Любимый КириБаку

Бакуго просто ненавидел себя за все, что он любил. Его вкусы были максимально специфичны. Даже в сексе. Ему самому было трудно признаться себе в том, что ему нравится, когда с ним не церемонятся, грубят или унижают, но не слишком. В один из дней Кацуки чуть не помер от табуна мурашек, пролетевшему по нему с бешеной скоростью, когда Киришима на кухне выкрикнул: «Да, блять, сколько можно тебя звать, ушлепок?!» В тот день они поссорились, у них был совместный выходной, и оба прокляли этот день с самого начала, когда во всем доме вырубился свет с утра, и найти ключи от щитка они не смогли до полудня, шесть часов просидев в обществе друг друга без света. Эта фраза заставила Бакуго встать и пойти на кухню, откуда кричал Эйджиро, во избежание нервного срыва бойфренда. Если сказать, что Кацуки завелся — это ничего не сказать. Он с нарочито нахмуренным лицом зашел на кухню, самодовольно приподнял бровь в недоумении. Киришима готов был испепелить его взглядом. — Че, оглох?! — Эйджиро явно был не в себе. Обычно он никогда не кричал и не использовал большую часть лексикона Бакуго, когда они ссорились. Он молча ждал, пока Кацуки начнёт умирать с голоду, потому что обитель обиженного Киришимы именно кухня. Бакуго не ответил, просто сел за стол, взял ложку и стал есть, в то время как еще одна толпа мурашек прошлась по всему его телу. Эйджиро явно раздражался еще сильнее, пока Кацуки измерял степень своей готовности к действиям по соблазнению Киришимы. Бакуго молчал. Это бесило Эйджиро больше всего. — Я чего-то видимо не понял? С каких это ебаных пор ты у нас, блять, онемел? — Киришима подошёл к месту, где сидел Кацуки и схватил его за подбородок, грубо поднимая голову. Кацуки вгляделся в лицо Эйджиро — он аж побагровел от злости. Почему он так злится? Эта была легкая, рядовая ссора. Даже не ссора — недопонимание. У них бывало такое часто. Один другого не расслышал, не понял или принял за свою монету. В этом была их особенность — они были полными противоположностями. Киришима в ярости скривил губы, рывком отпустил его подбородок и ушел в гостиную. Бакуго опустил ложку и вслушался. В гостиной что-то грохнуло, и Кацуки в ужасе поспешил туда почти бегом. Эйджиро лежал на диване лицом вниз. Бакуго улыбнулся, подошел к нему и поднял его руку, свисающую с дивана. — Прости меня? — как-то неуверенно сказал Кацуки, поглаживая большим пальцем руку Киришимы. Эйджиро вырвал ее и убрал под живот, и Бакуго нахмурился. Его самого начала злить эта ситуация. Ему хотелось здесь и сейчас. И Киришима упрямился как баран. Вот что-что, а сейчас это никакого практического смысла не имело. Кацуки положил на спину Эйджиро ладонь и с определенной силой повел ей к голове, комкая футболку и местами открывая поджарую кожу с белыми крапинками от солнечных ожогов. Он задрал ее до лопаток и затем вернул руку назад, огладил все пятнышки по контуру, с нежностью прошелся по особо крупным, затем подключил губы, чувствуя, как мышцы под кожей напряглись. — Погруби мне еще, — шепчет Бакуго, поднимаясь к лопаткам и оглаживая их сначала губами, а затем покусывая кожу, повторил еще раз свою просьбу, заставляя все тело Киришимы невольно напрячься. Эйджиро молчал, и Кацуки прекрасно понимал, что он злился, как никогда. — Погруби мне еще, — снова попросил Бакуго, наклоняясь над самым ухом Киришимы. — Пошел отсюда, — Кацуки локтем прилетело прямо под ребро. Он понимал: не время, но ни извинения, ни искреннее раскаяние тут не помогло. И видимо Эйджиро сильно обиделся. Бакуго помнил прекрасно, как Киришима обижался на него из-за пустяка около месяца. Он простил его быстро, но Кацуки со своим подростковым либидо приходилось справляться самому целый месяц. И если такая история повторялась прямо сейчас — он хотел подписать контракт на добровольную эвтаназию. Так легче, чем умирать от спермотоксикоза. Пока Бакуго корчился от боли, наглаживая чужую спину, Эйджиро думал, как бы отшить Кацуки без особых усилий. Ему не хотелось ничего, кроме того, чтобы от него все отстали. Но Бакуго и сам сдался: с недовольным "тц!" ушел в спальню. Киришима