая душа не знала, где я сейчас. И мне на какое-то мгновение показалось, что отсюда, из маленькой тихой комнаты, можно выйти в другую реальность и другую жизнь. Мой мир остался там, за дверью, замер, обескураженный, сбившись со следа, и нужно было только повнимательнее вслушаться в эту тишину, чтобы раствориться в ней, чтобы навсегда слететь с размеченной орбиты, вдохнуть полной грудью… Вот какие мысли приходят иногда в голову от элементарного недосыпа. Да, вздремнуть мне было просто необходимо. Ночь в лесу с ее чувственными кошмарами не принесла привычной бодрости» все события – и « Фабор», и Винтера, и заплаканного мальчишку – нужно было немедленно отсечь, перевести в категорию прошлого, чтобы спокойно оценить обстановку и сообщить шефу выгодную для меня полуправду. Врать ему – дело гиблое. Я с наслаждением нырнул в чистую постель и проспал не меньше трех часов – на сей раз без сновидений, а проснувшись, почувствовал, что каждый мой мускул налит привычной силой, голова свежая и ясная, а все вчерашнее и впрямь отдалилось на достаточную дистанцию, чтобы я мог соображать и не проколоться во время разговора с шефом. Прохладный душ; легкий завтрак и чашка крепкого кофе внизу в кафе отеля – и я готов к встрече с фатумом. К счастью, Теймер я знаю как свои пять пальцев (странно было бы, если бы было иначе). Там, где стаду туристов пришлось бы топать три мили напрямик, срежу путь, ныряя в улочки, дворики и переулки. Одним словом, за полчаса я уже добрался до респектабельного квартала Старого Теймера, где расположились роскошные особняки, окруженные тенистыми садами. Импозантный серый дом в английском стиле с датой «1750» на фасаде ничем особым не выделялся на фоне сдержанной роскоши своих соседей. (Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты. – Вы, наверное, уже не раз отметили витиеватость моего стиля. Сам не знаю, как это получается. В моей жизни полным-полно субъектов, с которыми я изъясняюсь одними ругательствами. Но вы – совсем другое дело. Как и папа, и Винкельман. И Саманта, которая ни в чем не виновата – не просила же она шефа покупать ее; просто приглянулась королю, вот и все; да и обслуживать одного хозяина лучше, чем целую армию боровов в заведении мамаши Кроу. А на какую еще карьеру может рассчитывать девица, будь она хоть тысячу раз такой мировой человек, как Сэмми?) Ну да ладно, речь не о том. Короче говоря, к резиденции шефа я пришел пешком. Привратники, бившие баклуши в своей стилизованной будке, повыскакивали навстречу и вытаращились на меня, как обалдевший принцы Датские на призрак своего папаши. Из чего я заключил, что весть о моем исчезновении не только достигла ушей шефа, но и просочилась в ряды его разношерстного сброда. Я и раньше-то не задерживался у ворот, а сейчас прошествовал мимо них совершенно беспрепятственно – они только хлопали глазами и хватали разинутыми ртами воздух. Уже на подступах к дому я услышал, как один из церберов бубнит в рацию, сообщая о моем прибытии. Сработали ребята, несмотря на свое замешательство, оперативно – не успел я подняться на крыльцо, как дверь распахнулась и навстречу мне выкатился не кто-нибудь, а Бри собственной персоной. Конечно, тяжелую артиллерию в лице Люга шеф держит в Америке. А Бри так, левая рука: вроде и толку от нее никакого, и без нее никуда. Хотя… что касается моральной стороны вопроса (да, собственно, всех вопросов), лучше иметь дело с Бри, чем с Люгом – он уравновешеннее да и вообще адекватнее, хоть и не так хитер. - Урри?! – выдохнул Бри одновременно ошарашено и облегченно. – Ты… это ты? - Я – это я, - заверил я беднягу. А он схватил меня за плечи и стал трясти – я впервые увидел этого флегматичного «пеликана» таким возбужденным. - Урри! Урри! Живой таки! – орал он, хохоча, как мальчишка. Ясное дело, радовался он не моему чудесному спасению, а тому, что теперь-то нахлобучка от шефа отменяется. И все равно меня порадовала его реакция – как добрый знак перед встречей с САМИМ. - Ну ладно, ладно, - миролюбиво сказал я, когда восторг Бри поутих. – Мне же шефу надо доложиться. - Урри, как же это ты?! – не унимался наместник. – Да мы тебя уже оплакали. - Это вы поторопились. Разделяю вашу радость, понимаю ваши слезы. А теперь с дороги. Все подробности потом. Мне редко доводилось