Любимый КириБаку

Если бы Бакуго хоть раз по-настоящему дружил, он бы вел себя иначе. И Киришима это бы понимал. Кацуки никогда не дорожил своими друзьями. И в Юэй ничего не изменилось. Он просто общался с людьми, пока они не надоедали. Ему было наплевать — вот как он всем говорил. Но на самом деле никто не смотрел дальше его слов, не видел, что на самом деле друзья — самое дорогое, что у него когда-либо было. Это было тяжело осознать даже ему самому. После громких ссор он чувствовал себя хреновее, чем когда подхватил грипп и пролежал в кровати две недели безвылазно. Можно ли сравнивать дружбу с болезнью? О да. Потому что для Бакуго это было сродни болезни. Она закрадывалась в его трепещущее сердце, разрасталась и поражала все важные органы. А когда общение прекращалось и на подкорке сознания уже выжжено «конец», все внутри будто огнем сжигало, и ноги ватные. Терявшие друзей отлично знают это ощущение пустоты. И Бакуго познал. «Ты токсичный» — единственная причина, по которой с Кацуки прекращали общение. Никто не понимал причин его поведения, не помогал ему измениться, молча осуждали за склад ума. Просто не разбирались в его душе, не пытались достучаться до добровольно запертого сердца. Бакуго ненавидит меняться, но пытается каждый день. Киришима знает. Улыбается, пусть и с той хитрецой, смеется, пусть искренне только наедине. Пусть. Киришима на все согласен. Эйджиро провел по холодной ручке двери ладонью и с измученный улыбкой повернул ее. Работа стала в тяготу после того, как Бакуго перестал геройствовать. Киришима поворачивает ручку и открывает дверь в квартиру. Тянет пряным прямо с прихожей, Эйджиро стягивает обувь и плетется сразу в спальню. Бакуго лежит на боку, даже не оборачивается, когда Эйджиро входит. Киришима вглядывается в силуэт. Дышит. Его до сих пор не покидали мысли, что Кацуки может покончить с собой. После неудачной попытки месяц назад. — Здравствуй, — здоровается тихо Киришима, стягивая рабочую одежду. — Угу, — фыркает он, разворачивается, тянется, видно, что спал. Эйджиро подходит к Кацуки, наклоняется к нему и недолго целует в губы, улыбаясь. — Ну кто мой молодец, кто приготовил ужин? — Киришима чмокает Бакуго еще раз. — Жри иди, — приказывает хриповатый голос, и Эйджиро идет на кухню. Киришима разогревает еду и слышит, как Бакуго идет по коридору. Медленно. И шумно дышит. Эйджиро опускает взгляд, закрывает глаза. Бакуго останавливается, Киришима слышит, как по паркету скрипят колесики. Кацуки никогда не умел дружить. Никогда не умел доверять никому на сто процентов. Лишь один раз. Когда его попросили, крикнули изо всех сил: «Доверься мне!» Мидория. Ему он обязан жизнью. Если бы он не закричал, Бакуго здесь бы не было. Он легко отделался. — Зачем ты встал? — Киришима подходит к нему и берет тележку с баллоном сам, мягко обнимает Бакуго за талию и помогает дойти до кухни, усаживает и наливает воды. — Я почти все время сплю… надоело… — хрипит Бакуго, и Киришима достает из микроволновки тарелку, ставит ее и возвращается за ложкой. — Тебе не надоело?.. Эйджиро снова опускает взгляд, берет ложку и садится назад. — Что не надоело? Бакуго долго смотрит в лицо жующего Киришимы, ждет, пока до него дойдет. Эйджиро смотрит с мольбой о пощаде, задерживает взгляд на трубках в его носу и смотрит, как Бакуго выжидает. Не надоело ли? Нет, Киришиме не надоело жить, видеть Бакуго каждый день. Совсем не надоело. Скажет ли он об этом? Нет. — Может, прогуляемся, после того, как я доем? — улыбка растекается по его лицу плавленым сливочным маслом. Бакуго цыкает. Он никогда не умел дружить. Ему уже двадцать шесть. Половина от полвека за плечами, куча людей повидана, куча событий промчалась. И один Бакуго. Который поменял себя во всем, кроме дружбы. — Не надоело видеть меня? — Ну так что? Куда ты хочешь пойти? В парк? — Эйджиро продолжает игнорировать слова Бакуго. Кацуки вздыхает и молчит, просто наблюдает за Киришимой и улыбается краешком губ, тяжело дышит, и у Эйджиро в груди щемит. — Куда хочешь, — отвечает он и тянет правую руку к Киришиме, чтобы убрать прядь за ухо, но Эйджиро перехватывает и переплетает пальцы, большим гладя торец чужого большого. — Выбери ты, я правда хочу, чтобы ты повеселился, — Эйджиро отталкивает от себя тарелку в сторону и тянется к Бакуго, чмокает его в губы и улыбается по-дурацки. Кацуки решает все же в парк. Сейчас там должно быть тихо и немноголюдно, можно будет насладиться тишиной и поздним пением птиц. Уже почти темнеет, когда они выходят из дома. Киришима помогает Бакуго добраться до машины, открывает ему дверь и садится на место водителя. Кацуки пристегивается и сразу же облокачивается на запертую