расслабился и почувствовал, как его клонило в сон. "Поспать лучше, чем слушать недовольную возню Кацуки в квартире," — подумал Эйджиро и, утыкаясь носом в подушку, закрыл глаза. Проснулся наш Красный Бунтарь от громкого стона на всю квартиру. На его спине вздрогнул кот Бум, недовольно вытягивая задние лапы. — Бля-я-а-а! — закричал Бакуго в районе кухни, и Киришима нахмуренно вслушался в образовавшуюся тишину. Кацуки возился в коридоре, между гостиной и кухней, видимо, пытался найти что-то в кладовке. Эйджиро больше не злился, и его даже не бесило то, что Бакуго посмел своим ором разбудить не только его, но и Бума, недавно спасенного им из приюта котенка. Интересная вышла история, но о ней в другой раз. — Черт! — вскрикнул Кацуки, и Киришима услышал, как что-то свалилось. Что он делал? Одному богу известно. Эйджиро услышал, как Бум мурлычит на его спине. — Бума, слазь! — Киришима согнал сонного кота и, потягиваясь, стартанул к месту происшествия. Бакуго сидел в кладовке на корточках, перебирая какие-то коробки. Он явно что-то искал. — Что делаешь? — Эйджиро больше не хотел ссориться. Не хотел больше кричать на Кацуки, и не хотел больше держать на него зла. — Тебе что? — рявкнул Бакуго, оборачиваясь. Киришима замечает на его глазах слезы. Плакал? На него видимо упало что-то тяжелое. Эйджиро присел рядом с ним, разворачивая его лицо к себе. Кацуки сделал это лицо «да ты мне никто и звать тебя никак». Киришима хорошо знал, как сбить это выражение лица. — Прости меня, я не хотел тебе грубить. Честно, — Эйджиро легонько чмокнул Бакуго в губы и нежно улыбнулся. На Кацуки это не возымело никакого действия. Он дернул шеей, освобождаясь от хватки Киришимы. — Кацу, прости меня. — Свалил отсюда! — гавкнул Бакуго, и Эйджиро встал, уходя на кухню. Киришима сел за стойку и задумался. Что Кацуки искал? Почему не простил? Почему заупрямился? Несколько часов назад он сам перед ним извинялся. Эйджиро очень плохо разбирался в людских натурах, а когда дело касалось Бакуго — Киришиме проще было ткнуть пальцем в небо, чем думать над этим не одну неделю. Он пытался, честно. Но у него мало что получалось. Эйджиро был невероятно проницателен, но в отношении Кацуки так не работало — тот был ходячей загадкой. На вид хрупкий парень женского телосложения, разве что, бедра не такие широкие, но если ему надеть майку или вовсе снять вверх — машина для убийств высшего класса. Бакуго был противоречивым человеком. И все эти противоречия Киришима не до конца улавливал пока что. Кацуки выбрался из кладовой и пошел в спальню, намеренно громко топая, проходя мимо кухни. Его явно услышал Бум, побежав за ним в спальню. Что произошло с домом и с всем миром, пока он спал — история умалчивает. — Эйджиро! — позвал Бакуго через несколько минут. И Эйджиро пошел на зов. Кацуки сидел по-турецки на кровати, отбросив телефон назад как только он вошел. О-о, Бакуго отлично подготовился. Просто прекрасно… — Извиняйся, — выпалил Кацуки. — Прости… — Нет! — прикрикнул Бакуго. Это было явно не то, что он хотел услышать. — Извиняйся. Киришима попробовал еще раз, но Кацуки снова перебил его на полуслове. Эйджиро нахмурился, а затем опустился на колени, упер лоб в пол и извинился, но Бакуго пришел в бешенство. — Как ты хочешь, чтобы я извинился? — Подойди сюда, блять! Киришима поднялся и остановился прямо перед Кацуки. Бакуго схватил его за футболку и сжал в кулак. То, что он сказал еще долго отдается эхом в голове Эйджиро. — Погруби мне еще, — вот что выпалил Кацуки, залезая одной рукой под футболку и оглаживая рельефный пресс. Киришима сначала совершенно не понял, что он имел в виду. Эйджиро нахмурился, и до него потихоньку доходило. — Ты хочешь сказать, что… — Киришима мотнул головой, явно не понимая. — Я хочу, чтобы ты поругал меня, чтобы ты обозвал меня, — голос Бакуго безумно тихий и чуть хриплый. Эйджиро чует что-то недоброе. Он бросает взгляд на тумбочку. Там стоял открытый флакончик попперса*. Кацуки сто процентов вдохнул его перед тем, как позвал Киришиму. Глаза выдали его с потрохами. — Вот что ты искал? — Эйджиро указал пальцем на