общаться с шефом вот так – посредством видеосвязи. Но почти всегда во время таких видеоаудиенций мне приходилось ждать – шеф на другом конце света неизменно был занят, и я иногда подолгу сидел в маленькой проходной комнате, обитой дубовыми панелями, ожидая, когда Бри или другое доверенное лицо пригласит меня в операторскую, к большому экрану с удобным креслом перед ним. Но на сей раз мы с Бри не преодолели еще и половины полутемного коридора, как навстречу нам из операторской, посылавшей сквозь открытую дверь адские синеватые сполохи, вылетел какой-то худосочный субъект, которого я, признаться, видел впервые. Тем не менее субъект уверенно подлетел ко мне и запричитал: - Господин Урри, умоляю, быстрее: господин Стамп ждет. Ясно, что после этих слов мы с Бри рысью припустили в операторскую. Правда, внутрь я вошел один, а Бри осторожно прикрыл за мной дверь. Глаза. Первое, что я увидел перед собой. Умные, близко посаженные, насквозь видящие меня глаза. Узкое лицо с грубыми, почти гротескными чертами, занимавшее сейчас весь экран, - как фон моей жизни. И я на какое-то мгновение вдруг словно увидел себя со стороны – тонкая темная фигурка, такая, в сущности, уязвимая перед этим вездесущим, проницательным взглядом. Но это было только мгновение. Я остановился перед экраном и только теперь заметил в глазах шефа невыразимую усталость, которую он уже не пытался скрыть. - Здравствуйте, шеф. - Здравствуй, Урри, - проговорил он так… так, что мое сердце замерло, а потом застучало быстрее. – Садись. Я опустился в кресло. Мы оба молчали. - Урри, - сказал он наконец, - это была ужасная ночь. - Совершенно с вами согласен. - Ты можешь не ерничать?! – он на том конце земли грохнул по столу, чего с ним никогда не случалось. – Говори без этих фокусов! - Не могу, - честно признался я. – Иначе давно бы умер. Я был вправе рассчитывать, что шеф взорвется, но он вновь умолк, словно задохнувшись, и отвел глаза. С минуту мы так и сидели молча, остерегаясь смотреть друг на друга. Наконец он набрал в легкие побольше воздуха и сказал коротко и сухо: - Ну ладно, давай докладывай. - Я встретился с Винтерфильдом, как вы и приказывали Но поговорить мы не успели. Вернее, он изложил мне суть дела только в общих чертах. Команда яхты решила взять нас в заложники. Винтеру удалось припрятать пистолет, и он попросту перестрелял их всех. - Всех? – переспросил шеф. Этого я и опасался. - Нет. Был еще мальчишка-юнга. Но он сейчас на дне. Сиганул в воду, чтобы спастись, и утонул. - Да-а-а, этот Винтер – серьезный молодой человек. - Кошмарный тип, вы уж мне поверьте. Но я произвел на него благоприятное впечатление. - Не сомневаюсь. - Как вы и велели. - Дальше. - Мы с Винтером добрались до берега, а затем распрощались. Он сказал, что сейчас не время и не место. Я топал пешком чуть ли не до самого города, потом поймал попутку. Вот и все. Шеф пристально смотрел на меня. - Почему ты не пришел сюда сразу? - Потому что отсыпался в отеле, - огрызнулся я (в рамках дозволенного, конечно). Я думал, что он спросит: «В каком?» Но он молчал. Я тоже, потому что начинал злиться. - У, - заговорил шеф тихо и угрожающе, - ты же знаешь: первейшее мое требование к тебе – что бы ни было, докладывать. Немедленно. А уже потом – отели, девочки, папенька… Ему не следовало этого говорить. Видит Бог, ему не следовало этого говорить. - Шеф, - услышал я свой голос будто со стороны, - я вас очень прошу: пожалуйста, не касайтесь этой темы. - Что?! – еще тише спрашивает он. – Что ты сказал? («Я хочу обнажить его целиком – не только тело, но и душу».) - Не касайтесь этой темы. Я служу вам так исправно, как только могу. Но что касается папы… - Вот с папой своим и будешь так разговаривать! Он, очевидно, решил таким образом положить конец нашей ссоре, но я уже слетел с катушек: - Не буду я с папой так разговаривать! Со мной делайте что хотите, но отца не трогайте! Он уж точно ни в чем не виноват. (Самое удивительное, что если бы кто-то сказал мне в тот момент, что шеф и не думал угрожать папе, я попросту дал бы ему в глаз – во мне говорил мой страх, а уж никак не здравый смысл, и я выпустил когти и зашипел безо всякого повода.) Если с ним что-то случится, можете сразу меня пристрелить. На этом наше плодотворное сотрудничество закончится, так