Любимый КириБаку

У Киришимы серьезные проблемы с самооценкой. Бакуго не сразу это замечает. Когда он предложил Эйджиро, ну, чисто по-мужски, за игрой в Animal Crossing* (верх мужественности) встречаться, ибо ну целоваться и обниматься как-то уже совсем не по-братски, Киришима сразу же ответил отказом. Сразу же. Кацуки подумал, что для него это слишком не мужественно, и не придал этому большого значения. Эйджиро не избегал его даже. Это просто был вопрос, на который он всегда отвечал отказом. Когда Бакуго пытается разобраться в этом — Киришима не дает. Отвлекает его любыми способами, меняет темы. И Кацуки не слишком хочется доставлять дискомфорт Эйджиро, поэтому отвязывается, хотя интерес не пропадает. Каждый раз, когда Бакуго проявляет интерес к отказу, к частым «господи, я такой дурак» за домашкой, к «я плетусь позади», к отросшим корням, которые Киришима уже которую неделю «забывает» осветлить и закрасить, Эйджиро отмахивается. Однажды до Кацуки доходит. Это случается после небольшой ссоры. Прямо перед сном. Он заводит будильник на час раньше и ложится спать. Киришима сто процентов проспит, так что волноваться не о чем. Утром, примерно в пять, он поднимается, смотрит на горящий рассвет, наскоро одевается, хватает телефон, наушники, и спускается вниз. Сегодня его пробежка будет чуть дольше. И чуть приятнее для самого Бакуго. Когда он возвращается, то пихает Эйджиро в бок, чтобы тот вставал и пиздовал на пробежку, и идет в душ. Они вместе собираются на занятия, после того, как Киришима освежился под прохладным душем, и идут в главное здание, уже разговаривая, как всегда. Кацуки ловит себя на мысли, что Эйджиро забыл про их ссору, и благодарит всех божеств за это. Ему не нравится хмурый и тухлый Киришима после их ссор. Бакуго никогда так быстро ни перед кем не извинялся. Кроме него. Занятия проходят в штатном режиме и даже без происшествий. Кацуки никого не убивает и, слава богу, Эйджиро не тупит на матеше и не грустит за низкий балл на проверочных, просто с рыком цедит «я должен стараться лучше». Бакуго улыбается, прикрывая губы рукой, упершись в парту. Киришима слишком мило огорчается. Зато на тренировке валит Мину и улыбается, как акула, а она хохочет. Глаз положила? Да нет. Она видела его без краски, нет. И знает же, что Эйджиро принадлежит Кацуки. О да, Бакуго нравится звать его своим. Эта концентрированная мужественность может принадлежать только ему. И никому другому. После занятий они идут в общежитие, и Кацуки предвкушает отличный вечер. — Пошли в душевую, — хмыкает Бакуго. — Зачем? — Киришима смотрит на него из-под своего Nintendo*. Он увлеченно во что-то гамает. — Если ты сейчас не можешь, то все ок, — уверяет Кацуки, но видит, как Эйджиро сосредоточенно сохраняется, и улыбается. — Могу. А зачем? — Киришима наконец обращает внимание на пакет в руках Бакуго. — Что там? Кацуки фыркает, тянет руку в пакет и достает краску для волос. — Мне пришлось нехило попотеть, чтобы вспомнить краску, которой ты пользуешься, — улыбается Бакуго. — Осветлитель я тоже взял. Погнали. Мне не нравятся твои корни, малыш! Эйджиро чуть не хватает инфаркт от этого «малыш», и следует за Кацуки, как песик, которому показали косточку. — Бакуго, зачем? — спрашивает Киришима, когда он садится напротив большого зеркала в пустой душевой, а Бакуго разбавляет осветлитель. — Я же сказал, что мне не нравятся твои корни. — Но… почему ты просто не отдал это мне? — непонимающе вопрошает Эйджиро. — Потому что я больше не хочу слышать, какой ты плохой, Киришима, — Бакуго оборачивается на сидящего смирно Киришиму. Взгляд Кацуки почти что нежный. — Мне хуево, потому что ты себя загоняешь, я не хочу, чтобы ты так делал, — голос Бакуго вкрадчив, спокоен и звучит тихо, едва слышно. Ему тоже тяжело говорить такое. — Если ты не хочешь, чтобы я красил тебя… — Все хорошо! Позаботься обо мне! — выкрикивает Эйджиро, жмуря глаза. Кацуки смеется, берет миску, в которой он разводил осветлитель, и кисть, затем начинает наносить на волосы голубоватую смесь. — Бакуго, прости, что тебе приходится меня слушать. — Если тебе