Счастливое лето мистера Урри

А потом в кабачке, где гудел контрабас, Недовольно ворча на визгливые скрипки, Пили огненный спирт и запененный квас И друг другу сквозь дым посылали улыбки. И смеялись они, понимая друг друга, Гангстер Урри и нежная леди Люси. )(Арсений Несмелов – почти - Перестрелка началась из-за милой леди? – спрашиваю я, улыбаясь уже во всю. - Нет, что вы, - негромко смеется она в ответ с явным облегчением – мне даже странно, что ее не пугает мой раггерский вид и решительность, с которой я запихнул ее в машину. – Вам известно мое имя? - А как же! Кто же не знает имя восходящей звезды Теймерского университета? - За «восходящую» спасибо, - говорит она. – Я, знаете ли, старовата для такого определения. - Стареет все, - говорю я, - даже коньяк. Потому старый коньяк такой дорогой. Она снова смеется. - А теперь можно встречный вопрос? – спрашиваю я. - Конечно. - А откуда вы знаете меня? - Да кто же вас не знает? – мягко говорит она (представляю, как округляются в этот момент мои глаза) и тут же, словно заметив мое смятение, добавляет: - Я позировала вашему отцу. Конечно, как я об этом не подумал? Ну и кто же из нас профессиональный шпион? - Я должна поблагодарить вас, - говорит она. – Ведь если бы вы не… - Ерунда. Но теперь вы должны мне ужин. Угощаете вы, плачу я. - Идет, - говорит она, чуть помедлив. – Спасибо. - Не за что. Это вы делаете мне приятно. Она такая веселая и мягкая и смотрит на меня с таким теплом, что мне становится невыразимо хорошо. Я готов не все – только бы это длилось как можно дольше. Я уже знаю, куда повезу ее. Ни «Пьяный герцог», ни «Роза богемы» не подходят для такой девушки. «Alma Mater» рядом с университетом отпадает сразу: она наверняка знает там меню наизусть, да и светиться перед учеными коллегами в компании такого типа… Весь путь до «Буржуа» мы проделываем молча, и я совершенно не испытываю при этом неловкости. Готов поручиться, что и она тоже. Она не болтает, не пытается заполнить паузу, не дает мне понять, что я обязан развлекать ее. Ей хорошо в этом молчании, в этом покое, в этой ее бездонной, почти пугающей глубине. Я чувствую эту глубину, и у меня сладко замирает сердце. Я так хочу узнать, какая она – в любви, в танце, во сне. Там, в этом молчании, таится столько пока не открытых возможностей… У «Буржуа» я помогаю ей выйти из машины. В холле, строгом и одновременно причудливом (шеф оценил бы: модерн, что ли?) она осматривает себя в высоком зеркале. И я только сейчас по-настоящему замечаю, как она одета: строгое летнее пальто цвета хаки – нарочито-тусклые, словно состаренные пуговицы застегнуты – все, никаких шансов для нахальных взглядов, но стоит ей двинуться с места – и полы внизу распахиваются, открывая безупречно стройные ножки – там, где должна, по логике, быть последняя пуговица, ее нет вовсе (и не запланировано). В разрезе видна юбочка-трафарет из тончайшей черной кожи – с ума сойти, какая красота; и опять – черный подъюбник заканчивается чуть выше светлых коленей – ни грамма вульгарности, только нежная игривость, спрятанная за строгостью. Светлая кожа за сложным ажурным узором – и я чувствую, как мое сердце тихо ахает и замирает. И ботинки – того же цвета хаки, маленькие ботинки на высоких каблуках; носки закрывают изогнутые по ноге пластины из серебристого металла; тугая шнуровка плотно охватывает подъемистую ножку. Чудо что за барышня: на первый взгляд – застегнутая наглухо ученая дива, а если присмотреться – просто солнечный зайчик, игриво прыгающий с металла на кожу, с кожи – на шелк, с шелка – опять на металл. Смешная девочка… Люси посмотрела на себя в зеркало и слегка вздрогнула, увидев у себя за спиной стройного молодого мужчину в черном. В его темных глазах была чарующая ночь, полная ветра, пьянящего запаха далеких костров и разнотравья, и Люси впервые за много дней почувствовала себя неимоверно, несказанно живой, до краев наполненной жизнью. На миг ей стало страшно, словно она собиралась переступить границу дозволенного (да так оно и было), но она тут же прогнала это чувство. «Смелее, ты ведь этого так хотела», - сказала