и знайте! - Ну зачем же сразу? – уже совершенно спокойно говорит он. – Я собираюсь вложить деньги в реконструкцию старинной галеры и прикупить дюжины две рабов для полного эффекта. Ты прекрасно будешь смотреться на скамье, прикованный к веслу. Ночной кошмар темной волной накрывает меня. И только спустя мгновение я понимаю, что шеф шутит. И замечаю еще одну деталь – он держится за сердце. - Шеф?.. – вопросительно говорю я. Но он только криво улыбается, успокоительно покачивая головой и выставив вперед раскрытую ладонь. Точно тем же жестом, что и папа. - Урри, - говорит шеф очень серьезно, но в глазах его прячется улыбка, -я, правда, не спал всю ночь. Ты прав – я негодяй и мерзавец, и, вполне возможно, умру, никем не оплаканный. Но ты будешь в выигрыше, если останешься со мной. В большом выигрыше. Поэтому я не допущу, чтобы ты покинул меня. Так и знай. И во мне вдруг снова шевельнулось чувство… нет, не близости, не родства, не благодарности – нашей странной обреченности друг на друга. - Твой папа – удивительный человек, - сказал шеф. – Но в каком-то смысле я ближе тебе, чем он. Я – часть твоего мира. Значительная часть. Можешь возмущаться, можешь возражать. Ты дорого платишь за это право, мальчик. Я скверный отец, Урри. Но я правильно выражаю свою любовь. Будешь в городе – проверь свой банковский счет. Оплати папе еще сезон в горном санатории. Будь осторожен. - Ну как, шеф не в духе? – осторожным шепотком спросил меня Бри, когда я вышел к нему из потустороннего мерцания экрана. - В духе, уже в духе, - успокоил его я. Оператор топтался тут же, рядом, но, услышав, что буря миновала, молча потопал в свой бункер. Мы с Бри остались один на один. - Послушай, Урри, - немного смущенно сказал он, переминаясь с ноги на ногу, - тут такое дело… Я выпил немного, ну, чтобы стресс снять. Тут такое творилось… А у меня выходной. Ну, то есть, я бы к знакомой поехал, на Фонарную. У нее бы и переночевал. Только теперь вот за руль не сяду. Сам знаешь: если наши пронюхают да шефу стукнут… Ты меня… не подбросишь? - На чем? Я сам сюда пехом притопал. - Да ты бери из гаража, какая на тебя смотрит. Только, знаешь, машину вернуть надо, не хочу ее в городе оставлять. - Почему? - У нее племянник противный. У знакомой, то есть, не у машины. Обрисует всякими гадостями – кому это надо? - Ладно, понял. Сейчас вас подбросить? - Ага. Спасибо. При случае отомщу. - Ну ясно. Других кандидатур, кроме меня, кончено, нет. - Ты же знаешь, какие у ребят языки. - Ладно, поехали. Я знал, к какой знакомой собирался Бри. Развеселая трактирщица из «Виндзорской утки» (почему «виндзорской», никто не знает, в том числе и она сама). Ехать надо было на самую окраину Старого Теймера - туда, где еще лет семьдесят назад размещались старые склады, теперь переоборудованные под дансинги и выставочные павильоны. По дороге я коротко изложил Бри ту ж версию, что и шефу. Надо сказать, это оказалось труднее, чем в разговоре со Стампом – мой поддатый коллега требовал все новых и новых подробностей, так что я вздохнул свободно, только когда передал его с рук на руки дородной матроне, заправлявшей той самой «Уткой» (по-моему, Бри уже успел нарушить какой-то неизвестный мне договор, поскольку матрона прятала за спиной скалку). К центру от окраины вели несколько довольно широких (что редкость для этой части города) улиц. «Широких» - означает, что на них могут почти свободно разминуться две машины, а прохожие при этом влипают в стены и втягивают животы. Я рассчитывал быстро проскочить улицу, срезать таким образом путь, поскорее вернуть машину и наконец отправиться домой. Пикник с Винкельманами затянулся. Я осторожно, но проворно свернул в улицу. И тут… Впереди взвизгнули тормоза. Навстречу на страшной скорости летел автомобиль, и я заметил, как из его окна полыхнуло белым огнем. Металл черканул по старой стене. Кто-то истошно вскрикнул, кто-то шарахнулся в подворотню. Чуть не вывернув мне боковое зеркало, машина пронеслась мимо меня. Еще не вполне опомнившись, я прибавил скорости, чтобы поскорее проскочить несколько сот метров между старыми домами (благо, на тротуарах не видно было прохожих). И тут же чуть не выронил руль. У старой облупленной стены, привалившись к ней спиной и прижав к груди руку, стояла… Люси Бейкшер.