легче так, неважно, тяжело ли мне это слушать. Я знаю, что твоя самооценка поднялась и сбросилась с крыши, — Бакуго усиленно пытается сосредоточиться на своих руках. — Но для меня ты самый красивый. Даже с этими корнями. Даже если ты считаешь, что это не так. Киришима улыбается и тает от этих слов. Их говорит ему самый хмурый человек курса так нежно, что самому плавиться в нежную лужицу — благое дело. — Кстати, почему ты всегда отказываешься? Когда я предлагаю встречаться, — Кацуки фыркает, рывками прокрашивая волосы, затем тонкой частью кисти (обратной стороной) отделяет еще прядь, сбрасывает на уже осветленную сторону и наносит смесь уже на чистую, пока, сторону. В душевую не вовремя входит Мидория, чтобы забрать сохнущие полотенца, и Бакуго проклинает все в этом мире. Деку, полотенца, общие душевые! — Привет, Мидория-кун, — приветствует Эйджиро. — Привет, Киришима-кун, Каччан, — Изуку останавливается, смотрит, осознает. А вот и бровки вверх поползли. Он прощается кивком и несется к лифтам. Видимо, опасаясь, что начался апокалипсис. Раз Кацуки притронулся хоть к чьим-то волосам. — Киришима? — Бакуго смотрит прямо в зеркало. Киришима переводит на него взгляд, полный какой-то печали. — Я тебя не достоин, — Эйджиро закрывает глаза, чтобы не видеть исказившегося лица Кацуки. Бакуго прямо сейчас хочет ударить Киришиму: он понимает — это может быть возрастным, может, детская травма. Эйджиро ничего о себе не говорил. — Не смей так говорить, услышу — закопаю за общежитием, понял? — рычит Кацуки, снова перебрасывая прядь и водя по ней кистью. Он, на самом деле не знает, что говорить. Он не умел подбирать нужные слова, не умел утешать людей. А Киришиму тем более. Говорить, что думает? Не лучшая сейчас затея. Но продолжать молчать — еще хуже. Говорить метафорами — может принять на свой счет. — Дай руку, — Бакуго стаскивает перчатку другой рукой и ей же берет кисть. Эйджиро протягивает ему руку. Их пальцы переплетаются. Кацуки вслушивается в тишину. Что сказать, чтобы не оттолкнуть? Не обидеть? — Не будь так строг к себе. Ты станешь лучше, чем ты есть сейчас. Я люблю тебя таким, какой ты есть. Со всеми твоими загонами, хоть они мне и не нравятся, со всеми твоими недостатками. Если я люблю тебя, если я принимаю тебя таким, какой ты есть — ты меня достоин. Мы сами друг друга выбрали, и ты сам дал себе волю в этом, понимаешь? Сам сделал свой выбор. И каждый раз выбираешь один и тот же путь. Всегда отказываешься. Ты боишься меня? Или серьезных отношений? Киришима открывает глаза и задумывается, пока Бакуго правой рукой (которая все еще была в перчатке) стал распределять смесь. Передержат — волосы отвалятся. — Не думаешь, что это замкнутый круг? Ты ненавидишь себя, отказываешься от того, чего хочешь на самом деле, а затем пускаешь это по кругу. От твоего «да» не изменится почти ничего, — большой палец Кацуки стал гладить руку Эйджиро. — Я просто буду знать, что ты готов, хорошо? Скажи мне «да», когда будешь готов. До тех пор я всегда буду рядом. — Зачем? — Киришима сосредоточенно смотрит в глаза Бакуго, и тот смотрит в ответ. — Потому что я люблю тебя, — Кацуки чуть улыбается. Самым краешком губ. И его взгляд будто становится более нежным. — Давай закончим хотя бы с осветлением, у меня ноги, блять, затекли! Эйджиро смеется, отпускает его руку, и они больше не отвлекаются на разговоры. Бакуго достаточно быстро заканчивает с осветлителем, они сидят рядом и ждут. Киришима все пытается разговорить Кацуки снова, но он не поддается, тупит в телефон, пока таймер не пиликает, и Бакуго снимает всю пену, в которую превратился осветлитель, и гонит Эйджиро мыть голову. Но выясняется, что он даже не видит, где остатки. И Кацуки приходится ему помочь. Они несколько раз мылят голову, смывают, а затем идут красить корни. Киришима снова пытается разболтать Бакуго, но снова безуспешно. Он догадывается, что Кацуки и так уже слишком много сказал, буквально взял да вырвал себе грудину, раскромсал ребра и дал посмотреть на свое трепещущее сердце. Кацуки не часто говорил то, что действительно думал, и так ему было