флакончик. Бакуго кивнул, глянул на него из-под прикрытых век, и сказать, что Киришима завелся — ничего не сказать. Возбуждение разлилось теплым медом по всему телу, накапливаясь внизу живота: на него начали действовать пары попперса. Эйджиро прекрасно знал, какой силы этот попперс, для чего он, и где такой можно купить. Он лично покупал его для себя, когда под возмущенные крики Кацуки о том, что он всегда снизу (хотя он бы соврал, если бы сказал, что ему не нравится), Киришима случайно ляпнул, что в следующий раз будет в роли пассива. После этого, Эйджиро спрятал его в кладовке, зная, что Бакуго видел куда, потому что он попросту нужен не был — Кацуки слишком хорошо изучил все тонкости на своей шкуре и практически выбил из ладони этот флакон, даже не дав открыть его. «Я и без этой хуйни сделаю тебе приятно,» — вот что он сказал в ту ночь. И не сказать, что большую часть времени Эйджиро было больно или неприятно. Бакуго действительно знал, что делал. — Прошу, погруби мне, — Кацуки потянул Киришиму на себя, чуть отодвигаясь от края кровати и раздвигая ноги, позволяя Эйджиро упасть между них. У Бакуго великолепная растяжка, и у Киришимы был пунктик в его фетишах на это. Когда Кацуки так по-блядски раздвигал перед ним ноги, по его телу бежали мурашки, прямо как сейчас. Поцелуй и тихий стон, когда чужая рука ложится на пах. — Пожалуйста, — Бакуго вцепился ногтями в спину Эйджиро под футболкой. — Прекрати меня царапать, прекрасно знаешь, что у меня костюм… — Как у стриптезера, — смеется Кацуки, и прямо чувствует злость Киришимы. Брови Эйджиро поползли вниз. Естественно, он раздражен. Но раздражение глушило возбуждение. Киришима не очень понимал, что делает: он сорвал с Бакуго халат, потом футболку, грубо оглаживая бока и далеко не ласково их сжимая. Кацуки замер, втянув воздух, и задержал дыхание. Его ноги все еще разведены, и рукой Эйджиро опустился к паху, нарочито сильно сжимая и заставляя Бакуго простонать то ли от боли, то ли от удовольствия. То ли от всего сразу. Потом спустился вниз, сжимая яички. И у Кацуки цветные пятна перед глазами, он шумно выдыхает, негромко скуля. Вот это было действительно больно. Киришима поднялся, с силой стащил его большие пижамные штаны вместе с бельем и навис над принявшим прежнюю позу Бакуго. — Только рот открой, — Эйджиро злился уже не на костюм. А скорее на то, как Кацуки реагировал на унижения. Он ему яйца чуть не отдавил, а он смотрит на него влюбленным взглядом. — Ты глянь, какая сука, уже ноги раздвинул, — протянул Киришима, глядя на раскинутого перед собой Бакуго. Эйджиро, не прикасаясь ни к члену Кацуки, ни к яичкам, провел рукой еще немного вниз. И обнаружил плаг. Это злило. Ему безумно нравилось растягивать Бакуго, даже если он до этого делал это сам, Эйджиро все равно нравилось. А тут... Что это? Пробка? Киришима потянул и заставил Кацуки громко выдохнуть. — Рот закрой, — Эйджиро нахмурился. Бакуго накрыл свои губы ладонью и прижал. Киришима дернул пробку с красным «камнем» (конечно, это был пластик), и полностью вытащил. «А она немаленькая» — заметил Эйджиро и снова вогнал ее назад, прокручивая. Кацуки молчал, дыша как можно тише, пока Киришима игрался с пробкой, прижимая его левое колено к кровати. Видя, как парень занят своим делом, он опустил ладонь на свою грудь и потер сосок между пальцев, но сразу же получил шлепок Эйджиро по руке и тихую угрозу «не трогай». Брови Бакуго потянулись вверх, когда Киришима убрал пробку, кинув ее куда-то в сторону подушек. Эйджиро раздевался сам, и только теперь замечая, куда он кинул пробку. На кровати устроился Бум. Точнее под смятым самим же котом (а также хозяевами) одеялом. И пробка упала рядом с ним. Коту совершенно точно попперс вдыхать нельзя. Киришима повременил с шортами, откинул одеяло и взял спящего кота, словно младенца (тот даже ухом не повел), отнес в гостиную, уложил на диван и включил телевизор (так он может не услышит их голоса и не пойдет на разведку). Вернувшись, Эйджиро запер дверь на замок и оглядел Кацуки сверху вниз. Его лицо красное, взгляд будто дымкой подернутый, рука зажимает рот, вторая