Счастливое лето мистера Урри

Ровно - полночь. Луна - как ястреб. - Что - глядишь? - Так - гляжу! - Нравлюсь? - Нет. - Узнаёшь? - Быть может. - Дон-Жуан я. - А я - Кармен. Марина Цветаева Когда я, четырнадцати неполных лет от роду, попал в обучение к Гасси Проныре, он приподнял мне подбородок набалдашником своей трости и, глядя в глаза, сказал: - Тебя никто не должен ни видеть, ни слышать. Понял? Я неуверенно кивнул. В то время, вернее, в тот первый раз, я еще побаивался Гасси. А он переместил набалдашник мне на щеку и, слегка надавив, так, что у меня заныла челюсть, изрек: - А ты должен видеть и слышать все и всех. Усек? Я снова кивнул. Проныра взял меня за подбородок и, повернув мою физию из стороны в сторону, задумчиво проговорил: - Хотя… с такой рожей… - Ну да ладно, - сказал он, смягчившись, - попробуем из тебя что-нибудь слепить. Но имей в виду: не будешь стараться – тут же верну тебя Стампу. Тогда уж лучше тебе самому утопиться. Понял? И я снова кивну. А что еще мне оставалось? То, что Гасси обращался со мной, как с черным рабом, не должно вас удивлять, как не удивляло это ни людей шефа, ни меня самого. Все прекрасно знали, что я шефу – никакой не son in law, а просто-напросто невольник. Пусть хоть сто раз способный и обласканный «главным». Гасси оказался отличным учителем. А то, что в перерывах между уроками он гонял меня в лавку за табаком и заставлял чистить ему ботинки, - так чем это не почетные мужские ритуалы вроде порки в английских школах? Девицы, ходившие к Гасси, которым я иногда (не без удовольствия) прислуживал во время попоек, брали меня за щечку и умильно сюсюкали, игриво грозя Гасси, что, если он станет обижать меня, на их любовь может больше не рассчитывать. Гасси хохотал, а после их ухода устраивал мне очередной зачет, и если я не справлялся (а об этом он мог позаботиться, уж вы мне поверьте), меня ждала уборка листьев в его саду или вскапывание грядок под тюльпаны прямиком из Голландии. В результате я научился стойко сносить любые испытания. Гасси, конечно, был франт и красавец, а я так – невразумительная четырнадцатилетняя помесь шимпанзе и лемура, но что-то подсказывало мне, что скоро мы сравняемся, а потом и поменяемся местами. Когда я впервые блеснул мастерством, то бишь стянул у него запонки, которые (заметьте!) были на нем, он сначала дал мне затрещину («Не смей красть у своих!»), а потом велел собираться и взял с собой в ресторан – отметить мой первый успех. Этот первый в моей жизни взрослый выход в свет состоялся в полутемном погребке, где мы заняли отдельную кабинку. Вместе с нами была одна из знакомых Гасси – красивая бойкая девица, яркая и жгучая, как Кармен. Ее белые зубы, сверкавшие из-за сочных губ, и обнаженные плечи вызывали у меня легкое головокружение. И это, ручаюсь вам, не было вино. Когда мы вошли в кабинку, барышня уже была там и, жеманно ответив на приветствие Гасси, нежно заворковала, погладив меня по щеке: - Ах, какой славный. Гасси, кто это? Твой паж? - Не обольщайся, детка, - процедил Гасси, бросив на меня недобрый взгляд. – Это ручная обезьяна Стампа. - Стампа? Ого-о-о… - протянула девица, отпуская мою щеку. Я не знал, как вести себя и куда деваться. Внимание барышни мне льстило, Ия прекрасно понимал, что одержал над Гасси победу почище украденных запонок. Хотя в том, что теперь он сживет меня со свету, можно было не сомневаться. Вино мы пили в тяжелой предгрозовой атмосфере. Сердце у меня ныло от несбыточного желания встать из-за стола и пешком двинуться в Теймер, к папе. Но я, конечно, прекрасно понимал, что как только дернусь в этом направлении, меня тут же скрутят и запрут на десять замков. А кроме того, несмотря на неловкость и ожидавшее меня наказание, мне страх как интересно было наблюдать за тихо бесящимся Гасси. Оставим в стороне его неотработанные комплексы – он был отличным профессионалом (иначе Стамп не доверил бы ему мою подготовку), франтом и умницей. А то, что ревновал к мальчишке, - ну так и мальчишка оказался не промах. К тому же, слова о дрессированной обезьяне меня здорово обидели, так что мы с Гасси были квиты. Когда он ненадолго отлучился, испепелив меня взглядом и хмуро извинившись перед дамой, девица выждала минутку, постреливая на меня красивыми хитрыми глазами, а потом сказала так ласково и тепло, словно открывала передо мной самые сокровенные свои глубины: - Не