Любимый КириБаку

Киришима не знал, что он нашел в этих красных, сверкающих яростью, временами безумием, глазах, чем его привлекли непослушные жесткие волосы, как этот взгляд из-под нахмурившихся бровей сумел его так захлестнуть? Эйджиро готов был отрицать все, до последнего, до последнего своего вздоха утверждать — что он не так уж часто смотрит на Бакуго, что не слишком много залипает на него на уроках. Но все мы знаем, что это в корне не так — Киришима, наш мужчина в свои пятнадцать, по уши влюбился в Кацуки Бакуго. В этом и заключалась вся суть. Влюбленность одного мальчика в другого никакая мужская политика не принимает, поэтому Эйджиро и стремился игнорировать эти чувства, намереваясь никому о них не рассказывать и считая секретом: таким, о котором вообще никому нельзя знать. Скелет в шкафу, не иначе. И хорошо бы Киришиме завести себе девчонку, да покрасивее, но юноша остановился на том, что привычкой его сердца было всегда оставаться одному — Эйджиро никогда не отрицал, что не заводил отношений и часто игнорировал свои чувства, чтобы не быть посмешищем в глазах других — многие его бывшие одноклассники раньше считали: чувства — признак мягкотелости. Но уже к концу обучения в средней школе, все внезапно обзавелись подружками да дружками, один Киришима оставался той самой белой вороной, издалека наблюдающей за происходящим с добрым, словно акульим, оскалом. Нет, Эйджиро не хотел просто завести себе девчонку, да покрасивее, он хотел, чтобы это был Бакуго Кацуки собственной персоной. Киришима слишком долго шел к тому, чтобы принять свои чувства, слишком долго ждал момента, чтобы решиться, и слишком долго чтобы окончательно сказать себе, что он может и хочет это сделать. Эйджиро не мог с собой ничего сделать. Он глазел. Пялился. Засматривался. Тупил. Разглядывал. Называйте как хотите. Киришима смотрел на Бакуго, как только представлялась возможность, и это не то, что оставалось незамеченным получателем таких взглядов. Бакуго это не всегда нравилось. Отвлекало, заставляло уши предательски гореть. Самому себе не мог признаться, почему они горели. Не мог признаться, почему он не мог злиться на эту острозубую улыбку и теплый взгляд алых глаз? Почему все будто застывает и воздух будто испаряется, словно одного его засунули в полиэтиленовый пакет и начали выкачивать воздух? Кацуки честно считал, что Эйджиро просто не хочет учиться, точно ищет способы вылететь из Юэй как пробка над Парижем. Но в глубине души, где-то под слоями вечной мерзлоты, для которой наконец настало долгожданное, то самое глобальное потепление, он понимал — Киришима смотрел не просто так. Он же учился. Гонял к Яойорозу на занятия даже, чтобы проверить точно, то ли они с Бакуго вместе готовят, тот ли материал зубрят. С Эйджиро что-то происходило. Как и с ним. Выяснить это можно лишь одним способом: поговорить. Иначе они так и будут сидеть вместе у разбитого корыта, требуя от друг друга бешеной эмоциональной проницательности. Кацуки не нравилось проигрывать даже в этом разговоре, даже ежику понятно, что он будет не из самых приятных, но ждать, пока Киришима через себя переступит и подойдет к нему с такой темой… У Бакуго не настолько длинная жизнь. Если хочешь взаимности — умей делать первые шаги. Вот как он считал. В тот день тренировки на улице отменили из-за внезапного снегопада, поэтому ученикам ничего не оставалось, как идти в спортзал без использования причуд. Разносить пристройку совершенно точно уже ни в какие ворота не лезет. И учителя это понимали. Тренировку у них должна была вести Полночь, поэтому ее упражнения были весьма специфичными. Это больше походило на парную йогу, чем на тренировку на силовые упражнения. Но тем не менее, по просьбе преподавателя все разделились на пары. Эйджиро намертво прилип к Кацуки, хотя он уже сто тысяч раз ему сказал, что встанет с ним в пару. Во время упражнений Киришима донимал того вопросами, на которые Бакуго сухо отвечал, следя за своими куда-то вечно разъежающимися во все стороны конечностями. Киришима ржал прямо над его ухом, и Бакуго постепенно закипал.  — После тренировки побазарим. Я зайду. Эйджиро кивает. Тренировка прошла по щелчку, а мозг Киришимы (существование которого конспирологически опровергал Кацуки, каждый раз доставая откуда-то шапочку из фольги) не успел адаптироваться к новости о разговоре. Тем проще — парень не успел себя накрутить. Киришима отправляется в душ, а затем в свою комнату, где у двери встречает Бакуго. Он явно ожидал. Уже с сухими волосами и в повседневной одежде. Эйджиро впустил гостя, закрыл дверь и посмотрел на него вопросительно. — Сядь и закрой свой рот, нихуя не говори, просто сиди и слушай. Киришима заткнулся на полуслове, сел, нахмурился и приобрел серьёзный вид, заставляя уши Кацуки снова краснеть. «Пиздец как мило» — бегущей строкой промелькнуло в его голове. Эйджиро просто сидит, по волосам его скатываются капли воды и падают, впитываясь в красную майку-алкоголичку. Его глазища сверкают интересом, был бы хвост — он бы им лупил, что есть сил о покрывало собственной кровати, этот шрамик, безумно милый, сейчас красноватый на бледной коже от горячей воды… — Со мной такое впервые, — начал Бакуго. — Я никогда не думал, что мое сердце когда-то захочет выпрыгнуть из груди… Киришима стал серьезным, его брови с сбритым кончиком нависли над глазами. Он слушал Кацуки внимательно, насколько умел.  — Ты мне нравишься, Киришима, — выражение лица Бакуго сменилось каким-то измученным, безумно страдающим. Он смотрел на Эйджиро с каким-то стыдом. Таким Кацуки он видел впервые. — Я знаю, что мы оба… и я знаю, что тебе это не нужно, — его тон стал серьезным. — Мне просто будет так легче. Брови Киришимы поползли вверх, а глаза засверкали удивлением. Он вскочил с кровати, протянул руку к Бакуго и с силой сжал черную футболку в кулаке, рванув на себя и останавливая полет Кацуки прямо перед своим лицом.  — Не смей говорить, что ты мне не нравишься. Ты не можешь заглянуть в мою голову, ты не знаешь, что чувствую, когда ты рядом, ты… — рычал Эйджиро сквозь зубы, но после сделал паузу. — Ты мне тоже нравишься, Бакуго. Я не могу себя понять. Но я знаю это. Бакуго схватился за шею Киришимы с задней стороны и надавил, приближая лицо его к своему, и сам подался вперед. Их губы соприкоснулись. И никто не хотел, чтобы это кончалось. В мыслях словно синхронно проскочило: «однажды ты сопроводишь меня в могилу».