она себе и, поймав в зеркале лукавый, пристальный до дерзости взгляд темных кошачьих глаз, улыбнулась Урри. К вечеру в «Буржуа» собралось немало народу. К счастью, мне удалось захватить уютный столик с маленькими диванами в самом углу. Люси быстро определилась с выбором. Я попросил ее не скромничать, и она снова улыбнулась и ласково, хорошо посмотрела на меня. Удивительно. Она не ломалась, не пыталась произвести на меня впечатление, не старалась понравиться. Она просто была. И этого мне было достаточно. Сейчас я думаю: что я чувствовал в те минуты? Хотел ли я ее, как других? Не знаю. Я хотел быть с ней. Вы знаете, как болит заживающая рана? Тяжелая рана, когда ты все еще слаб, но уже выздоравливаешь? Это неотступная, а иногда и сильная, но благодатная боль. Она как будто напоминает тебе, что ты жив, что ты во власти сил, которые неизмеримо больше тебя, а значит, ни бояться, ни загадывать не надо. Вот, примерно, что я ощущал в те минуты, сидя напротив Люси. Я уже знал, что ее мягкость таит в себе силу, что внешность пышечки обманчива (стоит только посмотреть ей в глаза), что легко с ней не будет, что, может статься, весь мой пыл – ничто по сравнению с ее глубиной, но уйти, отказаться от нее – значило упустить ВОЗМОЖНОСТЬ. А еще я понял и старых профессоров, так любивших приглашать ее в свои компании, и дурака негоцианта, не потянувшего жизни с ней. Она, мягкая и теплая, была, тем не менее, вызовом. И я принял это вызов. Я предложил ей выпить (я-то, конечно, не собирался лакать спиртное – мне ведь надо было еще садиться за руль и предстать трезвым пред ясны очи «коллег»), а вот ей просто необходимо было расслабиться после пережитого. И она, к моей радости, снова не стала ломаться. Я посоветовал ей «Клюковку» - новинку из России, и она охотно согласилась. Форменное извращение, но смотрится неплохо: изящная рюмочка, по краям, словно изморозью, покрытая крупинками сахара, а внутри – холодная водка с клюквенным соком. Да и на вкус великолепно. Люси пригубила чудесный напиток и зажмурилась от удовольствия. - Ну как? - Упоительно, - промурлыкала она. Люси отставила рюмку, и я невольно посмотрел на ее руки. Маленькие, белые, красивой удлиненной формы и вместе с тем мягкие на вид, с полной детской складочкой чуть выше запястья… Я подумал, что никогда и ни у кого не видел таких красивых рук. И я сказал ей об этом. Она улыбнулась, посмотрела на свои пальцы. - Да ну? - Ну да. Такие, наверное, были у Венеры Милосской. - Ага, - прыснула Люси. – Вот ей их и оттяпали. - Ну так она же статуя, а вы… вы – совсем другое дело. И вновь от этого произнесенного мною самим слова – «статуя» - повеяло холодом. Но только сейчас он не пробрал меня до костей, а лишь слегка коснулся кожи – как почти незаметный сквозняк. И снова у меня появилось странное, головокружительное чувство нереальности всего, что не было связано с ней. А с ней до сих пор не была связана вся моя жизнь. И еще. С ней я забыл, что я гангстер. Вернее, в те минуты это не имело значения. Во мне как будто пробудились к жизни все неиспользованные, неосознанные возможности. Как будто до сих пор я не знал, не ощущал, не чувствовал себя. И не важно было, захочет ли она остаться со мной, если узнает… Потому что я встретил ее, и теперь она всегда будет во мне, где бы я ни был. Как-то совершенно незаметно и естественно мы перешли на «ты». - Мне нравится здесь, - сказала Люси. – Так уютно. Вот как полезно, оказывается, иногда попадать в перестрелки. - Хочешь, я завтра организую еще одну? – спросил я. - Зачем? - Чтобы сходить с тобой еще куда-нибудь. Куда ты хочешь? - Не знаю… - замялась (впервые за весь вечер) Люси. И на миг стала той сдержанной, слишком хорошо воспитанной университетской девочкой, какой казалась внешне. «Боже мой, - кричал я про себя. – Милая, ну что же ты?! Тебе ведь хорошо со мной? Или нет? Неужели я ошибся?» От последней мысли меня охватила такая паника, словно я все еще мчался по темной трассе с проклятым чемоданом за спиной и вдруг услышал сзади вой милицейской сирены. Что, если она скажет «нет»? - Знаешь, - сказала