грусти, малыш. Гасси – свинтус. Он обижает тебя, но ты не обращай внимания. Скоро ты станешь таким парнем, что просто мечта. Ты уж поверь моему опыту, я вижу. Ты еще начистишь ему его поганое донжуанское рыло, - она невесело улыбнулась. – А годика через два заходи ко мне, - и вдруг перегнулась через стол и сочно поцеловала меня в губы, скользнула губами по щеке… Я до того обалдел от неожиданности и счастья, что не заметил Гасси, как раз в этот момент, как на грех, появившегося на пороге кабинки. А должен был бы заметить – я-то, в отличие от барышни, сидел к нему лицом. Девица открыла было рот, готовясь прийти мне на помощь, но Гасси не дал ей такого шанса – скользнув взглядом по моей перепачканной помадой физиономии, он коротко бросил: «Нам надо поговорить» и, не дожидаясь ответа, рывком вытащил меня из-за стола. Мы с ним оказались лицом к лицу в каком-то полутемном не то коридоре, не то кладовке, где стоял огромный сундук, похожий на те, в которых находят пиратские клады. Здесь Гасси сначала съездил меня по физиономии, потом тряхнул что есть силы и прошипел: - Слушай, ты, тинейджер-скороспелка, будешь путаться у меня под ногами – не знаю, что я с тобой сделаю. Если б не Стамп, я прямо здесь измочалил бы об тебя вот эту трость. Ну, понял?! – и он турнул меня так, что я с размаху грохнулся спиной о тот самый сундук. – Пошел на место! И тут я почувствовал, как во мне что-то оборвалось. Если и был в моей жизни момент, когда мне хотелось со всем покончить, то именно тогда. Я будто увидел себя со стороны, загнанного жизнью в какой-то темный угол в гнусном ресторанчике, в чужом городе, в чужой стране. Здесь не было ничего, что я любил бы, что привязывало бы меня к жизни. Нет, я не расплакался, не закричал – просто прислонился спиной к сундуку и замер, глядя в стену. В ту минуту мне хотелось только одного – умереть. Эта страшная, унизительная, горькая жизнь была мне больше не нужна. Я опомнился от того, что Гасси тормошил меня, но не жестоко, как минуту назад, а опасливо, даже испуганно. - Эй, тинейджер, ты что? Тебе плохо? Плохо – не то слово. Меня уже просто не было. Гасси облокотился на сундук рядом со мной, щелкнул зажигалкой. - Ты думаешь, я изверг? – спросил он, затягиваясь сигаретой. Я молчал. Не было сил. Лучше всего было бы, если бы он вернул меня шефу, а тот разом прикончил бы меня за ненадобностью. Другого выхода в тот момент я не желал. - Эх, тинейджер, ты хочешь, чтобы тебя пожалели, приласкали… - в голосе Гасси неожиданно зазвучала печаль. – Совсем как я когда-то. А этого не будет. И не надейся. Мы с тобой попали в такой котел, что об этом сразу лучше забыть. Вот тогда тебе может еще что-то светить. Ну как? Больно, страшно, плохо? Жить не хочется? Я молчал. Зачем он тянет из меня жилы? Пусть бы уж лучше пустил в ход свою трость. Но Гасси неожиданно приобнял меня. - Через это все надо пройти, парень. Когда лупят по морде, когда унижают. Когда целуют продажные девчонки. Когда больно и плохо. - Зачем? – беззвучно спросил я. - Что? – не понял Гасси. - Зачем проходить? – я сам не поверил, что после всего заговорил с ним. - Затем, что ты свою жизнь не выбирал, - вздохнул он. – Все тебе навязали: и эту неволю, и эту каморку, и меня. Ну так разгреби все это и сделай, наконец, по-своему. Не сейчас – сейчас ты не сможешь – потом. А для этого надо пожить еще хотя бы лет двадцать. А там поглядишь. Я не знал, что сказать. Только чувствовал страшную усталость и пустоту. - Ну, давай, тинейджер, - Гасси похлопал меня по плечу. – Давай успокойся и приходи. Гасси Проныра, мой первый учитель в «деле». Жесткий, франтоватый, умный. Он, конечно, не щадил меня. Он сделал другое – помог понять, что у меня есть собственная воля и только от меня зависит, куда ее обратить. Даже если обложили со всех сторон, даже если кажется, что выхода нет. Гасси не стало спустя несколько лет после того, как я закончил обучение у него, - его застрелили у входа в особняк, который он успел купить и обставить и в который собирался ввести хозяйкой ту самую девицу, поцеловавшую меня тогда в ресторанчике. А я навсегда запомнил тот вечер и тот наш разговор. Я по-прежнему чистил Гасси ботинки и бегал в табачную лавку, а когда шеф раз в две недели забирал меня к себе на викенд, демонстрировал ему свое все возрастающее мастерство. Но в наших с Гасси отношениях что-то неуловимо поменялось, будто