проще, проще все самому переживать, никого не втягивать. И когда он говорил то, что на душе, а не в голове, то чувствовал себя неправильно, подолгу молчал и затыкал себя, чтобы снова не сказать лишнего. У Бакуго тоже проблемы, он с ними борется. Прямо сейчас. Эйджиро заставляет его говорить, не бояться, потому что заставил поверить, что он никогда не расскажет никому и ни о чем. И все, что было между ними — навсегда так и останется. Между ними. Даже Мина не может вытрясти из этой балаболки ни слова о Кацуки. Когда они заканчивают, Бакуго абсолютно точно доволен результатом — Киришима снова такой, будто ему только что кровь на голову вылили. Еще и пахнет бакуговским кондиционером — его закончился в тот момент, когда Кацуки собирается его выдавить на ладонь. Они топают в комнаты. Эйджиро падает на кровать, даже не притрагивается к своему телефону или приставке. Он молча лежит, думает над тем, что ему Бакуго сказал. Он ведь прав — так считает Киришима. Эйджиро улыбается, думая об этом «потому что я люблю тебя», потом задумывается о том, как же Кацуки не любит выражать свои чувства, о его неразговорчивости после и складывает две детали в картинку. Ему не единственному хреново сейчас. Киришима поднимается, широкими шагами преодолевает путь до двери, шмыгает в комнату Бакуго. Спит. Нет, он не ложится так рано, всего шесть! Эйджиро тихо подходит к Кацуки, замечает в его ушах наушники. Просто слушает музыку. Киришима слегка касается плеча Бакуго. — Господи спаси! — кричит Кацуки, открывая глаза и выдергивая наушники. — Ты что, охуел, Киришима, блять?! Ебанутый! Бакуго пытается нормализовать сбитое дыхание, пока Эйджиро пытается объясниться и извиниться. — Какого хрена ты творишь? — выдыхает Кацуки. Эйджиро даже в полумраке замечает, как горят щеки у Бакуго. Видимо, сильно напуган… или? — Все хорошо? — Киришима протягивает руку к нему, но тот отмахивается. — Прости. Я не хотел. — Я думал, я умру, идиота кусок! — шипит Кацуки. Он садится по-турецки и несколько раз проводит по волосам, чтобы успокоиться. — Зачем ты пришел? — Я подумал… что тебе нехорошо, ты не разговаривал, я подумал, что тебе плохо. — Я говорил, почему мне плохо, — цыкает Бакуго. — Я знаю, прости меня! Я заставил говорить тебя это, прошу, прости меня! — Эйджиро складывает руки в молитвенном жесте и жмурится. — Прекрати это, — рявкает Кацуки, пытаясь опустить его руки. — Киришима, хватит. Я не злюсь, и я не обижаюсь. Киришима опускает руки и переплетает свои пальцы с пальцами Бакуго. Плечи Кацуки опускаются, и он подается вперед, опускает голову и позволяет его обнять. — Я не железный, я тоже устаю, и в этом нет твоей, блять, вины… — шепчет Бакуго. — Мне тоже иногда нужны такие же слова, которые я тебе говорил. Солги, что я тебе нужен, солги, что любишь меня. — Я не буду тебе лгать. Эйджиро прижимает к себе Кацуки, аккуратно садится на кровать и замирает. На его шорты капают слезы. Киришима часто дышит, смотрит на дрожащие плечи Бакуго, и не знает, что сказать, как подбодрить его. — Я тебе не нужен, я знаю это. Я, черт возьми, знаю, — хрипит Кацуки, цепляясь за футболку на спине Эйджиро. — Не утверждай, я такого никогда не говорил, — Киришима продолжает успокаивающе гладить спину Бакуго. — Я такого никогда не говорил. Я люблю тебя. Больше всего на этом свете. Прости, что тебе приходится переступать через свои принципы ради меня. Прости. Я буду извиняться. Потому что ты страдаешь из-за меня. Кацуки выпрямляет спину, кладет подбородок на плечо Эйджиро и судорожно выдыхает. Когда он успел потерять баланс до того, что едва дышать не смог? Надо взять себя в руки. Киришима чуть разворачивается и невесомо целует его в шею, наглаживая его спину. — Все хорошо, — утверждает Эйджиро. Бакуго улыбается, шмыгает носом и жмурится. — Ты в порядке? Кацуки угукает. Киришима выводит какие-то узоры, какие-то, может быть, слова на его спине. — Бакуго, я не знаю, получится ли у нас, смогу ли я понимать тебя лучше, сможем ли мы вместе стать лучше, но… Да. Давай попробуем? Бакуго отрывается от плеча Эйджиро, смотрит в чужие глаза. — Да? — Да.