сжимает одеяло, ноги разведены поразительно широко. Всем видом он приглашает его. И нет причин отказаться. Киришима подошел к тумбочке, открыл ее и достал бутыль с смазкой и презервативы, оторвал один и наконец снова вернулся к Бакуго. Эйджиро дотронулся до входа, обвел его и грубо поднял Кацуки за плечи, развернул к себе спиной и заставил встать на четвереньки. Бакуго оборачивается, его взгляд вопросительный. — Мы ни разу так… — прошептал Кацуки. И получил шлепок по ягодице. — Рот закрой. Я с шлюхами не разговариваю. На промежность Киришима вылил прямо из бутыли смазку, и Бакуго сжался, заставляя парня усмехнуться. — Хочешь грубо? — этот голос сводил Кацуки с ума. Он ответил кивком. И почувствовал, как Эйджиро стал входить, крепко держась за поясницу Бакуго. Киришима не давал привыкнуть, толкая бедра, хоть и равномерно, но довольно-таки быстро. Кацуки заметался, попытался отползти — это было неприятно, но Эйджиро не дал, крепко удерживая бедра Бакуго на месте. Кацуки обернулся. Попперс хоть и действовал, и достаточно хорошо, но раз было неприятно — значит что-то было не так. Киришима смотрел прямо на Бакуго, а затем посмотрел вниз. Он протолкнул свой большой палец вместе с членом. Эйджиро наклонился к нему, кладя ладонь за затылок Кацуки, и впечатал его в матрац. Руки обеспечили мягкое приземление. Киришима стал двигаться, и Бакуго укусил себя за руку, чтобы не издавать звуков. Эйджиро же двигался в нем, как хотел. От попперса член пульсировал и просил внимания сильнее, чем обычно, да и все было ярче. — Погруби мне! — простонал Кацуки, когда Киришима потянул палец вверх, оттягивая стенки, и член проехался по простате особенно ощутимо. — Я тебя до бессознательности затрахаю, если не заткнешься. Эйджиро злился, но не настолько, чтобы кричать на Бакуго матом. Он закрыл глаза, толкаясь в горячее нутро Кацуки. Сейчас ему действительно хорошо. Он ускорялся, заставляя Бакуго скулить и вертеться. — Ты такая блядь, даже молчать не можешь. Тварь, — процедил сквозь зубы Киришима, ускоряясь еще сильнее. — Нравится, когда тебя трахают как настоящую шлюху? Нравится, а?! Эйджиро ударил по ягодице, в ответ получая мычание. Он протянул руку к члену Кацуки, лаская его и потирая большим пальцем головку. — Нравится, да? Хочешь кончить? — раздается над самым ухом, и у Бакуго перед глазами все плывет. Киришима намеренно давил на простату, грубо натягивая на себя Кацуки. Он выходил полностью, а затем снова загонял до основания. Бакуго стонал: ему уже плевать хотелось на все угрозы, удары. В голове только одно — получение разрядки. Он сам руку протянул, чтобы подрочить, но Эйджиро толкается чересчур сильно и все, на что хватает Кацуки, это схватиться за одеяло и закричать имя Киришимы, ловя судороги по всему телу. Придя в себя, он смотрит под себя. Он кончил прямо на одеяло. Сил ни на что больше не осталось. Бакуго побрел в туалет, пока Эйджиро снимал презерватив и пододеяльник, который они запачкали. Когда Кацуки вернулся, то он плюхнулся на кровать, накрылся незаправленным одеялом и закрыл глаза. Потом, развернувшись, понял, что попперс так и не закрыт. Он потянулся, закрыл его и открыл окно. Киришима куда-то пропал. И пробка тоже. Бакуго трудно даже думать после такой дозы и такого секса. Эйджиро подошел, когда Кацуки уже почти уснул, тормоша и заставляя пойти в душ. Бакуго помылся «через не хочу», вернулся, снова падая на свою половину кровати. Киришима сменил белье. Глаза закрывались, он развернулся спиной к Эйджиро, чувствуя, как он пододвинулся к нему. Поцелуй в плечо и бережные объятия. — Прости меня, — прошептал Киришима, целуя заднюю часть шеи. — Все хорошо, — сказал Кацуки, вопреки ноющим синякам и заднице. Грубость, которую он так хотел, имела свои последствия. И не сказать, что Бакуго к ним не был подготовлен. Когда они оба стали проваливаться в сон, Бум заявился из ниоткуда и с мурлыканием забрался между ними, вытягивая задние лапы и прислоняясь животом к Кацуки, а спиной к Эйджиро, а передние по-хозяйски упирая в плечо Бакуго. Последнее, о чем подумал Кацуки, было: «Надо выкинуть этот ебанный попперс».