Любимый КириБаку

— Прекрати себя так вести, — рычит сквозь зубы Бакуго. — Как? — Эйджиро улыбается. — Прекрати делать вид, что тебе не больно, — у Кацуки если не глаза, то душа рыдает, его губы часто дрожат, но Киришима никогда не увидит на его глазах слез. Он так решил. — Ты лежишь здесь и умираешь, и смеешь улыбаться? Тебе весело, придурок? Киришимины губы расплываются в улыбке. Ему чертовски больно, ему страшно за то, что завтра для него больше никогда не наступит, ему до дрожи страшно, что станет с Кацуки после его смерти. Что с ним будет, когда Эйджиро уйдет? Сможет ли он жить дальше? — Иди поешь, — Киришима предпочитает игнорировать слова Бакуго, чтобы не поднимать ссору. — Никуда я не уйду! — кричит Бакуго, поднимаясь со стула. Он шагает по комнате. Киришима, хмурясь, наблюдает за ним. — Кацу, прекращай, — просит Киришима, опуская взгляд, — если бы я не проиграл, мы бы и не узнали. Бакуго стремительно сокращает расстояние между ними, наклоняется прямо перед носом Киришимы и произносит: — Мы и так никогда не узнаем, что пошло не так, понимаешь ты или нет?! Никогда. Киришима хмурится. Если Бакуго не прекратит, нервы точно сдадут. — Иди поешь, — через зубы цедит Киришима, и Кацуки отходит. — Слышишь? Ты здесь уже почти сутки. — Я не хочу, — Бакуго кривит губы, но назад не садится. — Кацу, прекрати это. Хватит себя мучить, — Эйджиро давит нежную улыбку, — прошу тебя. — Закрой рот. Мне пиздец как хуево от того, что ты лежишь тут, считаешь дни до своей смерти с удовлетворенным лицом. Я не хочу, чтобы ты уходил, почему ты теперь хочешь, чтобы я ушел?! Я противен тебе? Скажи мне честно, — Бакуго больше не поворачивается лицом к Эйджиро. — Ты ведь знал? Знал с самого начала, что болен, верно? — Я не знал, — отвечает Киришима. — Ври мне сколько хочешь… — Бакуго выходит из палаты, оставив Эйджиро наедине со своими мыслями. Да, Киришима знал. С самого начала знал. Эйджиро согнулся вдвое, пытаясь удержать слезы. Ему было больно. Держать лицо перед Бакуго было тяжело, выдерживать его напор тоже. Кацуки волнуется и переживает, Киришима понимает это, но он сам боится и беспокоится. Ему не хочется умирать. Он всегда плевал на сроки врачей и никогда не относился к этому серьёзно, мол, все примерно и все неточно. Но сейчас, когда заболело посреди битвы под обезболивающим, Эйджиро едва не слег прямо на поле боя, сквозь безумную боль продолжая сражаться. Он испугался, что умирает. Все перед глазами закружилось, никого, кроме гражданских рядом не было. Никто не понимал, что происходит. Киришиме не хватало воздуха, не хватало сил, чтобы снова подняться, когда злодей повалил его на спину, вызвав еще большую волну боли, которая захлестнула Киришиму с головой. Он заплакал как маленький ребенок. От невыносимой боли. Закричал беспомощным криком, не двигаясь больше. Потому что не мог. Потому что сил не было. Потому что противник придавил своим весом. Потому что в нем ничего не осталось, кроме невыносимой и нестерпимой боли. Мина звонила, сказала, приедет вместе с Мидорией и Ураракой. Эйджиро будет приятно, если они, каждый день трудящиеся до седьмого пота, спустятся к нему. Киришима считает, что он не сильнее никого. И все сильнее его. Таков был Эйджиро. И даже сейчас, когда общественность узнает о его болезни, он слабее всех. Он уязвимее. Эйджиро жмурится, дышит часто и думает, сколько же еще он протянет. Сроков врачи не говорили, да, если честно, Киришима и не хотел знать. Очевидно, мало. Слишком мало, чтобы сообщать. Он умрет в ближайшем будущем. Это пугало, это било обухом по голове, в ушах от этой мысли звенело колоколами. Капельница вроде с обезболивающим, а вроде и не помогает, замечает Эйджиро. В палату вваливается Мидория с пакетом, вслед за ним Мина и Урарака. Бакуго еще не вернулся — наверное, ест. — Привет, Кири-и-и! — Ашидо бросается на него с удушающими объятиями, и это то, что ему сейчас нужно. — Привет, ребята, — Киришима улыбается, снова через силу. — Хэй, не расстраивайся ты так, сейчас и не такие болезни лечат, — губы Очако сияют доброй улыбкой, но глаза покрасневшие и без макияжа, как и у Мины. Мидория кладет купленные по дороге фрукты на тумбочку и решает взять всю ношу, которую копила вся троица, на себя. — Нам жаль, мы не успели вовремя… возможно, твое положение было бы лучше… — Изуку единственный, кто не улыбается. — Все хорошо, Мидория-кун! Я сам виноват. — Че за шабаш?! — восклицает Бакуго, заходя в палату. — Привет, — здороваются девушки. Изуку кивает. Они в последнее время не очень общаются. Вряд