дверь. Устал. Эйджиро решает ехать на аккумуляторе и небольшой скорости, чтобы не тревожить Бакуго. Они выезжают со двора, и тишина отдается в ушах: легкое шуршание колес и сопение Кацуки — все, что слышит Киришима. Он не трогает панели. Лишь отключает кондиционер на сидение Бакуго. Они стоят на светофоре, когда Кацуки приоткрывает глаза и оглядывается. Весь город в один миг оживился. — Соня, — улыбается Киришима, нажимая на педаль газа. — Мы выезжаем из префектуры? Зачем? Эйджиро молча улыбается. Говорить сейчас бессмысленно. Он выпрыгнет из машины на ходу. Киришима не отвечает на чей-то звонок, и Бакуго берет его телефон. В тишине он различает рассерженный вздох. — Зачем моя мать тебе звонит? — цедит он хрипло, а Киришима мрачнеет. Сказать? Сказать, что узнает, жив ли он? Сказать, что временами просит уговорить Бакуго на встречу? Сказать, что она ждет звонка? — Узнай у нее сам. И Бакуго набирает ее номер. Дорога кажется ему почему-то знакомой. — Киришима-кун? — раздается на том конце. — Бакуго у аппарата, че ты ему названиваешь? У меня тоже есть телефон, — злится Бакуго в трубку. Эйджиро на светофоре пальцами стучит по рулю и слушает разговор Бакуго. — Приехать? С какой такой стати?! — Бакуго не стесняется кричать. Эйджиро сворачивает. Мицуки на другом конце не злится, Киришима знает. Он заезжает на заправку, и Бакуго отключает звонок, начиная орать уже на Эйджиро. — Ты куда меня привез?! — Не кричи, пожалуйста, — Киришима через опущенное стекло окна протягивает купюру и улыбается, переключая аккумулятор на мотор. — Киришима, — шипит Кацуки, и Эйджиро поворачивается к нему, хмурясь. — Пожалуйста. Бакуго замолкает, явно растратив все силы на крик в трубку. Они стояли на заправке совсем рядом с парком, который находился напротив бывшего дома Бакуго. — Ты же помнишь, что… — Она ведь там? Ты знаешь, я не хочу, — Бакуго не заканчивает. — Ей тоже тяжело, она не видела тебя очень давно. — Киришима, пожалуйста, — Бакуго почти плачет, это «пожалуйста» кончается тихим, почти беззвучным хрипом. Эйджиро выезжает с заправки и едет вдоль парка, замечает место для парковки. У входа он уже видит две фигуры и чуть улыбается, отстегивает Бакуго (он уже привалился к другой стороне и открыл дверь). Кацуки вылезает, чертыхаясь, Эйджиро просит подождать, но Бакуго просто вглядывается в двух фигур, которые смотрели на них. Киришима ставит машину на сигнализацию и берет Бакуго под руку. Фигуры движутся к ним. Вся улица тихая, только цикады поют серенады. Солнце уже село, фонари желтым светом ненавязчиво напоминали о ночи, а прохладный ветер заставляет поежиться одевшихся не по погоде или загулявшихся допоздна. Звезды пылают ярче обычного, и луна какая-то особенно большая. — Братец? — Кацуки слишком долго не слышал ее голос, чтобы сейчас язвить. Она не видела его с больницы. Бакуго просто молчит, кривит губы и волнуется. Мицуки стоит, не решается подойти, глотает слезы вместе с комом в горле, прикладывает ладонь к губам, уголки которых тянутся вниз. Конни бросается к Кацуки, обнимает его всеми силами, Киришима стоит около машины, с досадой смотрит на стоящую позади Мицуки, едва сдерживающую слезы. — Иди сюда, старуха, — рявкает Бакуго и отпускает тележку с баллоном, протягивает ей руку и легонько, совсем краешками губ, улыбается. Мицуки стоит, зажимает себе рот рукой, по пальцам уже струятся слезы, и она делает шаг вперед. Эйджиро знает, что им троим слишком тяжело, чтобы что-то сейчас говорить. Он ждет, сам едва не роняя слезы на рубашку. Он знает, каково терять отца. Бакуго не успел к нему в больницу, он умер в то время, когда сам Кацуки находился в реанимации. Естественно, он винил во всем себя. Он не досмотрел, он заставил волноваться и без того больное сердце. Никто его не винил. Но этот груз, эта безумная ноша была на нем. Кацуки еще недолго прижимает их к себе, затем нахмуренно отстраняется и хмыкает, что они обе размазни. Внутри, где-то внутри, сердце Бакуго обливалось кровью смотреть на плачущих, теперь никем не защищенных, двух самых дорогих ему женщин. Он сдержался, не дал себе слабину. Заплачет дома. Нельзя при них. Мицуки зовет его домой, и Кацуки оборачивается, смотрит на Киришиму недолго. Эйджиро улыбается во все тридцать два и показывает палец вверх. Конни машет рукой, подзывая и Киришиму тоже. Он машет головой. Пусть проведет время с семьей. Когда трое скрываются в тропах парка, Киришима садится в машину, заводит ее и смотрит на брошенный телефон, на сидение, на котором сидел несколько минут назад Бакуго и думает: Бакуго Кацуки не умеет дружить. Если бы он умел, он бы вел себя иначе. Это чистая правда. Но никто не умеет любить так, как он.