мы помогли друг другу: он мне – что-то понять, я ему – припомнить что-то важное. Но почему я рассказываю вам обо всем этом? Да потому что, увидев в глухой улочке Люси Бейкшер, я вдруг понял: момент, о котором говорил Гасси, наступил. Мое будущее наступило. Не знаю, как сказать это поточнее. Я просто почувствовал это – и все. Она стояла у стены – светлая, чуть склонная к полноте девушка в летнем пальто. Оцепенев от страха, она не замечала меня. Выходит, первый урок Гасси я усвоил неплохо: «Тебя никто не должен видеть, а ты должен видеть всех». Но все это промелькнуло в моей голове так быстро, что я вряд ли успел осознать, о чем подумал. Мое тело само знало, что делать. Я моментально толкнул дверцу, выскочил из машины, схватил Люси в охапку (краешком сознания успел обомлеть от того, какая она теплая, мягкая, ароматная), а через мгновение мы уже мчались прочь от опасного переулка. Кажется, она даже не успела понять, что произошло. Все произошло так, как и рассчитывала Люси. Сюжет, в который она нырнула, как в горную реку, подхватил ее и понес, мягко и стремительно, местами закручиваясь водоворотами фабульных ответвлений, но тут же снова выравнивая свой бег. И сейчас, оказавшись на глухой улочке и услышав приближающийся издали, пока неясный гул автомобиля, она глубоко вдохнула и сказала себе: «Пора». Рев становился все отчетливее. Люси уже видела впереди мчащуюся навстречу тупую морду автомобиля. Одновременно всего за несколько метров перед ней открылась незаметная дверь, и оттуда, чуть согнувшись и нахлобучивая на ходу шляпу, вышел коренастый усатый господин средних лет. Заметив Люси, он слегка улыбнулся и приподнял шляпу. И в тот же самый миг автомобиль пролетел мимо, а из окна коротко и зло пальнуло. Господин привалился к стене, а потом, оседая и прихрамывая на бегу, как раненный зверь, метнулся во дворик. Кто-то пронзительно закричал… Чувствуя, как слабеют ноги, Люси прижалась к стене. Тихая улица вмиг превратилась в тошнотворный водоворот, засасывающий ее в страшную вязкую глубину. Она отдалась этому жуткому чувству, как если бы вовсе не знала о том, что именно она руководит сейчас всем происходящим. Так было надо… Еще секунда, и… Сильная рука властно схватила ее руку. Люси доверилась этой руке и безвольно последовала за ней, в крепкие объятия, пропахшие странным, дымным и сумеречным парфюмом, дорогими сигаретами, бензином и ветром. Я заглушил двигатель на мосту и только теперь повернулся к своей спутнице. Мчась от места происшествия со своей прекрасной добычей, я просто-таки пьянел от невероятного, ни с чем не сравнимого чувства: она здесь, она рядом, она МОЯ! Спас я ее или похитил – не важно. Главное – она здесь! Потом я сбавил скорость и взглянул на нее. Кажется, она все еще не оправилась от шока – сидела молча и неподвижно, глядя прямо перед собой. И я вдруг подумал: даже если бы я захотел взять ее силой, если только можно допустить такое и земля не разверзнется у меня под ногами, даже это не нарушит ее кукольной неподвижности. Если она захочет. А если нет – что тогда? И на миг мне вдруг показалось, что все это – и стрельба, и наше стремительное бегство, да и я сам – нереально. Реальна только она – безмолвная, неподвижная. Напуганная? Или наоборот – сосредоточенная на чем-то своем, неведомом мне? И я заглушил двигатель. Чтобы прогнать наваждение. Чтобы вернуться в свою привычную реальность. Я повернулся к ней. И она тоже взглянула на меня. Светлое лицо в обрамлении золотисто-медовых волос; нежная, едва заметная россыпь веснушек на скулах. Нежный, красиво очерченный рот. Но это не красота, нет. Это – нега, покой, примирение. Обещание. Но не близости, не удовольствия. Чего-то другого, для чего нет названия в моем гангстерском лексиконе. Вот она, передо мной – нежная, чуть склонная к полноте девушка спокойным и светлым лицом. Ее глаза смотрят на меня, в меня, сквозь меня. Изгиб щеки кажется еще нежнее на фоне строгого воротника-стойки. На летнем пальто поблескивает брошь с гербом Института филологии – коронованный кролик на бирюзовом фоне. И теперь видно, что она нисколько не напугана. И это почему-то совсем меня не удивляет. Только вот в первую минуту я совершенно не знаю, что сказать (а такое со мной случается нечасто). - Люси? – говорю я, уже не сдерживая улыбки. И она спрашивает в ответ с той же утвердительной интонацией: - Урри?