ли этот случай их сблизит, хотя Эйджиро хотелось бы, чтобы Кацуки забыл наконец прошлое и перестал вести себя как маленький ребенок; но было также понимание, что и у Бакуго есть своя гордость, свои личные обиды и причины не общаться с Мидорией, а потому он не старался их помирить. Бакуго кривит губы, выплевывая приветствия, и хмурится. — Че пришли? — рявкает он. — Бакуго, — пытается окликнуть Эйджиро, но Кацуки и не собирается останавливаться. — Мы пришли сюда к Киришиме, а не к тебе, Бакуго-кун, — встревает Урарака, и Эйджиро садится на кровати, тревожа поврежденную спину. — Урарака-чан! — Ашидо берет Очако за локоть. — Ты думаешь, мы не знали, что происходит с Киришимой-куном? — кричит она. Эйджиро начинает ощущать на себе яростный взгляд Бакуго. Очако выговаривает ему все, что думает, но Кацуки смотрит в упор только на Киришиму. Все знали, кроме него? Киришима ему не доверяет? Почему всем он рассказал, кроме него? Все замолкают, Мидория пытается разрядить обстановку, Киришима слышит, как трещат сжатые в кулаки ладони Бакуго. Когда ему подлечат спину, его выпишут. И с Бакуго придется разговаривать насчет этого. Бакуго не отвлекает Эйджиро от общения с друзьями, сам сидит в углу и хмурится. Он не понимал. Почему так произошло. Киришима никогда ничего от него не скрывал, и он в ответ. И вот те на. Болезнь? Сказал бы раньше, что такого. Кацуки же ему почти сразу выдал свою нездоровую страсть к сладкому. Когда Мидория, Ашидо и Урарака покинули палату, Бакуго спал в том углу, где и сидел все время их пребывания. Киришима не стал его будить, и врача попросил этого не делать. Губы Эйджиро дрогнули в улыбке, глядя, как Кацуки спит, облокотившись на стену. Он узнал примерные сроки и с улыбкой закрыл глаза. Ему осталось слишком мало, чтобы что-то сказать Бакуго. Ему нельзя знать. Киришима медленно засыпает, слыша тихое дыхание Кацуки. *** — Расскажите, как это случилось, — голос тихий, он не смотрит на него. Кацуки молчит, разглядывает свои руки, до последнего не хочет ничего ему говорить. Его сюда мать отправила. — Расскажи, вам станет легче, Каччан, — Деку улыбается. Ему хочется стереть эту улыбку кулаком, но он все же решается. — Он… он умер спустя два дня после того случая. Он умер у меня на глазах, на моих руках, — Бакуго усердно тер ладони о колени, обтирая о них пот. — Он всем сказал о своей болезни, кроме меня. — Расскажешь подробнее? Кацуки опустил голову, сжал ткань брюк. Какого хрена? — Я сразу понял, что что-то не так. Я увидел, что он не может разговаривать, не отвечал на мои вопросы, смотрел в одну точку. Он лежал целый день. Он не мог встать. Я думал, он просто устал, — на брюки закапали слезы. — Я думал… черт… Мидория не торопил его, пока он вытирал глаза рукавом рубашки. — Я думал, что это просто один из плохих дней, когда ему было больно. Я хотел дать ему обезболивающее, когда он закричал, как кричат в безумном страхе, затем стал задыхаться. Я испугался, запаниковал, не знал, что делать, набрал скорую… Я звал его по имени, но он не откликался. Я кричал ему, что все хорошо. В ту же минуту он перестал дышать. Мне было страшно, что именно сейчас он сдастся. Скорая не успела. Я пытался сделать ИВЛ… черт… я не смог ему помочь… я был совершенно один, я испугался, некому было меня успокоить, я остался один. Я делал ИВЛ, пока скорая ехала. Но ничего не помогло запустить его сердце. Врачи прекратили попытки и вызвали еще одну бригаду. Он не сказал мне ничего. Мы так и не помирились. Я слишком мало времени проводил с ним, я виноват в том, что он умер так быстро… Я не попросил прощения, зная, что он болен. Я не собрался вовремя… я… бы все отдал, чтобы он жил сейчас вместо меня. Он самый светлый человек, которого я когда-либо знал. Он не должен был… Бакуго окончательно расклеился. Изуку молчал. — Почему он ушел так рано? Я ненавижу себя за это. По моей вине он ушел. Я не смог ничего сделать. Он не говорил мне, потому что боялся, что я буду винить себя? Я и так виню себя, я и так боюсь, что будет дальше. Я боюсь начинать жизнь заново. Я не хочу жить без него. Он был моим всем. Мидория тянется к нему, чтобы обнять, но Бакуго не дается, отворачивается и стирает слезы. — Я ухожу, — рявкает Бакуго, идя к выходу из квартиры. — Каччан, Киришима-кун не хотел бы, чтобы ты страдал по нему. Ему сейчас лучше. — Завали ебало, тупой Деку, ты его совсем не знал! — кричит Бакуго, обуваясь и открывая дверь. — Почему ты не можешь его отпустить? — Потому что я люблю его. Всем своим ебучим сердцем. Мидорию оглушает хлопок двери.