Люси, вскидывая на меня смеющиеся глаза. – В Теймере много таких заведений, куда девушка не может пойти одна. Понимаешь? Еще бы! Чтоб я да не понял? - Ну вот. А я пишу сейчас на эту тему, - она пытливо посмотрела на меня. Неужели проверяет, как я к этому отношусь? Родная, да пиши о чем хочешь, делай что хочешь, только позволь быть рядом! - А почему ты думаешь, что я знаю такие заведения? – как можно мягче и игривее спрашиваю я. - Я не думаю, - улыбается Люси. – Я знаю. И вдруг добавляет без улыбки: - Урри, помоги мне, пожалуйста. Ее серо-голубые, теплые и умные глаза смотрят на меня прямо, серьезно и проницательно. И мое сердце ухает и проваливается куда-то. Я задыхаюсь от небывалой, немыслимой нежности. Не знаю, что бы я сделал сейчас, если бы не власть этих обезоруживающих глаз. Похитил бы ее, увез бы туда, где никто и никогда нас не нашел бы. Перегрыз бы глотку любому, кто только посмотрит на нее. Я не понимал, красавица она или «синий чулок», простушка или кокетка. Я просто хотел быть с ней – и все. Когда мы вышли из «Буржуа», уже стемнело. Мы сделали всего несколько шагов по мостовой, и Люси тихо ахнула – между старинных камней плескалась вода. Уличная колонка плевалась водой. - Ого, придется попрыгать, - сказала Люси, высматривая в сумерках удобный камешек. - А, ерунда, - сказал я и легко подхватил ее на руки. От неожиданности она тихо вскрикнула и обхватила меня руками за шею. Она была потяжелее, чем Лизи, и, наверное, чем Фанни, но я буквально опьянел от этой упоительной ноши. Те несколько минут, что я держал ее на руках… как бы это объяснить? Мир встал на место. Я как будто слился с сотнями давно умерших мужчин, умыкавших своих возлюбленных, тайно венчавшихся с ними в далеких горных церквях, чтобы счастливо жить в замках и лачугах или принять страдания и смерть за свою беспримерную дерзость. И ради этого стоило жить. - Спасибо, - выдохнула Люси, одергивая юбочку-трафарет, когда я опустил ее на землю. Глаза ее сияли. - Ну что, домой? – спросил я, когда мы устроились в машине. - Ты знаешь, где я живу? - Но ты же мне покажешь? Люси улыбнулась. Она жила в Новом Теймере, довольно далеко от нашего с папой дома, но я быстро прикинул, как в следующий раз срезать путь. Я должен был еще вернуть машину, да и папа уже заждался (хорошо, что с ним госпожа Доуз), но уезжать не хотелось. Да и она не спешила уходить. Мы стояли на тихой улице, а вокруг дышали и бесшумно двигались причудливые тени. И она была совсем близко – ароматная, мягкая, невозможная моя девочка. Я сказал, что приеду завтра, и она послушно кивнула. Господи, каким неимоверным счастьем был для меня этот мягкий кивок! Она ведь могла, в самом деле могла выбирать. Неужели она выбрала меня? Наконец мы распрощались. Я задержал ее мягкую, ласковую руку в своей, а она обернулась на пороге своего дома и снова хорошо, весело взглянула на меня. И, может быть, мне показалось, но я почему-то думаю, что нет, - она не пошла в дом, а замерла за высоким окном у входной двери и все еще стояла там, пока я разворачивал машину. Я на всякий случай мигнул фарами и погнал автомобиль в теплую ночь. Свет фар скользнул по живой изгороди напротив. Машина остановилась у дома. Люси оторвалась от посеребренного луной окна и поспешно толкнула дверь. - Привет, - сказал Несравненный, когда она устроилась рядом с ним на сиденье. – А ты как всегда – уже готова ехать, не возишься, не заставляешь дергаться. - Для тебя стараюсь, - вяло ответила Люси. - Чем занималась? - Писала немного. - Очередной роман? - Можно и так сказать. Несравненный молча нажал на газ. Машина тронулась. Люси молчала. - О чем ты думаешь? – спросил Несравненный. - Да так, ни о чем… - Наверное, о своем зубастом гангстере. - Зубастый гангстер, - помолчав, проговорила Люси – так, будто Несравненного не было рядом. – Amatus nobis quantum amabitur nulla. - Так, и что это значит? – насторожился Несравненный. - «Хоронили шефа – три баяна порвали», - невозмутимо объяснила Люси. - Мудреная ты, доцентша, - хмыкнул Несравненный. – Слова в простоте не скажешь. Дай-ка мне сигареты, там, в бардачке.